Почини моё сердце.

Квартира Седьмого пахла озоном и нагретым пластиком. Так пахнет техника, когда работает на пределе. Или когда её слишком много в одном замкнутом пространстве. Эллиот стоял на пороге, нервно теребя лямку рюкзака, и чувствовал себя абсолютно лишним. Чужим. Как микросхема, которую по ошибке вставили не в тот слот. — Проходи. Разуваться не обязательно. Седьмой даже не обернулся. Он уже шёл вглубь квартиры, стягивая толстовку через голову и оставаясь в простой чёрной футболке. Движения уверенные, хозяйские. Эллиот задержал взгляд на его спине дольше, чем следовало — просто потому, что никогда не видел Седьмого без этого вечного балахона. Оказалось, у него есть лопатки. И плечи. И они шире, чем казалось раньше. — Я и не собирался, — буркнул Эллиот, переступая порог. Квартира оказалась неожиданной. Никакого минимализма, никакого дизайнерского ремонта с глянцевыми журналов. Обычная двушка в старом доме, но с душой. На стенах — постеры групп, о которых Эллиот никогда не слышал. На подоконнике — кактус в горшке с трещиной. В углу гостиной — стеллаж, забитый книгами, причём не только по программированию, а русская классика, фантастика и несколько потрёпанных томиков на английском. На журнальном столике — кружка с недопитым чаем и россыпь флешек, словно конфетти после вечеринки. Эллиот ожидал увидеть берлогу отшельника. Стерильную, холодную, безликую. А увидел дом. Настоящий, живой дом, в котором человек действительно живёт, а не просто ночует. Это сбивало с толку. — Садись, — Седьмой кивнул на диван и сам устроился за рабочим столом, заваленным проводами, платами и какими-то приборами, названия которых Эллиот даже не знал. — Показывай пациента. Эллиот молча достал из рюкзака телефон. Вернее, то, что от него осталось. За три дня, прошедшие после инцидента в атриуме, он успел сто раз пожалеть, что согласился. Успел поругаться с менеджером из-за пропущенных заказов. Успел занять денег у Лукаса на самый дешёвый кнопочный телефон, лишь бы быть на связи. Успел прокрутить в голове тысячу язвительных фраз, которые скажет Седьмому, когда они встретятся. Но сейчас все эти фразы застряли где-то в горле. — Классика, — прокомментировал Седьмой, принимая телефон в руки. Его пальцы — длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями — осторожно, почти нежно коснулись разбитого корпуса. — Падение плашмя, удар пришёлся на угол. Матрица вдребезги, но материнская плата, скорее всего, цела. Данные должны быть живы. — Ты говоришь о нём как о пациенте на операционном столе, — заметил Эллиот, опускаясь на край дивана. — Потому что это так и есть, — Седьмой не отрывал взгляда от телефона. — Каждое устройство — это организм. У него есть мозг, сердце и нервная система. Твой пациент пережил клиническую смерть, но мы его реанимируем. Он включил настольную лампу, направив свет на рабочую поверхность, и достал набор инструментов. Маленькие отвёртки, пинцеты, присоски, какие-то баночки с непонятными жидкостями. Эллиот заворожённо следил за его руками. В этих движениях было что-то гипнотическое — точное, выверенное, почти хирургическое. Ни одного лишнего жеста. Седьмой полностью погрузился в процесс, забыв о госте, забыв о времени, забыв, кажется, обо всём на свете. Тишина затягивалась. Эллиот не знал, куда себя деть. Рассматривать квартиру было неловко — всё-таки чужое пространство. Смотреть на Седьмого — ещё более неловко. Смотреть в стену — глупо. Он выбрал компромиссный вариант и уставился на кактус. Кактус, в отличие от него, чувствовал себя прекрасно. Он был колючий, зелёный и абсолютно довольный жизнью. — Почему ты согласился помочь? Вопрос вырвался сам. Эллиот даже не планировал его задавать. Планировал молча дождаться, забрать телефон и уйти, сохранив остатки гордости. Но рот, как обычно, опередил мозг. Седьмой не ответил сразу. Он как раз поддевал тонким пластиковым шпателем осколок стекла, и его брови были сосредоточенно сведены к переносице. — Не знаю, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Честно. Сам удивился. — Не похоже, чтобы ты часто удивлялся. — Я и не часто. Но ты умудрился. Эллиот хмыкнул. Это было похоже на комплимент. Или на оскорбление. С Седьмым никогда нельзя было сказать наверняка — его интонации всегда балансировали где-то на грани между безразличием и сарказмом. Но сейчас сарказма в голосе не было. Только странная, непривычная задумчивость. — Знаешь, что меня бесит? — Эллиот откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. Там, на потолке, была наклеена фосфорная звезда. Маленькая, детская, явно оставшаяся с тех времён, когда эту квартиру населяли совсем другие люди. Или когда сам Седьмой был ребёнком. — Меня бесит, что наша ненависть взялась из ниоткуда. Я даже объяснить не могу, за что тебя ненавижу. Просто ненавижу — и всё. Как будто кто-то нажал кнопку, и механизм запустился. — У меня та же проблема, — отозвался Седьмой. Он сменил инструмент и теперь аккуратно отсоединял шлейф от разбитой матрицы. — Я аналитик. Я привык всё раскладывать по полочкам. У каждой проблемы есть причина и решение. А тут — чистая иррациональность. Я увидел тебя на первой лекции по философии в сентябре, ты засмеялся над какой-то шуткой Лукаса, и меня переклинило. Я подумал: «Вот же... придурок». — Придурок? — переспросил Эллиот с неожиданной обидой в голосе. — Почему сразу придурок? — Ну, раздражающий тип. Желтоволосый, шумный, вечно в центре внимания. Абсолютная противоположность мне. Ты ворвался в аудиторию, как цунами, и сразу же захватил всё пространство. Мне это показалось... посягательством на мою территорию. Глупо, да? Эллиот медленно перевёл взгляд с потолка на Седьмого. Тот по-прежнему возился с телефоном, но его голос звучал иначе, чем обычно. Менее напряжённо. Как будто за эти несколько минут что-то ослабло, разжалось. Какая-то внутренняя пружина, которая до этого была скручена до предела. — А я тебя увидел в библиотеке через неделю, — сказал Эллиот. — Ты сидел один, в наушниках, и смотрел на всех так, словно мы — плесень на стене. Я тогда подумал: «Вот же высокомерный засранец». И меня тоже переклинило. Мгновенно. Без причины. — Ну, причина всё-таки была. Я действительно смотрел на всех как на плесень. Я мизантроп, что с меня взять, — в голосе Седьмого послышалось что-то, подозрительно напоминающее улыбку. — Но к тебе это отношения не имело. Ты попал под раздачу случайно. — Как и ты. Они замолчали. Но это было другое молчание. Не напряжённое, не враждебное. Скорее, удивлённое. Два человека, которые почти два года потратили на взаимную неприязнь, внезапно обнаружили, что её фундамент — пустота. Что они просто придумали себе образы врагов, повесили их друг на друга и честно в них верили. А реальность оказалась другой. Проще. И сложнее одновременно. Седьмой отложил инструменты и потянулся. Позвонки хрустнули — видимо, он просидел в одной позе слишком долго. — Первый этап закончен, — сообщил он. — Матрицу я снял. Сейчас будем проверять, жив ли пациент. Нужно подключить новую, донорскую. У меня как раз есть подходящая от старого телефона. С ума сойти, но твоя модель — одна из самых живучих. Кирпич, а не телефон. — Он не кирпич, — возразил Эллиот почти ревниво. — Он мой. Я с ним уже три года. — Три года? — Седьмой присвистнул. — Для смартфона это глубокая старость. Ты его что, из пиццерии домой не забирал? Он же должен был умереть ещё в прошлом декабре. — Я аккуратный. — Аккуратный, — повторил Седьмой скептически и покосился на заклеенный пластырем палец Эллиота — напоминание о стекле, которое впилось в ладонь три дня назад. — Ага, я вижу. Эллиот инстинктивно спрятал руку в карман. Пластырь был дурацкий, с мультяшными динозаврами — другого в аптеке не нашлось. Лукас ржал над ним всё утро. — Это был несчастный случай. Из-за тебя, между прочим. — Из-за нас, — поправил Седьмой. — Я уже провёл анализ траекторий. Мы оба виноваты. Ты шёл, уткнувшись в рюкзак, я — в телефон. Столкновение было неизбежно. — Ты... провёл анализ траекторий? — Эллиот недоверчиво прищурился. — Ты серьёзно? — Я же говорю — я аналитик. Я не умею иначе. Мне нужно было понять, почему это произошло. И знаешь, что я выяснил? — Что? — Мы бы столкнулись в любом случае. С вероятностью девяносто три процента. Если бы не в тот день, то на следующий. Если бы не в атриуме, то в коридоре. Если бы не телефон, то что-то другое. Эта наша... взаимная ненависть... она как магнит. Чем сильнее мы отталкивались, тем быстрее летели навстречу друг другу. Эллиот хотел возразить. Хотел сказать, что это чушь, что никакой магии не существует, что Вселенная не занимается такой ерундой, как столкновение двух ничем не примечательных студентов. Но возразить не получилось. Потому что он сам думал об этом. Три дня думал. Лежал ночью в своей съёмной квартире, слушал, как капает вода из починенного крана, и прокручивал в голове все их случайные встречи. Аудитория. Столовая. Библиотека. Коридор перед экзаменом. Остановка. Супермаркет у кампуса. Чёртов супермаркет, где они столкнулись у полки с чипсами, и Эллиот тогда выругался сквозь зубы, а Седьмой демонстративно взял другую пачку, хотя первая была последней. Слишком много совпадений для простой случайности. — Может, судьба решила над нами поиздеваться, — пробормотал он. — Может, — согласился Седьмой. — А может, провернуть старый трюк. Свести тех, кто орёт, что никогда не будут вместе. У судьбы дурацкое чувство юмора, ты не замечал? Эллиот резко выпрямился. Смысл сказанного дошёл до него с задержкой в пару секунд — как это обычно бывает, когда слышишь что-то слишком неожиданное. — В смысле — «не будут вместе»? Мы не о... мы же не... Седьмой медленно развернулся на стуле. В его карих глазах плясали чёртики — насмешливые и одновременно странно серьёзные. Он снял очки для мелкой работы, которые Эллиот даже не заметил раньше, и отложил их в сторону. — Я говорю не о «вместе» в романтическом смысле, расслабься, — сказал он спокойно. — Я вообще о взаимодействии. Мы старательно избегали друг друга, а нас сталкивало снова и снова. Это статистическая аномалия, которую нельзя объяснить простым совпадением. Я проверял. — Ты и это проверял? — Эллиот нервно рассмеялся. Смех вышел каким-то сдавленным, неестественным. — Я же говорю — аналитик. Я всё проверяю. Это моя суперсила и моё проклятие. Он снова отвернулся к столу, но перед этим Эллиот успел заметить странное выражение на его лице. Не насмешку, не раздражение. Скорее... любопытство. Такое же, какое, наверное, бывает у учёного, который неожиданно обнаружил в привычной формуле новую, неизвестную переменную. Следующий час прошёл в относительном молчании. Седьмой работал, изредка комментируя свои действия — скорее для себя, чем для гостя. «Так, этот контакт сюда... нет, не подходит, нужен переходник... ага, вот этот... отлично, защёлкнулось... теперь прошивка...». Эллиот слушал этот технический бубнёж и неожиданно для себя успокоился. В нём было что-то медитативное, этот поток полузнакомых терминов, мерное жужжание приборов, мягкий свет настольной лампы. Он даже не заметил, как перестал сидеть на краю дивана как на иголках, и откинулся на подушки. И, кажется, на минуту задремал. Потому что следующие слова Седьмого прозвучали как сквозь вату: — Готово. Пациент жив. Эллиот встрепенулся. Проморгался. Вскочил с дивана быстрее, чем соображал, что делает. Телефон лежал на столе — целый, с новым экраном, без единой царапины. Седьмой нажал кнопку включения, и экран загорелся. Загрузилась заставка — та самая дурацкая картинка с пиццей на фоне заката. Значок сети появился в углу. Одно непрочитанное сообщение от Лукаса. Календарь с напоминанием о смене в пятницу. Всё на месте. Всё живое. — Данные не пострадали. Я перекинул всё на время ремонта на свой жёсткий диск и обратно. Контакты целы, заметки целы, даже твоя игра с котиками цела. Не спрашивай, откуда я знаю про игру с котиками. Эллиот взял телефон в руки. Пальцы дрожали — почти как тогда, в атриуме, только теперь от облегчения, а не от отчаяния. Он провёл пальцем по экрану. Гладкий, новый, даже лучше, чем был до падения. Никаких царапин, никаких трещин. Как новенький. — Я... — он открыл рот, но слова застряли. Сказать «спасибо» — это так мало. Так ничтожно для того, что сделал Седьмой. Но других слов не находилось. — Я не знаю, сколько я тебе должен. За экран, за работу, за... — Нисколько, — перебил Седьмой. — Я же сказал. Я не хочу быть должным. — Но ты и не был должным! — Эллиот вскинул голову, и их взгляды встретились. Голубые глаза напротив карих. — Ты ничего мне не был должен. Ты вообще мог пройти мимо. Сделать вид, что ничего не случилось. Мы же... мы же вроде как враги, забыл? Седьмой медленно поднялся со стула. В полный рост он действительно был выше Эллиота — приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Но в этот раз это не раздражало. Почему-то не раздражало. — Я не умею проходить мимо, когда кто-то плачет, — сказал он тихо. — Даже если этот кто-то — мой так называемый враг. Особенно если это ты. — Почему «особенно если я»? Седьмой отвёл взгляд. Его челюсти сжались — Эллиот уже знал этот жест, означающий, что он обдумывает слова. Не просто бросает фразу в воздух, а действительно взвешивает каждое. — Потому что ты... неправильный враг, — наконец произнёс он. — У настоящего врага не должно быть голубых глаз, которые становятся прозрачными, когда он плачет. У настоящего врага не должно быть дурацких пластырей с динозаврами. У настоящего врага не должно быть трёх подработок и старого телефона, который он бережёт как зеницу ока, потому что это единственная дорогая ему вещь. Настоящий враг должен быть... проще. Понятнее. А ты не укладываешься в схему. Ты сломал мне всю аналитику. Эллиот почувствовал, как кровь приливает к щекам. Не от смущения — от какого-то странного, незнакомого чувства, которому он пока не мог подобрать названия. Кажется, это была смесь удивления, благодарности и чего-то ещё. Чего-то, о чём он не хотел думать. По крайней мере, не сейчас. — Ты тоже не укладываешься, — ответил он. — Ты должен быть высокомерным засранцем, который смотрит на всех свысока. А ты сидишь тут, в старой футболке, среди кактусов и фосфорных звёзд на потолке, и чинишь телефон человеку, которого якобы ненавидишь. Где логика? — Логика отключилась в тот момент, когда ты заплакал, — Седьмой усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривой, неуверенной. — Я серьёзно. У меня в голове что-то щёлкнуло. Короткое замыкание. Я увидел тебя, и... всё. Ненависть исчезла. Просто взяла и исчезла. Как будто её и не было. — У меня тоже, — признался Эллиот и сам удивился тому, что сказал. Но это была правда. Та ненависть, которая клокотала в нём два года, — она ушла. Испарилась. Оставив после себя пустоту, которая, как он начинал подозревать, вовсе не была пустотой. Это было что-то другое. Что-то, чему он боялся дать имя. Они стояли напротив друг друга — желтоволосый парень с голубыми глазами и шатен с карими, — и воздух между ними был наэлектризован так, словно в комнате только что прошла гроза. За окном темнело. Они провели вместе почти четыре часа, но ни один из них не заметил, как пролетело время. Удивительное свойство — когда ты с кем-то на одной волне, часы превращаются в минуты. — Знаешь, что самое смешное? — Седьмой сунул руки в карманы джинсов и прислонился плечом к стене. Поза была расслабленная, почти ленивая, но в глазах горел какой-то новый, живой интерес. — Я ведь действительно хотел уйти, тогда, в атриуме. Но когда ты сказал «уйди», я понял, что не могу. Какой-то внутренний блок. Как в программе, которую написал криворукий программист: команда «уйти» не выполняется, вместо неё запускается протокол «остаться и помочь». — Ты только что сравнил себя с кривым кодом? — Я сравнил ситуацию с кривым кодом. Себя я сравниваю с хорошо отлаженной системой, которая впервые за двадцать один год дала сбой. И знаешь, что? — он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. — Мне это почти нравится. Эллиот сглотнул. Седьмой стоял слишком близко. Не вплотную, но достаточно для того, чтобы он почувствовал запах его геля для душа — что-то с хвоей и цитрусом. Чтобы увидел тонкую ниточку шрама на его подбородке, которую не замечал раньше. Чтобы услышал его дыхание — спокойное, размеренное, в то время как своё собственное почему-то сбилось. — Мне, наверное, пора, — сказал Эллиот, не двигаясь с места. — Наверное, — согласился Седьмой, тоже не двигаясь. — Завтра пары. — У меня с утра лабораторная по базам данных. — А у меня семинар по истории искусств. — Терпеть не могу историю искусств. — Я тоже. Они снова замолчали. Эллиот первым не выдержал и рассмеялся — нервно, с надрывом, но искренне. Седьмой подхватил его смех, и через секунду они уже ржали оба, сами не понимая над чем. Может, над абсурдностью ситуации. Может, над двумя годами бессмысленной вражды. Может, над тем, что судьба действительно обладает извращённым чувством юмора. — Ладно, — Эллиот наконец отступил к двери, прижимая к груди телефон, как величайшую драгоценность. — Я правда пойду. Спасибо тебе. За всё. — Пожалуйста, — Седьмой открыл ему дверь и, когда Эллиот уже переступил порог, добавил: — Эллиот. — Что? — Я рад, что всё так вышло. С телефоном. Ну, что он разбился. — Я тоже, — ответил Эллиот, и это была чистая правда. — Странно, да? — Очень странно. Но мне нравится эта странность. Дверь закрылась. Эллиот прислонился к стене в подъезде и выдохнул. Телефон в руке был тёплым. Работал. Мигал зелёным огоньком пропущенного уведомления. А где-то в груди, в районе солнечного сплетения, поселилось новое, незнакомое чувство. Не ненависть. Не раздражение. Что-то гораздо более сложное и пугающее. Что-то, что начинается с интереса и заканчивается... он пока не знал чем. Но, кажется, собирался узнать. За дверью, в своей квартире, Седьмой стоял, прислонившись лбом к прохладной поверхности закрытой двери, и думал о том же самом. В его отлаженной системе произошёл сбой. И он понятия не имел, как этот сбой исправлять. И самое странное — он не хотел его исправлять. — Ну и дела, — прошептал он в пустоту. — Кажется, я попал. А на следующий день они столкнулись в столовой. И впервые за два года не отвернулись друг от друга. Эллиот поднял руку в приветственном жесте, чуть заметно улыбнувшись. Седьмой кивнул в ответ. И этого маленького жеста хватило, чтобы Лукас, сидевший рядом с Эллиотом, подавился бутербродом. — Что это сейчас было? — просипел он, откашливаясь. — Ты только что поздоровался со Смертью? — Он не Смерть, — ответил Эллиот, не отрывая взгляда от тёмного затылка за дальним столиком. — Он просто... Седьмой. — И когда это ты перестал его ненавидеть? Эллиот задумался. Прокрутил в памяти последние несколько дней. Атриум. Слёзы. Записка с номером. Квартира. Запах озона. Фосфорная звезда на потолке. Длинные пальцы, осторожно касающиеся разбитого корпуса. «Я рад, что всё так вышло». — Кажется, вчера, — сказал он и улыбнулся. По-настоящему. Не дежурной улыбкой для заказчиков из пиццерии, а той, что идёт откуда-то изнутри. — Да. Точно вчера. Лукас ещё долго смотрел на него с подозрением, но Эллиот этого уже не замечал. Он думал о том, что ненависть, оказывается, может исчезнуть в один момент — стоит только одному человеку разбить телефон, а другому — починить его. Или не в телефоне дело вовсе. Дело в чём-то другом. В чём-то, что только начинало прорастать сквозь трещины их рухнувшей неприязни. Как тот кактус на подоконнике у Седьмого. Колючий, упрямый, но живой.