Почини моё сердце.

Запах кофе и старых книг — вот как пахнет ненависть. Эллиот всегда так думал, когда переступал порог университетской библиотеки. Этот запах преследовал его повсюду в кампусе, смешиваясь с ароматом дешёвого дезодоранта из спортзала и въевшимся в стены запахом мела из аудиторий. Но именно здесь, в библиотеке, он ощущался острее всего. Может, потому что именно здесь, среди полок с фолиантами по квантовой физике и истории искусств, судьба чаще всего сталкивала его с объектом этой самой ненависти. В кармане завибрировал телефон. Опять менеджер из пиццерии. Эллиот закатил глаза и сбросил звонок, поправив лямку потрёпанного рюкзака. Телефон — старенький, с трещиной в углу экрана, но пока живой — был его единственной связью с миром, где он был не просто студентом, а Эллиотом-разносчиком пиццы, Эллиотом-который-всегда-улыбается, даже когда хочется выть от усталости. — Эй, Эл, ты идёшь? — Лукас, его друг с факультета журналистики, пихнул его локтем в бок. — У нас презентация через пятнадцать минут, а ты завис. — Иду, иду, — пробормотал Эллиот, поправляя выбившуюся прядь жёлтых волос. Он ненавидел опаздывать, но утро началось с прорыва трубы в его съёмной квартире, потом автобус попал в пробку, а теперь ещё и менеджер звонит, наверняка чтобы попросить выйти в ночную смену. День определённо не задался. Они направились к выходу из библиотеки, и Эллиот инстинктивно замедлил шаг, заметив знакомый силуэт за одним из дальних столов. Тёмно-каштановые волосы, немного взлохмаченные, сосредоточенное лицо, карие глаза, прикованные к экрану ноутбука. Седьмой. Он сидел в своём обычном углу, в наушниках, полностью отгородившись от мира. Даже одевался он обычно: тёмная толстовка, потёртые джинсы, кроссовки. Никакого пафоса, никаких брендов. Просто парень, который случайно родился в семье, оставившей ему квартиру, и имел мозги, способные зарабатывать деньги программированием. Эллиот сжал челюсти. Ненависть. Та самая, иррациональная, появившаяся из ниоткуда ещё в самом начале первого курса. Просто один взгляд на этого типа — и внутри всё закипало. Седьмой тоже его не выносил — это было ясно по тем взглядам, которые он бросал на Эллиота в коридорах. Никакой конкретной причины, никакой стычки в прошлом. Просто два человека, которые, увидев друг друга впервые, словно бы услышали, как где-то на небесах со скрипом провернулись ржавые шестерёнки судьбы, соединяя их какой-то нелепой, уродливой связью. И эта связь работала с безотказностью швейцарских часов. Если Эллиот выбирал свободную аудиторию, Седьмой обязательно заходил туда через пять минут. Если Седьмой сидел в столовой, Эллиот инстинктивно шёл именно к тому столику, пока не замечал его. Если Эллиот опаздывал на лекцию, единственное свободное место оказывалось рядом с этим шатеном. Это раздражало. Выводило из себя до скрежета зубов. — Ты опять на него уставился? — Лукас проследил за взглядом Эллиота и понимающе усмехнулся. — Слушай, я всё понимаю, но может, тебе уже просто подойти к нему и... — И что? — перебил Эллиот, заставляя себя отвернуться и ускорить шаг. — Предложить дружбу? Он меня бесит, Лу. Просто бесит. Тем, как сидит, тем, как смотрит, тем, что вечно оказывается на моём пути. — Говорят, это судьба, — философски заметил Лукас, подмигнув. — Когда двое постоянно сталкиваются, значит, Вселенная что-то планирует. — Вселенная может катиться к чёрту, — буркнул Эллиот, толкая дверь библиотеки. Они вышли в просторный атриум главного корпуса. Здесь всегда было шумно — студенты сновали туда-сюда, словно муравьи в разворошённом муравейнике. Кто-то сидел на подоконниках, кто-то пил кофе из картонных стаканчиков, кто-то судорожно дочитывал конспекты перед парами. Огромные окна заливали помещение солнечным светом, который отражался от светлого кафельного пола, создавая впечатление какой-то нереальной, стерильной картинки. — Так, мне нужно забежать к профессору Миллз и сдать эссе, — Лукас хлопнул Эллиота по плечу. — Увидимся на презентации, не опаздывай! — и исчез в толпе прежде, чем Эллиот успел что-либо ответить. Эллиот вздохнул и полез в рюкзак за телефоном. Нужно было всё-таки перезвонить менеджеру и сказать, что он не может выйти в ночную. Денег катастрофически не хватало, квартира стоила дорого, но иначе он просто свалится с ног от усталости. Пальцы привычно нашарили в кармане гладкий корпус телефона. Именно в этот момент кто-то сильно толкнул его в плечо. Удар был резким, неожиданным. От неожиданности пальцы разжались, и телефон, описав в воздухе дугу, полетел на кафельный пол. Эллиот вскрикнул, рефлекторно дёрнувшись, но было поздно. Смартфон с глухим, отвратительно-тошнотворным стуком ударился об пол. Экран погас, а по корпусу мгновенно разбежалась паутина трещин, словно в замедленной съёмке. Мелкие осколки стекла брызнули в стороны, сверкнув в солнечном свете. — Чёрт! — выдохнул кто-то рядом. Голос был знакомым. Слишком знакомым. Эллиот поднял глаза и встретился взглядом с парой карих глаз. Седьмой. Это был Седьмой. Он тоже замер, в его глазах читалось раздражение пополам с каким-то странным, секундным испугом. Его наушники сползли на шею, и из них глухо доносился ритмичный бит какой-то электронной музыки. — Ты! — выдохнул Эллиот. Голос предательски дрогнул. — Ты специально! — Я? — Седьмой нахмурился, его губы сжались в тонкую линию. — Это ты выскочил прямо на меня, залипая в свой рюкзак. Смотри, куда идёшь, а не считай ворон. Эллиот не слушал. Он уже опустился на коршуна, подхватив с пола то, что осталось от его телефона. Экран представлял собой сплошное месиво из трещин и битого стекла. Кнопки не реагировали. Телефон был мёртв. Абсолютно. В дребезги. Внутри него было всё. Номера заказчиков, список адресов на доставку, расписание смен на ближайшие две недели, заметки к экзаменам, фотографии, та дурацкая игра, в которую он рубился ночами, чтобы снять стресс... И главное — контакты. Контакты людей, с которыми он работал, с которыми учился. Восстановить их будет практически невозможно. Денег на новый телефон нет. Стипендия вся уходит на аренду, зарплата — на еду и учебники. Откладывать не получалось, каждый месяц он выходил в ноль, а иногда и в минус. Телефон был не просто вещью. Это был его инструмент выживания, его связь с работой, его способ существовать в этом мире, где он сам по себе, без поддержки, без богатых родителей, без подаренной квартиры. Первая слеза скатилась по щеке прежде, чем он успел это осознать. Просто горячая капля прожгла дорожку по коже. Эллиот зажмурился, пытаясь сдержаться, но вторая слеза уже настигла первую, а за ней третья. Плечи дрогнули. Он стоял на коленях посреди шумного атриума, посреди галдящих студентов, которые начали оборачиваться, и сжимал в руках осколки своей жизни. И плакал. Беззвучно, отчаянно, горько. Как плачут взрослые, которые уже забыли, когда позволяли себе такую роскошь в последний раз. Седьмой замер. Он ожидал чего угодно — крика, оскорблений, драки, в конце концов. Они и раньше сталкивались, обмениваясь колкостями, которые балансировали на грани откровенной грубости. Но слёз он не ожидал. Честно. Совсем. Слёзы этого... этого вечно улыбающегося, болтливого, окружённого толпой друзей желтоволосого парня выбили его из колеи сильнее любого удара. Потому что Седьмой — закрытый, нелюдимый Седьмой, который с головой погружался в код, потому что код был понятнее людей, — Седьмой знал цену вещам. Он знал, что такое, когда какая-то мелочь может оказаться не просто вещью, а ключом ко всей твоей жизни. Он вырос в семье, где деньги не были проблемой, но это не сделало его слепым. Он видел, как живут другие. И сейчас он видел перед собой не просто своего "врага". Он видел человека, который сломался. — Эй... — тихо, почти нерешительно начал Седьмой, присаживаясь рядом на корточки. Его голос утратил привычные резкие нотки. — Я не специально. Я правда не хотел. Эллиот не ответил. Он только всхлипнул, судорожно сжимая телефон. Осколок стекла впился в ладонь, но он почти не почувствовал боли. Перед глазами плыли круги от слёз, в ушах стоял шум — не от толпы вокруг, а от собственного пульса, бешено стучащего в висках. Он чувствовал себя голым, выставленным на всеобщее посмешище, слабым. И, что самое отвратительное, именно этот человек, Седьмой, видел его таким. Видел его позор, его отчаяние, его слёзы. — Уйди, — выдавил Эллиот, не поднимая глаз. Голос был хриплым, сдавленным. — Просто уйди. Оставь меня в покое. Седьмой не ушёл. Вместо этого он молча, медленно достал свой собственный телефон — последнюю модель, без единой царапины, купленную на деньги от последнего проекта. Посмотрел на него, словно взвешивая в руке. А потом неожиданно для самого себя сказал: — Я починю. Эллиот замер. Медленно, с трудом фокусируя взгляд, он поднял на Седьмого заплаканные, покрасневшие голубые глаза. В них читалось недоверие, смешанное с остатками боли и гнева. — Что? — прошептал он. — Я говорю, починю, — Седьмой проговорил это твёрже, словно убеждая не столько Эллиота, сколько себя. — Я айтишник, забыл? Или думаешь, я только сайты верстать умею? Экран заменим, данные восстановим. Это не проблема. Прекрати... плакать. Слышишь? Прекрати. Седьмой и сам не знал, почему это делает. Какая-то странная, инородная мысль пульсировала в его голове: "Я не могу видеть, как он плачет. Не могу видеть, как плачет именно он". Это противоречило всему, что он чувствовал к этому желтоволосому парню раньше. Это разрушало стройную концепцию их взаимной, "беспричинной" ненависти, превращая её во что-то сложное, запутанное, в то, с чем он не знал, как обращаться. Мир словно бы раскололся на "до" и "после" этих слёз. Эллиот молчал, переваривая услышанное. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но уже не так обильно. Он смотрел на Седьмого и не узнавал его. Где тот холодный, колючий парень, который всегда смотрел на него с плохо скрываемым презрением? Сейчас перед ним сидел кто-то другой. Кто-то с растерянным, почти виноватым лицом. И протягивал руку. Не в переносном, а в самом прямом смысле — Седьмой протянул ладонь, чтобы помочь ему подняться с холодного кафельного пола. Эллиот перевёл взгляд на протянутую руку, потом на разбитый телефон в своих дрожащих пальцах, потом снова на Седьмого. В его голове всё смешалось: ненависть, обида, унижение, странное тепло от неожиданного предложения помощи. Он чувствовал себя персонажем дурацкого романа, где сюжет прописан кем-то свыше, и этот "кто-то" явно обладает извращённым чувством юмора. Потому что другого объяснения происходящему просто не было. — Хорошо, — наконец тихо сказал Эллиот, игнорируя протянутую руку и поднимаясь самостоятельно. Ноги дрожали. Он вытер слёзы рукавом толстовки и посмотрел Седьмому прямо в глаза. Взгляд всё ещё был красным и воспалённым, но в нём снова загорался огонёк привычного упрямства. — Почини. Но если ты думаешь, что это что-то изменит... — Я ничего не думаю, — перебил Седьмой, тоже вставая и убирая руку в карман. К нему вернулась его обычная маска невозмутимости, но где-то в глубине карих глаз всё ещё пряталось что-то, чему Эллиот не мог дать названия. — Просто не хочу быть должным. Запиши мой номер... хотя, стой, не можешь же. Седьмой быстро огляделся, заметил неподалёку стойку информации, подошёл, взял оттуда клочок бумаги и ручку, черканул несколько цифр и, вернувшись, почти насильно вложил бумажку в ладонь Эллиота, стараясь не задеть осколки, застрявшие в его коже. — Мой номер. Позвонишь, когда успокоишься. Или напишешь с чужого телефона. Адрес пришлю. И... — он на мгновение замялся, подбирая слова. — Обработай руку. Стекло. Седьмой резко развернулся, нацепил наушники обратно на голову и быстрым шагом пошёл прочь, растворившись в толпе студентов так же внезапно, как и появился. Только теперь толпа вокруг Эллиота начала редеть — представление закончилось, главный актёр ушёл. Остался только разбитый телефон, записка с номером в сжатой ладони и саднящая боль от пореза. Эллиот стоял посреди атриума, чувствуя, как внутри него, словно тот самый экран телефона, что-то треснуло. Стена чистой, незамутнённой ненависти, которую он возводил почти два года, дала трещину. И он понятия не имел, что будет, когда она рухнет окончательно.