Почини моё сердце.

Дождь начался внезапно. Эллиот выругался сквозь зубы, натягивая капюшон толстовки на голову. Мелкая октябрьская морось за пять минут превратилась в полноценный ливень, косые струи хлестали по лицу, заливаясь за шиворот. Зонта у него, разумеется, не было. Как и денег на такси. Последнюю смену в пиццерии оплатили только через три дня, а до стипендии оставалась неделя. Приходилось экономить даже на проезде, поэтому он шёл пешком от самого кампуса до съёмной квартиры — сорок минут ходьбы, если срезать через промзону. Промзона была местом неприятным. Днём ещё ничего — склады, автосервисы, редкие прохожие. Но вечером она вымирала. Фонари здесь горели через раз, асфальт был разбит, а в воздухе стоял запах машинного масла и чего-то кислого. Эллиот обычно обходил этот район стороной, но сегодня опаздывал — задержался в библиотеке, пытаясь доделать реферат по философии, который нужно было сдать ещё позавчера. А короткий путь через промзону экономил почти пятнадцать минут. Толстовка промокла насквозь. Жёлтые волосы, выбившиеся из-под капюшона, прилипли ко лбу мокрыми прядями. В кроссовках хлюпала вода. Телефон — починенный, драгоценный — он предусмотрительно переложил во внутренний карман, поближе к телу, чтобы не намок. После того случая в атриуме он берёг его как зеницу ока. Он почти миновал самый тёмный участок — длинный бетонный забор, за которым тянулись заброшенные складские помещения, — когда услышал шаги. Не просто шаги. Тяжёлые, уверенные, приближающиеся слишком быстро. Эллиот сжался инстинктивно. Он вырос не в самом благополучном районе и умел распознавать опасность на слух. Этот ритм, эта скорость — так не ходят случайные прохожие. Так ходят те, кто выбрал цель. Он ускорил шаг, не оборачиваясь. Сердце застучало где-то в горле. До конца промзоны оставалось метров триста. Там уже начинались жилые дома, свет, люди. Нужно просто дойти. Не бежать — бегство провоцирует хищника, так говорил его школьный учитель по ОБЖ. Просто идти быстро, уверенно, не показывая страха. — Эй, пацан! — голос сзади. Грубый, с хрипотцой. — Слышь, тормози. Разговор есть. Эллиот не остановился. Он сделал вид, что не слышит. Дождь барабанил по асфальту, заглушая звуки. Может, пронесёт. Может, ему просто показалось. Может... Тяжёлая рука опустилась на его плечо и резко развернула его. Эллиот пошатнулся, едва не поскользнувшись на мокром асфальте. Капюшон слетел с головы, открывая лицо — мокрое, растерянное, с расширенными от страха зрачками. Перед ним стоял мужчина. Не парень — именно мужчина, лет двадцати пяти, может, чуть старше. Высокий, плечистый, в грязной кожаной куртке и чёрной бандане, повязанной на бритый череп. На скуле — старый шрам. В глазах — мутная, пьяная агрессия. От него разило пивом и сигаретами. — Гони деньги, телефон, всё что есть, — процедил он. — И цел останешься. Эллиот отшатнулся, упершись спиной в бетонный забор. Бежать было некуда — слева глухая стена, справа припаркованные фуры, загораживающие обзор. Ни души вокруг. Только дождь, серое небо и этот тип, от которого за версту несло угрозой. — У меня ничего нет, — голос дрогнул. Эллиот ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог поделать. — Я студент. Я правда... — Сту-у-удент, — протянул мужчина с издевательской усмешкой. — Слышь, студент, ты мне тут не вкручивай. У каждого студента есть телефон. Гони, пока я добрый. Он сделал ещё шаг вперёд, загоняя Эллиота в угол. Тот инстинктивно вжался в забор. Холодный бетон обжёг спину даже сквозь толстовку. В голове билась одна мысль: телефон. Внутренний карман. Тот самый телефон, который Седьмой чинил целых четыре часа. Тот самый, в котором всё — контакты, заметки, расписание. Он не мог отдать его. Просто не мог. — Нет, — выдохнул он. — Чего? — мужчина прищурился. — Ты мне что, отказываешь? — У меня... у меня нет. Я потерял его. Неделю назад. Честно. Враньё вышло жалким. Эллиот сам слышал, как фальшиво звучит его голос. Мужчина тоже услышал. Его губы растянулись в недоброй ухмылке, обнажая щербатые зубы. — Ах ты гнида желтоволосая... Он резко замахнулся. Эллиот увидел летящий в лицо кулак — огромный, как булыжник, — и зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого раздался короткий, резкий звук — хлёсткий шлепок плоти о плоть, — а за ним чужой вскрик. Не Эллиота. Мужчины. Эллиот распахнул глаза. Между ним и хулиганом стоял кто-то ещё. Высокий силуэт в чёрной ветровке, с промокшими тёмно-каштановыми волосами, облепившими лоб. Широкие плечи, прямая спина, правая рука, всё ещё сжимающая запястье нападавшего — он перехватил удар, просто взял и остановил летящий кулак, как будто это была не рука взрослого мужчины, а назойливая муха. Седьмой. — Руки убрал, — произнёс он. Не прокричал, не рявкнул. Сказал тихо, почти буднично, но с такой ледяной, концентрированной яростью в голосе, что у Эллиота мурашки побежали по спине. Такой Седьмой был ему незнаком. Это был не тот парень, что сидел в наушниках в углу библиотеки. И не тот, что возился с его телефоном, смешно щурясь сквозь очки для мелкой работы. Это был кто-то совсем другой. Кто-то опасный. Мужчина дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но Седьмой держал крепко. Очень крепко. Эллиот видел, как побелели костяшки его пальцев от напряжения. На скулах заходили желваки. Карие глаза — те самые, что ещё вчера смотрели с тёплой насмешкой, — сейчас стали почти чёрными. — Ты чё, бойфренд его, что ли? — процедил мужчина, не оставляя попыток высвободиться. — Вали отсюда, пока цел, пацан. Это не твоё дело. — Это моё дело, — голос Седьмого был спокоен, как замёрзшее озеро. Тонкая корка льда, под которой — бездна. — Последний раз повторяю: руки. Убрал. Мужчина сплюнул на асфальт. Густой плевок смешался с дождевой водой. — Да пошёл ты! — он рванулся вперёд, свободной рукой выхватывая что-то из кармана куртки. Металл блеснул в тусклом свете фонаря. Складной нож. Лезвие выскочило с мерзким щелчком. Всё произошло одновременно. Хулиган сделал выпад. Седьмой сместился вбок — плавно, как в отрепетированном танце, — уходя с линии удара. Его локоть описал короткую дугу и врезался мужчине в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, хватая ртом воздух, но лезвие всё ещё было зажато в его руке, и когда он падал вперёд, нож полоснул по инерции. Эллиот вскрикнул. Он даже не понял сначала, что произошло. Просто что-то горячее потекло по правой щеке, смешиваясь с каплями дождя. Он поднёс дрожащую ладонь к лицу. Пальцы окрасились красным. — Ах ты... — Седьмой на мгновение замер, увидев порез на лице Эллиота. И этого мгновения хватило. Мужчина, пошатываясь, выпрямился. Он больше не пытался атаковать. Он смотрел на них обоих — на высокого шатена в стойке, с убийственно-спокойным лицом, и на желтоволосого парня, прижимающего ладонь к порезанной щеке, — и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалое осознание. — Да вы реально парочка, — хрипло рассмеялся он, сплёвывая снова. — Ну и хрен с вами. Больной ты, парень. Из-за шмары какой-то под нож лезешь. Он отступил на шаг. Ещё на шаг. Потом развернулся и, шатаясь, побрёл прочь, растворившись в пелене дождя. Его шаги ещё долго звучали в тишине промзоны — неровные, шаркающие, постепенно затихающие. Седьмой выждал секунд десять, не двигаясь, сканируя взглядом пространство. Убедившись, что опасности больше нет, он резко развернулся к Эллиоту. — Покажи лицо. Эллиот не ответил. Он всё ещё стоял, вжавшись спиной в бетонный забор, и не мог заставить себя отнять руку от щеки. Сердце колотилось где-то в горле. Колени дрожали так, что он едва держался на ногах. Дождь продолжал хлестать, заливая порез, и вода смешивалась с кровью, окрашивая ворот толстовки в розовый. — Эллиот. Покажи лицо. Сейчас же. Седьмой шагнул ближе. Его голос всё ещё звучал жёстко, но в нём появилась новая нота — тревога. Почти паника. Он осторожно, но настойчиво отвёл ладонь Эллиота от его щеки. Порез был неглубоким. Лезвие прошло по касательной, оставив тонкую алую линию от скулы до подбородка. Кровь текла обильно — как всегда бывает с порезами на лице, — но ничего серьёзного. Седьмой выдохнул. Закрыл глаза на секунду. А когда открыл снова — ледяная маска дала трещину, и сквозь неё проступило что-то совсем другое. Что-то, чему Эллиот не мог подобрать названия. — Жить будешь, — коротко резюмировал он, но голос дрогнул. — Нужно обработать. У меня в квартире есть аптечка. Тут недалеко. Идти сможешь? Эллиот хотел ответить, что да, сможет, но когда попытался сделать шаг, ноги подкосились. Он бы упал прямо в лужу, если бы Седьмой не подхватил его — быстро, уверенно, одной рукой за талию, другой за плечо. — Понял. Не сможешь, — констатировал он. — Тогда так. Он перекинул руку Эллиота через своё плечо и, не спрашивая разрешения, повёл его прочь из промзоны. Эллиот, всё ещё пребывающий в каком-то ватном, нереальном состоянии, механически переставлял ноги, опираясь на Седьмого всем телом. Тот был тёплым. И сильным. И от него пахло хвоей и цитрусом — тем же гелем для душа, что и в прошлый раз. Этот запах странно успокаивал. — Ты... где ты вообще взялся? — пробормотал Эллиот, когда они выбрались на освещённую улицу. — Шёл из зала, — коротко ответил Седьмой. — Тренировка была. Я по вторникам и четвергам в качалку хожу. Решил срезать через промзону. Услышал крик. — Я не кричал. — Нет? — Седьмой покосился на него. — Значит, мне показалось. Или это судьба опять. У неё, знаешь ли, талант появляться в самый подходящий момент. — Похоже на то. Они дошли до знакомого дома. Эллиот узнал облупившуюся краску на фасаде, старый тополь у подъезда, треснувшую плитку на ступеньках. В прошлый раз он был здесь меньше недели назад. Тогда он ненавидел Седьмого. Тогда между ними была пропасть. А теперь он опирался на его плечо, чувствуя, как чужая рука бережно придерживает его за талию. Мир определённо сошёл с ума. В квартире всё было так же. Кактус на подоконнике. Постеры на стенах. Запах озона и нагретого пластика. Только теперь на журнальном столике прибавилось флешек, а рядом с ноутбуком стояла пустая кружка из-под чая с засохшей заваркой на дне. Седьмой усадил Эллиота на диван, не включая верхнего света — только торшер в углу, мягкий, жёлтый, уютный. Потом ушёл в ванную и вернулся с аптечкой, полотенцем и тазиком тёплой воды. — Сними толстовку, — сказал он. — Она мокрая насквозь. Заболеешь. Эллиот послушно стянул тяжёлую, пропитанную водой ткань и остался в тонкой футболке, которая тоже промокла, но хотя бы не весила как мешок с картошкой. Седьмой бросил ему сухое полотенце и придвинул стул к дивану. — Сиди смирно. Будет немного щипать. Он смочил ватный диск в антисептике и осторожно, почти невесомо прикоснулся к порезу. Эллиот зашипел сквозь зубы. — Тише, — прошептал Седьмой. — Всё хорошо. Неглубоко совсем. Даже шрама не останется. Я обрабатываю, чтобы заражения не было. У того урода нож наверняка грязный. Он говорил монотонно, успокаивающе, и его пальцы двигались с той же хирургической точностью, что и во время ремонта телефона. Только теперь он касался не стекла и пластика, а живой, тёплой, дрожащей кожи Эллиота. И от этого прикосновения тот дрожал ещё сильнее. — Ты замёрз? — спросил Седьмой. — Н-немного, — признался Эллиот. — И адреналин. Никак не отпустит. — Это нормально. Организм реагирует на стресс. Сейчас пройдёт. Он снял остатки крови чистым ватным диском и принялся накладывать пластырь — тонкий, прозрачный, совсем не похожий на тот дурацкий пластырь с динозаврами, который был на пальце Эллиота неделю назад. Пальцы Седьмого задержались на его щеке на секунду дольше, чем требовалось. Или Эллиоту показалось? Но когда он поднял глаза, Седьмой смотрел на него странно. Не так, как раньше. Не с насмешкой, не с раздражением, не с ледяной яростью. Он смотрел так, словно перед ним было что-то очень хрупкое. Что-то, что он боялся разбить. — Знаешь, как ты выглядел? — тихо спросил Седьмой. — Как? — Как котёнок. Которого выгнали на улицу зимой, в дождь. Капюшон наполовину сполз, волосы мокрые торчат во все стороны, колени дрожат, а на лице... — он запнулся, подбирая слово. — На лице такое выражение, будто весь мир тебя предал, но ты всё равно не собираешься сдаваться. Я, наверное, никогда не забуду этого лица. Никогда. Эллиот почувствовал, как к щекам — обеим, даже пораненной — приливает кровь. Тепло, горячее и неожиданное, разлилось внутри. Это было невыносимо. Это было слишком. Седьмой не имел права говорить такие вещи. Не имел права смотреть так. Не имел права быть здесь, рядом, спасать его, обрабатывать его раны, шептать успокаивающие слова. Он был врагом. Они были врагами. Два года вражды, беспричинной ненависти, и вдруг — это. — Почему ты это делаешь? — спросил Эллиот, и голос его был тихим, ломким. — Почему ты... помогаешь мне? Снова? Ты меня ненавидел. Я тебя ненавидел. Что изменилось? Седьмой отстранился, убирая аптечку. Он не смотрел на Эллиота — смотрел в окно, за которым всё ещё барабанил дождь. Его профиль в мягком свете торшера был чётким, словно вырезанным из тёмной бумаги. — Всё изменилось, — сказал он наконец. — Я же говорил тебе. В тот день, в атриуме. Ты заплакал, и у меня что-то сломалось. А потом ты пришёл, и мы говорили, и выяснилось, что ты не такой, каким я тебя себе придумал. Ты оказался... настоящим. Смешным. Упрямым. С дурацкими пластырями и игрой с котиками в телефоне. И сегодня, когда я увидел, что тот урод замахивается на тебя, я... — он сжал руки в кулаки. — Я чуть не убил его, Эллиот. Честно. Я хотел его убить. Размазать по асфальту. Потому что он посмел тронуть тебя. — Это... это ненормально, — прошептал Эллиот. — Для врагов. — Мы не враги, — Седьмой наконец повернулся к нему. Его карие глаза блестели в полумраке. — Мы никогда не были врагами, пойми. Мы были двумя идиотами, которые придумали себе войну, потому что реальность оказалась слишком сложной. Проще ненавидеть, чем... разбираться. — Чем разбираваться в чём? — В том, что я сейчас чувствую. К тебе. Эллиот замолчал. Дождь за окном стучал по стеклу. Где-то в соседней квартире играла музыка — приглушённо, размыто, словно сквозь толщу воды. Мир за пределами этой комнаты стал неважным, нереальным. Имело значение только это: тёплый свет торшера, мокрая прядь волос на лбу Седьмого, тонкая полоска пластыря на собственной щеке. И слова, повисшие в воздухе между ними. — Я не знаю, что я чувствую, — сказал Эллиот. — Правда, не знаю. Ещё неделю назад я тебя ненавидел. А теперь... теперь я даже не уверен, что это была ненависть. Может, это всегда было что-то другое. Что-то, чему я просто боялся дать имя. — Может, — согласился Седьмой. — У тебя есть время. Я не тороплю. — С каких пор ты такой... понимающий? — С тех пор как ты разбил телефон, — он неожиданно усмехнулся. — Или с тех пор как я его починил. Или с тех пор как увидел тебя под дождём, похожего на мокрого котёнка. Выбирай любую точку отсчёта. Я сам запутался в хронологии. Эллиот тихо рассмеялся. Смех вышел невесёлым, скорее истеричным — запоздалая реакция на стресс. Но Седьмой не отвернулся, не отстранился. Он просто сидел рядом и ждал, пока Эллиот успокоится. И это ожидание — спокойное, терпеливое, без требований и претензий — было, возможно, лучшим, что кто-либо делал для Эллиота за долгое время. — Я, наверное, пойду, — сказал он, когда смех стих. — Дождь вроде заканчивается. — Нет, — Седьмой покачал головой. — Не пойдёшь. На улице холодно, у тебя мокрая одежда, и ты всё ещё дрожишь. Я закажу ужин — нормальный, не из пиццерии, где ты работаешь. Ты поешь, примешь горячий душ и останешься на ночь. Утром я вызову такси до кампуса. Возражения не принимаются. — Ты всегда такой... командный? — Только когда кто-то пытается сделать глупость. А ты пытаешься. Эллиот хотел возразить, но не нашёл аргументов. Потому что Седьмой был прав. Ему не хотелось уходить. Не хотелось возвращаться в пустую съёмную квартиру, где капает кран и пахнет сыростью. Не хотелось оставаться одному после всего, что случилось. А здесь было тепло. И пахло хвоей. И кто-то, кого он когда-то ненавидел, только что ради него полез под нож и теперь накладывал ему пластырь с нежностью, которую Эллиот даже не надеялся когда-либо испытать. — Хорошо, — сдался он. — Но только до утра. — Договорились. Седьмой поднялся и направился на кухню, чтобы заказать еду, но на пороге задержался. — Эллиот, — позвал он. — М? — Когда я сказал, что чуть не убил его... это была не метафора. Запомни. Если кто-то ещё раз посмеет тебя тронуть, я не остановлюсь. И прежде чем Эллиот успел ответить, он скрылся на кухне. А Эллиот остался сидеть на диване, прижимая к груди полотенце и чувствуя, как внутри него что-то окончательно переворачивается. Последний осколок старой ненависти упал, разбился и исчез. Вместо него осталось что-то большое. Тёплое. Пока безымянное. Но он знал, что скоро даст этому имя. Очень скоро. Возможно, даже сегодня ночью, когда будет лежать без сна на чужом диване, прислушиваясь к дыханию Седьмого из соседней комнаты, и думать, думать, думать. Дождь за окном наконец стих.