Одержимость

Дождь хлестал по ржавым контейнерам, загоняя ночной воздух в бетонные щели. Вспышка молнии на долю секунды выхватила из темноты две фигуры на крыше заброшенного склада. Одна стояла, пошатываясь, прижимая раздробленную руку к груди, вторая приближалась, волоча за собой лужу крови, смешанной с водой. Бакуго Кацуки улыбался. Улыбка была широкой, почти детской, если бы не разбитая губа и кровавая дорожка, стекающая из уголка рта на подбородок. В правой руке он сжимал оторванный рукав своего геройского костюма, которым наспех перетянул бедро — глубокий порез от лезвия, которое Деку всё-таки сумел вогнать ему в ногу. Но боль лишь подхлёстывала его, делая мир ярче, чётче, громче. — И это всё, Деку? — голос Бакуго прозвучал хрипло, почти ласково. — Ты столько лет твердил, что спасешь меня. Что не дашь мне упасть. А сам загнал нас обоих сюда. Изуку Мидория — или то, что от него осталось — поднял голову. Левый глаз заплыл сплошным багровым отеком, правая рука висела плетью, переломанная в двух местах, из-под ногтей сочилась кровь. Он попытался активировать Один За Всех, но по венам пробежала лишь сухая, болезненная искра. Последний заряд он потратил десять минут назад, когда попытался пробить грудь Каччану насквозь. Промахнулся на сантиметр. — Я... не хотел этого, — прошептал Изуку, сплевывая сгусток крови. Зубы окрасились красным. — Ты же знаешь, Каччан. Я никогда... — Заткнись. — Бакуго сделал шаг вперед, и бетон под его подошвой треснул от миниатюрного взрыва. Он больше не кричал. Крики закончились час назад, когда они крушили друг друга посреди горящего торгового центра, забыв о гражданских, забыв о героях, забыв обо всем, кроме этой гнилой, выматывающей связи, которая тянулась с детства. Теперь остался только тихий, интимный ужас. — Знаешь, что я понял? — Бакуго остановился в метре от Изуку, глядя на него сверху вниз. Капли дождя шипели, испаряясь на его разгоряченной ладони. — Ты никогда не хотел меня спасти. Ты хотел, чтобы я был твоим. Полностью. До донышка. Чтобы каждая моя мысль, каждый взгляд принадлежали тебе. Ты называл это восхищением, но это была одержимость. Изуку судорожно вдохнул. Слова Каччана били точнее, чем любой взрыв. Потому что в них была доля истины — та самая, которую он прятал глубоко внутри, зашивая в своё сердце толстыми нитками самообмана. — А ты? — тихо ответил он. — Ты ведь тоже... Кацуки. Ты мог убить меня еще в первом классе. Мог просто игнорировать. Но ты всегда возвращался. Всегда следил. Ты ломал меня, чтобы я смотрел только на тебя. Мы оба... прокляты. Бакуго моргнул. Дождевая вода стекала по его светлым волосам, смешиваясь с кровью из рассеченной брови. На мгновение в алых глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. А затем он рассмеялся — резко, лающе, безумно. — Тогда давай закончим это проклятие. Он рванулся вперед. Ладонь, полыхнувшая оранжево-золотым, врезалась Изуку в плечо — не убивая, но разворачивая, ломая ключицу с влажным, отвратительным хрустом. Изуку закричал, но крик оборвался, когда Бакуго толкнул его спиной на холодный бетон парапета, нависая сверху. Колено уперлось в грудь, ломая ребра, одно за другим, продавливая их с методичностью, от которой мутило. — Смотри на меня, — прохрипел Бакуго, наклоняясь так близко, что Изуку чувствовал жар его дыхания, смешанный с запахом горелой плоти и нитроглицерина. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты сдохнешь. Пальцы Бакуго сомкнулись на горле Изуку. Он не использовал причуду. Только грубую, животную силу. Большой палец вдавился в кадык, перекрывая доступ воздуха. Изуку захрипел, забился, здоровой рукой вцепляясь в запястье Бакуго, оставляя глубокие борозды ногтями. Но хватка была стальной. Влажный треск трахеи прозвучал почти мелодично. — Знаешь... — выдохнул Бакуго, надавливая сильнее, чувствуя, как под пальцами сминаются хрящи. — Я ведь правда... когда-то... Он не закончил. Свободная рука скользнула в карман разорванных штанов и вытащила небольшой предмет — старую, обгоревшую фигурку Всемогущего, которую он отобрал у Деку ещё в средней школе и так и не выбросил. Почему-то носил с собой все эти годы. Бакуго вложил фигурку в слабеющую ладонь Изуку, сжал его пальцы вокруг неё. Глаза Изуку расширились. В них заплясало что-то похожее на благодарность. А потом — боль, агония и медленно гаснущий свет. Зрачки расширились, фиксируясь на лице Бакуго, и застыли. Из приоткрытого рта вытекла тонкая струйка крови, смешиваясь с дождём. Бакуго не разжимал хватку ещё минуту, две, пять. Сидел на остывающем теле, чувствуя, как немеют собственные пальцы. Потом медленно разжал ладонь. На шее Изуку остался четкий, багрово-фиолетовый отпечаток — идеальный слепок его ладони. Как клеймо. Он поднялся. Нога соскользнула в луже крови, и Бакуго машинально глянул вниз. Вода вокруг тела стала алой, почти чёрной в свете далёких фонарей. Дождь размывал контуры, превращая Изуку в размытое пятно. Бакуго стоял над телом и ждал. Ждал облегчения. Ждал пустоты. Ждал хоть чего-то. Но внутри разгорался только холодный, бездонный ужас. Он убил единственного человека, который знал его настоящего. Единственного, кто смотрел на него не как на монстра или бога, а как на Кацуки. И теперь этот взгляд погас навсегда. Он вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая кровь. Посмотрел на свои руки — они дрожали, но не от усталости. От осознания. — Чёрт, — выдохнул Бакуго в пустоту. — Чёрт, Деку... что же я... Он не плакал. Не умел. Вместо этого он подобрал с бетона острый осколок арматуры, который вывалился из развороченной стены во время их драки. Взвесил в руке. Холодный, грубый металл. Идеально. Опустившись на колени рядом с телом, Бакуго положил голову Изуку себе на колени — нежно, почти бережно, поправил мокрые зелёные пряди, пригладил их назад. Кровь пачкала его пальцы, но он не замечал. — Я не могу без тебя, — прошептал он, наклоняясь к мёртвому уху. — Ты это знал, да? Знал с самого начала. Поэтому и позволил мне. Одним точным, сильным движением он вогнал арматуру себе в горло, чуть выше кадыка, имитируя тот же путь, которым убил Изуку. Кровь хлынула толчками, горячая и густая. Бакуго рухнул вперёд, уткнувшись лицом в грудь Деку, прямо над остановившимся сердцем. Дождь смывал их кровь в одну общую лужу, которая стекала по водостоку вниз, в темноту спящего города. Фигурка Всемогущего, выскользнувшая из мёртвых пальцев Изуку, покатилась по бетону и замерла у самого края крыши, глядя пустыми пластмассовыми глазами в небо. На утро их нашли патрульные герои. Два тела, сплетённые в последнем объятии, которое при жизни они никогда не могли себе позволить. Репортёры писали о трагической битве двух соперников, о геройской гибели. Никто не узнал правды. Никто не увидел, с какой нежностью пальцы Бакуго вцепились в лохмотья костюма Изуку. Никто не заметил выражение абсолютного, запредельного покоя на лице Деку — словно он наконец получил то, чего хотел больше всего. Вечное внимание Каччана.