Почини моё сердце.

Октябрь в этом году выдался холодным. Университетский двор, обычно забитый студентами, сегодня был полупустым — ветер гонял по асфальту сухие листья, закручивая их в маленькие смерчи, и лишь самые стойкие курильщики жались к стенам корпуса, пряча сигареты в рукавах. Небо затянуло низкими серыми тучами, обещавшими дождь к вечеру. Типичная осенняя погода — промозглая, неуютная, располагающая только к тому, чтобы зарыться в библиотеке с чашкой горячего чая. Но Эллиот сидел не в библиотеке. Он сидел на низком бетонном парапете у главного входа, болтая ногами и бездумно листая ленту новостей в телефоне. Лекция по культурологии отменилась — профессор заболел, — и образовавшееся окно в расписании было слишком коротким, чтобы идти домой, но слишком длинным, чтобы просто стоять и ждать. Лукас устроился рядом, жуя яблоко и что-то рассказывая про свою новую девушку — Эллиот слушал вполуха, кивая в нужных местах. — ...и она говорит: «Лукас, ты вообще меня слушаешь?» А я ей честно: «Нет, я думаю о том, почему у тебя такие красивые глаза». И она растаяла! Просто взяла и растаяла! Я гений, Эл, признай. — Гений, — машинально повторил Эллиот, пролистывая очередной пост с котиками. — Ты вообще не слушаешь. — Слушаю. Глаза, растаяла, гений. Лукас вздохнул и сочно хрустнул яблоком, явно собираясь разразиться новой тирадой о своих любовных похождениях. Но прежде чем он успел открыть рот, его внимание привлекло что-то в дальнем конце двора. Он прищурился, вытянул шею и ткнул огрызком в сторону автостоянки. — Эй, Эл. Это не твой Седьмой там? Эллиот дёрнулся, как от удара током. Во-первых, Седьмой был не «его». Во-вторых — где «там»? Он поднял голову и проследил за взглядом Лукаса. У автостоянки, возле старого дуба, который университетская администрация уже лет десять грозилась спилить, стояли двое. Одного он узнал сразу — высокий силуэт, тёмно-каштановые волосы взлохмачены ветром, руки в карманах чёрной ветровки, плечи чуть приподняты. Седьмой. Второго Эллиот тоже видел раньше — один из так называемых друзей Седьмого, парень с вечно недовольным лицом и коротким ёжиком рыжеватых волос. Кажется, его звали Маркус. Или Мартин. Что-то на «М». Они вместе ходили на лабораторные по базам данных. Но сейчас этот Маркус-или-Мартин не выглядел дружелюбным. Совсем. Он стоял вплотную к Седьмому, почти упираясь пальцем ему в грудь, и кричал. Громко. Так громко, что отдельные слова долетали даже до парапета, где сидели Эллиот с Лукасом. — ...ты вообще понимаешь, что ты наделал?! Понимаешь?! Весь проект! Весь чёртов проект коту под хвост! Из-за тебя! Седьмой стоял неподвижно. Его лица Эллиот не видел — только затылок, напряжённую шею и прямую спину. Он не отвечал. Не двигался. Просто стоял и слушал, пока его друг — бывший друг? — продолжал орать, брызгая слюной. — Ты хоть представляешь, сколько мы вложили в это?! Полгода работы! Грант! Комиссия! А ты просто взял и... Да как ты мог?! Ты, мать твою, самый безответственный человек, которого я знаю! Всегда считал себя умнее всех, да?! А на деле — просто эгоист, который думает только о себе! Эллиот замер. Телефон выскользнул из пальцев и упал на колени. Он не мог отвести взгляд от этой сцены. Внутри что-то сжалось — холодное, липкое, неприятное. Он ждал, что Седьмой сейчас ответит. Обязательно ответит. Седьмой всегда находил слова — острые, точные, иногда колючие. Он же аналитик. Он же умеет ставить людей на место одной фразой. Сейчас он развернётся и скажет что-то такое, от чего этот рыжий придурок заткнётся и уйдёт, поджав хвост. Но Седьмой молчал. — Уставился? — Лукас пихнул Эллиота локтем. — Слушай, может, пойдём отсюда? Неловко как-то... — Подожди, — прошептал Эллиот. Он сам не знал, почему не мог уйти. Почему продолжал смотреть, хотя каждая секунда этого зрелища отдавалась где-то под рёбрами тупой, ноющей болью. Это было неправильно. Так не должно быть. Седьмой должен огрызнуться. Должен защититься. Должен... Но Седьмой не делал ничего. А потом Маркус-или-Мартин толкнул его. Не сильно — просто упёр ладонь в плечо и пихнул, заставляя отступить на шаг. Седьмой пошатнулся, но не упал. И не ударил в ответ. Просто отступил. Опустил голову. И тогда Эллиот увидел то, что перевернуло всё внутри. По лицу Седьмого текли слёзы. Не рыдания, не всхлипы, не истерика. Просто две прозрачные дорожки — от уголков глаз вниз, по скулам, к подбородку. Медленно. Почти незаметно. Холодные, молчаливые слёзы, которые он, кажется, даже не пытался вытереть. Словно он даже не осознавал, что плачет. Словно это происходило с кем-то другим. У Эллиота перехватило дыхание. Он видел Седьмого разным. Раздражённым, когда они сталкивались в коридорах. Сосредоточенным, когда он чинил телефон. Ледяным и опасным, когда он остановил хулигана в промзоне. Тёплым и почти нежным, когда он обрабатывал порез на его щеке. Но плачущим — никогда. Седьмой, который всегда держал спину прямо. Седьмой, который анализировал траектории и вычислял вероятности. Седьмой, который в одиночку остановил пьяного мужика со складным ножом. Он стоял посреди университетского двора, под серым октябрьским небом, и по его щекам текли слёзы, а он ничего не делал. Просто принимал удар за ударом. — Что, даже ответить нечего?! — продолжал орать его друг. — Молчишь?! Правильно молчишь! Потому что сказать тебе нечего! Ты всё испортил, ты... Он осёкся. Может, потому что на них начали оборачиваться прохожие. Может, потому что увидел слёзы на лице Седьмого. А может, просто выдохся. Он сплюнул на асфальт — точь-в-точь как тот хулиган в промзоне, и от этого жеста Эллиота передёрнуло, — развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, к стоянке, где стоял его старый серебристый седан. Хлопнула дверца. Взревел мотор. Машина выехала с парковки и скрылась за поворотом. Седьмой остался один. Он стоял всё в той же позе — руки в карманах, плечи приподняты, голова чуть опущена. Ветер трепал его волосы, швырял в лицо сухие листья, но он не двигался. Как статуя. Как человек, который только что пережил крушение поезда и ещё не осознал, что остался жив. Эллиот спрыгнул с парапета. — Ты куда? — Лукас схватил его за рукав. — К нему. — Эл, может, ему нужно побыть одному? Ну, переварить всё... — Нет, — Эллиот высвободил руку. — Не нужно. Поверь мне. Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Может, из воспоминания о том, как Седьмой не ушёл, когда он, Эллиот, плакал над разбитым телефоном. Может, из того, что Седьмой сказал тогда, в атриуме: «Я не умею проходить мимо, когда кто-то плачет». А может, из того, что за последние недели он узнал о Седьмом то, чего не знал никто другой. То, что пряталось за маской холодного аналитика, за бронёй из сарказма и показного безразличия. Он знал, каково это — когда внутри всё рушится, а снаружи нужно держать лицо. Знал, каково это — когда слёзы текут сами, и ты ничего не можешь с ними сделать. Знал, как важно в такой момент, чтобы кто-то просто был рядом. Седьмой не заметил его приближения. Или сделал вид, что не заметил. Он по-прежнему смотрел в одну точку — туда, где только что стояла машина его друга. Слёзы уже не текли, но мокрые дорожки на щеках ещё блестели в тусклом дневном свете. Эллиот подошёл тихо, остановился в шаге. Не стал хватать за руку, не стал лезть с объятиями. Просто встал рядом, плечом к плечу, и тоже уставился на пустую парковку. — Привет, — сказал он. Тишина. Только ветер и шорох листьев. — Я всё видел, — продолжил Эллиот. — Ну, почти всё. С того момента, как он начал кричать. Извини, я не подслушивал специально. Просто сидел там, на парапете, с Лукасом. Седьмой медленно, очень медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Карие глаза Седьмого были красными, воспалёнными, но совершенно сухими — как будто он уже выплакал всё, что можно, за эти несколько минут. И в них было что-то, от чего у Эллиота защемило сердце. Не боль. Не гнев. Пустота. Как будто за этими глазами только что выключили свет. — Твой друг... — начал Эллиот, но осёкся, увидев, как дёрнулся уголок губ Седьмого. — Бывший друг, — поправил тот. Голос был ровным. Слишком ровным. Как у робота, у которого отказала система эмоций. — Только что стал бывшим. Поздравь меня. — Что случилось? Седьмой вытащил руки из карманов. Пальцы слегка дрожали — Эллиот заметил это, потому что смотрел внимательно. Очень внимательно. За последние недели он научился замечать детали, которые раньше ускользали. Как Седьмой сжимает челюсти, когда нервничает. Как его брови чуть сходятся к переносице, когда он подбирает слова. Как его пальцы — всегда такие точные, уверенные — могут дрожать, если что-то по-настоящему выбило его из колеи. — У нас был совместный проект для конкурса, — сказал Седьмой. — По машинному обучению. Мы с Мартином работали над ним с марта. Почти полгода. Подали заявку на грант, прошли отбор, попали в финал. А вчера... — он сделал глубокий вдох, словно каждое слово давалось с усилием. — Вчера я случайно закоммитил в основной репозиторий не ту ветку. С кривым кодом. Который переписал часть нашей базы данных. Мы потеряли примерно сорок процентов наработок. Те, что не были зарезервированы. Комиссия узнала. Нас дисквалифицировали. — Но это же... случайность. Ошибка. Такое бывает. — В программировании не бывает случайностей, — Седьмой горько усмехнулся. — Так меня учили. И так я учил других. Ты либо контролируешь процесс, либо нет. Я не проконтролировал. Я виноват. Он прав. Он во всём прав. — Он не прав, — Эллиот сказал это твёрже, чем собирался. — Он не прав в том, как он с тобой говорил. Так нельзя. Ни с кем нельзя, а с другом — тем более. — У меня мало друзей, — тихо ответил Седьмой. — Очень мало. Мартин был одним из них. Мы с первого курса вместе. Он понимал меня. Или я думал, что понимал. А теперь... — он осёкся и снова отвернулся. Эллиот молчал. Он не знал, что сказать. Все слова казались мелкими, пустыми, бесполезными. «Всё наладится», «он остынет и вернётся», «ты найдёшь других друзей» — это всё было не то. Это всё было мимо. Седьмому не нужны были банальные утешения. Ему нужно было что-то другое. И тогда Эллиот просто взял его за руку. Просто протянул ладонь и сжал холодные, всё ещё дрожащие пальцы. Без слов. Без лишних жестов. Просто взял и держал. Седьмой вздрогнул. Опустил взгляд на их соединённые руки. На тонкие пальцы Эллиота — бледные от холода, с обкусанными ногтями, — которые почти терялись в его собственной, более крупной ладони. А потом поднял глаза на Эллиота, и в этих глазах что-то изменилось. Пустота не исчезла — но отступила, сменившись чем-то другим. Чем-то похожим на удивление. — Ты... зачем? — прошептал он. — Затем, что ты тогда не ушёл, — просто ответил Эллиот. — В атриуме. Когда я плакал над телефоном. Ты мог пройти мимо, но ты не прошёл. Ты сидел рядом и говорил, чтобы я прекращал. А теперь моя очередь. — Я не плачу, — сказал Седьмой, и это было почти правдой. Слёзы уже не текли. Но глаза всё ещё были красными, а голос — глухим, надтреснутым. — Я знаю. Но это ничего не меняет. Они стояли так несколько минут. Ветер продолжал трепать волосы, швырять под ноги листья, гудеть в водосточных трубах старого корпуса. Проходящие мимо студенты косились на них с любопытством, но Эллиоту было плевать. Лукас, всё ещё сидевший на парапете, демонстративно отвернулся, делая вид, что очень занят яблоком, но Эллиот знал — он всё видит. И пусть. Сегодня ему нечего скрывать. — Знаешь, что самое глупое? — вдруг сказал Седьмой. — Что? — Я ведь даже не хотел участвовать в этом конкурсе. Это Мартин меня уговорил. Сказал: «Ты гений, я организатор, вместе мы порвём всех». А я повелся. Потому что он был моим другом. И я думал, что друзья... что они не бросают. Не из-за одной ошибки. Эллиот сжал его руку крепче. — Настоящие друзья не бросают, — сказал он. — Ты сам это знаешь. Седьмой посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Тем самым, которым он, наверное, смотрел на неисправный код — внимательно, дотошно, выискивая ошибку. Но сейчас он искал не ошибку. Он искал что-то другое. И, кажется, нашёл. — Ты странный, Эллиот, — произнёс он наконец. — Очень странный. Два года ты меня ненавидел. А теперь стоишь тут, держишь меня за руку и говоришь правильные вещи. Как это понимать? — Как хочешь, так и понимай, — Эллиот пожал плечами. — Я сам ещё не разобрался. Но я знаю одно: когда тебе плохо, я не могу пройти мимо. Так же, как ты не смог. Седьмой ничего не ответил. Но его пальцы наконец перестали дрожать. И он не убрал руку — наоборот, чуть сжал ладонь Эллиота в ответ, почти незаметно. Почти невесомо. Но Эллиот почувствовал. А потом Седьмой сделал то, чего Эллиот не ожидал совсем. Он шагнул вперёд и уткнулся лбом в плечо Эллиота. Просто опустил голову, закрыл глаза и замер. Он был выше — гораздо выше, — и для этого ему пришлось слегка согнуться, что выглядело почти комично. Но Эллиоту было не до смеха. Он чувствовал, как часто бьётся сердце Седьмого. Как напряжены его плечи. Как он дрожит — не от холода, а от того самого адреналина, который всё ещё не отпустил. — Прости, — прошептал Седьмой куда-то в ткань толстовки Эллиота. — Я... я не должен был. Это слабость. — Это не слабость, — Эллиот осторожно, почти робко поднял свободную руку и положил её на затылок Седьмого. Волосы были мягкими, прохладными от ветра. — Это по-человечески. Ты не робот, Седьмой. Ты человек. Люди иногда ошибаются. Иногда плачут. Иногда теряют друзей. Это нормально. — Я не хочу быть нормальным. Я хочу быть сильным. — Ты и так сильный. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Но даже сильным иногда нужно... вот это. — Что — «это»? — Чтобы кто-то был рядом, — просто сказал Эллиот. — Просто был рядом. И всё. Седьмой выдохнул. Долго, прерывисто, словно выпуская из лёгких воздух, который держал там целую вечность. Его плечи наконец опустились. Он больше не был похож на струну, готовую лопнуть. Он был похож на человека, который на секунду позволил себе расслабиться. На одну короткую, драгоценную секунду. Эллиот гладил его по волосам, не зная, правильно ли это, уместно ли, не слишком ли интимно для двух людей, которые ещё месяц назад смотрели друг на друга с неприкрытой неприязнью. Но это казалось правильным. Единственно правильным. Потому что если ты держишь кого-то за руку, а он уткнулся лицом в твоё плечо, — ты уже перешёл черту. И обратного пути нет. — Мартин вернётся, — тихо сказал Эллиот. — Может, не завтра. Может, не через неделю. Но он поймёт. Поймёт, что погорячился. Что нельзя так с друзьями. — А если не поймёт? — Тогда он не был тебе настоящим другом. И лучше узнать это сейчас, чем потом. Седьмой поднял голову. Их лица оказались слишком близко — Эллиот мог сосчитать каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, каждую капельку влаги, ещё не высохшую на щеках. В карих глазах читалось что-то сложное, многозначное, невысказанное. Что-то, что Седьмой, возможно, сам не решался облечь в слова. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я правда так думаю. — Откуда ты знаешь? Ты же не психолог. Ты разносчик пиццы и студент-искусствовед. — Я просто знаю людей, — Эллиот чуть улыбнулся. — Я общительный, забыл? У меня много друзей. Я разбираюсь в том, как они работают. — А я — нет, — Седьмой отступил на шаг, высвобождаясь из объятий, и Эллиоту вдруг стало холодно без его тепла. — Я разбираюсь в коде. В алгоритмах. В базах данных. А в людях — нет. Я их не понимаю. Они слишком сложные. Слишком непредсказуемые. Слишком... живые. — Я могу помочь, — предложил Эллиот. — Ну, с людьми. Если хочешь. Седьмой посмотрел на него с интересом. — Ты предлагаешь мне... уроки социализации? — Я предлагаю тебе дружбу, — поправил Эллиот. — Нормальную. Без двухлетней вражды и беспричинной ненависти. Просто дружбу. Я не ем много, у меня есть свободные вечера по средам и пятницам, и я хорошо умею слушать. Лукас говорит, что это мой главный талант. — Лукас — твой друг с журфака? Который всё время жуёт яблоки? — Да. Вон он, кстати, сидит и делает вид, что не подглядывает. Седьмой бросил быстрый взгляд в сторону парапета, где Лукас, поняв, что его раскрыли, резко отвернулся и начал насвистывать что-то фальшивое. Это было так нелепо, так по-дурацки смешно, что Седьмой не выдержал и хмыкнул. А потом ещё раз. А потом — о чудо — он улыбнулся. Слабо, почти незаметно, уголками губ. Но это была улыбка. — Ты невыносим, Эллиот, — сказал он. — Ты и твои друзья. Вы все невыносимы. — Зато мы весёлые, — парировал Эллиот, чувствуя, как отпускает напряжение внутри. — И мы не бросаем друзей из-за одного кривого коммита. — Справедливо, — признал Седьмой. — Ладно. Допустим, я согласен. Дружба. Что это подразумевает? — Для начала — мы сейчас пойдём в столовую и возьмём горячий чай. Ты замёрз, у тебя руки ледяные. Потом ты расскажешь мне про свой проект, а я расскажу тебе про то, как вчера уронил пиццу на клиента и меня чуть не уволили. Потом мы решим, кто из нас облажался сильнее. Спойлер: это буду я, потому что пицца была с ананасами, а клиент оказался веганом. — С ананасами? — Седьмой скривился. — Ты серьёзно? Кто вообще заказывает пиццу с ананасами? — Веганы, которые не читают состав, — вздохнул Эллиот. — Пойдём. Тут холодно. И они пошли — два недавних врага, ставших... кем? Друзьями? Возможно. Кем-то большим? Эллиот пока не готов был ответить на этот вопрос. Но когда они шагали через двор к стеклянным дверям столовой, когда их плечи почти соприкасались, а пальцы — те самые пальцы, которые минуту назад были сплетены вместе — всё ещё помнили тепло друг друга, он думал о том, что Лукас, возможно, был прав. Возможно, это действительно судьба. Потому что если твоя жизнь — это программа, а ты — её разработчик, то кто-то свыше явно прописал в коде функцию «столкнуть Эллиота и Седьмого при любых обстоятельствах». И эта функция работала безотказно. В столовой они взяли чай и сели за дальний столик у окна. Седьмой, всё ещё бледный после ссоры, обхватил кружку обеими руками и уставился в тёмную жидкость, словно пытаясь прочитать в чаинках будущее. Эллиот сидел напротив, поджав ноги, и думал о том, что впервые видит Седьмого таким — уязвимым, настоящим, без привычной брони. И от этого зрелища где-то глубоко внутри теплело. — Знаешь, что я понял за последние две недели? — сказал вдруг Седьмой, не поднимая глаз от кружки. — Что? — Что ты — единственный человек, который видел мои слёзы. Эллиот замер с кружкой на полпути к губам. — В смысле? — осторожно спросил он. — В прямом. До тебя — никто. Я не плакал с четырнадцати лет. Серьёзно. Когда родители умерли, я не плакал. Когда с бабушкой случился инсульт — не плакал. Когда меня исключили из школы за драку — не плакал. А сейчас... — он покачал головой. — Дважды за один месяц. И оба раза ты это видел. Эллиот поставил кружку. Аккуратно, стараясь не расплескать. — В промзоне ты не плакал, — заметил он. — Внутренне — да. Когда увидел кровь на твоём лице. Ты не представляешь, чего мне стоило не сорваться. Не догнать того урода и не... — он осёкся. — Ладно, неважно. — Важно, — возразил Эллиот. — Всё, что ты чувствуешь, — важно. Седьмой поднял на него глаза. Долго смотрел, не мигая, словно сканируя. А потом вдруг спросил — тихо, почти шёпотом: — Почему ты это делаешь, Эллиот? Почему ты всё ещё здесь? Ты мог пройти мимо. Ты мог сделать вид, что не заметил. Мы не друзья. Мы даже не знакомы толком. Два месяца назад мы даже не разговаривали. А теперь ты сидишь тут и говоришь мне, что мои чувства важны. Почему? Эллиот задумался. Он мог бы отшутиться — это было его обычной тактикой в неловких ситуациях. Мог бы сказать что-то про судьбу, про то, что Вселенная прикалывается над ними. Но Седьмой не заслуживал шутки. Он заслуживал честности. — Потому что ты — это ты, — наконец сказал Эллиот. — Не знаю, как объяснить. Когда ты рядом, всё становится... реальным. Настоящим. Я не чувствую себя персонажем дурацкой комедии, который должен постоянно улыбаться и шутить. С тобой я могу быть собой. Даже когда мне страшно. Даже когда я плачу. Даже когда я злюсь. Ты принимаешь всё это и не отворачиваешься. И я хочу... — он запнулся. — Я хочу давать тебе то же самое. Понимаешь? Седьмой молчал. Его пальцы крепче сжали кружку, но он не отводил взгляда. И в этом взгляде было что-то, от чего у Эллиота перехватывало дыхание. Не ненависть. Не раздражение. И даже не просто благодарность. Что-то гораздо глубже. Что-то, что росло между ними с того самого дня в атриуме — медленно, незаметно, но неумолимо. — Понимаю, — наконец сказал Седьмой. — Я понимаю. И... — он сделал паузу, подбирая слова. — Спасибо. За то, что ты здесь. Сейчас. Это важно. — Всегда пожалуйста, — Эллиот улыбнулся — мягко, открыто, без привычной маски беззаботности. — Это теперь моя работа. Ну, знаешь, в дополнение к пиццерии. — Неплохая работа, — Седьмой почти улыбнулся в ответ. — Надеюсь, платят хорошо. — Платят чаем и душевными разговорами. Меня устраивает. Они рассмеялись — тихо, но искренне. А за окном наконец пошёл дождь — мелкий, моросящий, тот самый, что обещали тучи. Но им было всё равно. У них был горячий чай, тёплая компания и ощущение, что самое сложное — позади. Ссора с Мартином всё ещё болела где-то внутри, Седьмой знал это. Но теперь эта боль не была всепоглощающей. Она была просто частью реальности, с которой можно справиться. Потому что рядом был кто-то, кто держал тебя за руку и говорил правильные слова. И этого, как ни странно, было достаточно.