Casa di Pacifica. Дочь убийцы

Часть 1. Последнее дело Элби Майерса

День на Марсе длится 24 часа и 37 минут. Очевидно, когда мы покидали Лос-Анжелес, эти 37 минут я не учел и теперь не понимал, где начинается день, а где — ночь. В тот день, — в моей голове, разумеется, — нога человечества ступила на красные пески Марса, а марсианку, которая теперь жила в моем звездолете звали Пасификой Брэдли.

Раковая опухоль по имени Пасифика Брэдли.

Кислотный трип по имени Пасифика Брэдли.

Паническая атака по имени Пасифика Брэдли.

Когда она впервые приснилась мне, мы были на самом краю мира красного песка — я спал в своем «катафалке» (так я шутливо звал свою машину) один, — и Марс освещал сумрачный свет. Вот уже неделю мы слонялись по западному побережью, мой кадиллак дышал смесью из песка и бензина, а теперь Пасифика ушла, потому что узнала все. Я бы мог бросить ее здесь — меня уже не держали никакие обязательства, никакие клятвы или хотя бы человеческая верность. Но отчего-то я держался рядом с ней. Мне хотелось на Землю — мне казалось, что я видел ее очертания в синем омуте космоса, — где я должен был словить пулю от Роберта Крейва. Рассветные лучи пробивались сквозь лобовое стекло — солнце робко прогревало планету, — средняя температура на поверхности Марса -63 градуса Цельсия, но мне все равно было жарко. Мое измотанное страстью тело судорожно сжималось на заднем сидении кадиллака. Постепенно с меня сходила магия ночи, я был в пустыне между Сакраменто и Портлендом — на горе Блэк-Рок. Вдохнул полной грудью, — без скафандра, — и ясно различил очертания туманного платья, нечто похожее на органзу. Она сидела за рулем. Ее костлявые руки держали руль, но не злобно. Она добродушно спрашивала, кто наш будущий пассажир? Я не ответил. Не потому, что не знал. А потому, что боялся услышать свой голос. *** «Если ты урод, то даже самый хороший костюм не спасет тебя» — так говорил мой Босс. В нашей профессии таких было немало, но я осознал это слово во всей полноте его значения, лишь когда встретил Ларри Роуэна. Это был журналист Vogue из Нью-Йорка, тело которого я вез из Малибу всего за неделю до этого жуткого сна о Марсе. Он готовил репортаж о нашем показе Весна 81-го года, который Casa di Pacifica объявил концом «прошлого века» и началом «нового века моды». Так это обернул сам Ларри, когда Мортимер поделился с ним своим намерением сменить направление Модного дома. Собственно, тогда мы еще не знали, что Мортимер вкладывает в это витиеватое выражение. Возвращаясь к Ларри, должен сказать, что его намерения оказались для нас самыми что ни есть ясными — материалы, которые он собирал, обрушали все, что долгие годы строил Мортимер. Что ж, мне хватило пары интервью, чтобы понять, куда он копает. Рассвет гнался за нами гончими — я сбегал от него, ненадолго окунаясь в чернильные озера теней. Я включил радио и, докуривая сигарету, позволял ветру играть с моими волосами, пока я наконец не проснусь.

— Доброе утро ЛА! За окном чудесная погода, 27 градусов! — Да, а волны как раз подходят для серфинга. Ты согласен? — Отличный день, чтобы провести его в Санта-Монике.

Наконец я докурил и прикрыл окно, — я расслышал шевеления на заднем сидении машины. В зеркале я различил признаки жизни и, с трудом оторвав остекленевшие глаза от дороги, постарался обернуться, но различил лишь острые коленки, парящие в воздухе. — Доброе утро, красавчик! — я убавил звук радио. — Ноги-то спусти. Вместо ответа я различил лишь невнятный, болезненный вой. Мне понадобилось посмотреть в самый низ, чтобы различить на краю видений зеленоватое лицо этого finocchio (сам не заметил, как своровал новое слово у Мортимера) — его рот был распахнут в немой панике, а глаза смотрели в пустоту, как у выброшенной на берег рыбы. Я накачал его барбитуратом — выглядел он пьяным, но первые признаки неестественного сна стали проступать наружу. В таком состоянии он должен был пробыть до завтрашнего утра, а там уже нас было бы не сыскать. — Как тебе Малибу? А? — злорадствовал я. На моем лице проступила довольная улыбка, но ровно до того момента, пока я не расслышал еще более громкий болезненный стон. Лицо Ларри болезненно искривилось, изо рта потекла слюна. — Не смей блевать в моей тачке, чувак! Только не в салоне! — я схватился за руль и, ругаясь на всю машину, резко затормозил у обочины, у машины аж жопа подлетела. — Вот же сука! Я с воплем оббежал машину и решительно подхватил Ларри под руки — уже через мгновение я швырнул эту безвольную тряпку на ограждения, и он с оглушающим ревом исторг всю съеденную за ночь еду. — Дерьмо. Несколько минут мы провели в утробном реве, но я мгновенно отстранился от происходящего и поднял голову над проливом — впереди был лишь Тихий Океан, закованный в скалистые, сутулые берега. Горизонт терял свою розовость и наполнял мир тишиной. Мы были совершенно одни. Внезапно Ларри опасно накренился вперед — я подхватил его под грудь и посмотрел вниз, на анатомию утесов. Они напоминали змеиные клыки, кинжалы, поднятые к небу. На секунду в моем сознании промелькнула картинка: кожаный ботинок, бултыхающийся на поверхности воды. Кожа покрыта солеными ракушками разводов. Он попеременно то наполняется тяжелой морской водой, то выплескивает его пенистые фонтаны обратно в море. Он не в силах уйти на дно. Он стал немощно подниматься, и я отбросил в сторону свою плотоядную фантазию. — Ну че? — Мы в Малибу…? — от горячки все его тело судорожно дрожало. Я помог ему встать и оглядел бледное лицо. — Еще немного, приятель. Отель тебя ждет, — я похлопал его по плечам, и его тело содрогнулось, теряя землю из-под ног. Я звал его «телом», потому что он был обдолбан. В таком состоянии, как тогда было у него, человек ни на что не способен. А еще, где-то в глубине души, я знал, что все-таки должен был убить его тогда. В сущности, я в тот вечер ничего не делал — просто не мешал ему двигаться на дно. И ждал. Не знаю, чего: то ли момента, когда он сам всё расскажет, то ли сигнала, что пора заканчивать. Мы сидели в сумрачном баре, «Ширрен Доулсон», к 3 часам ночи там уже никого не осталось, разве что бармен, который тоскливо поглядывал в нашу сторону. — Я ведь все узнал, Элби… — Ларри сидел против меня и слабо покачивался, поддаваясь биению неких внутренних волн. — И про тебя… и про Морти… мера. — Что же ты узнал? — безразлично произнес я. — Мортимер не дизайнер… Я вообще удивлен что этот его бутик так далеко зашел. Вы подкупили половину Лос… Анжелеса. — Вот как… Выходит, я ничего об этом не знал. — И Роберт тоже! Он так удивился. Я не стал все ему рассказывать, но на тебя-то можно положиться. В конце концов ты не рассчитываешь на Casa… Это была давняя мечта Роберта — он должен был стать приемником Мортимера. И мы все ждали, что на последнем свое показе Мортимер объявит о смене администрации, но это был не более чем ловкий слух самого Роберта. — На тебя я могу положиться, Элби… Я боюсь за себя. Боюсь, что уроды из «Скио» поедут за мной, когда все вскроется… — Это вполне возможно. — Увези меня куда-нибудь. Пожалуйста, Элби. На том наш разговор и кончился. Думая, что я спасаю его, Ларри послушно сел в мою машину, принял все таблетки, которые я ему любезно предложил и теперь болтался на заднем сидении машины, даже не подозревая о том, что его жизнь полностью в моих руках. Должен отметить, что смерть на берегу Тихого Океана — это не так плохо. В смысле, это достойная смерть для такого человека, как Ларри, считающего, что он всех перехитрит. И это лучше, чем смерть в переулке в луже собственной блевоты. Я же был только верным Хароном, обреченный до конца жизни слушать пение хриплых волн реки Стикс. Временами, сквозь шелест пены, я даже мог слышать хрип убиенных мной людей: так и теперь я слышал сдавленно дыхание с заднего сидения «катафалка». *** Обычно, когда я завтракал с Мортимером на его вилле или в ресторане с витиеватым итальянским названием, мы пили эспрессо — я ясно видел его смуглые, поцелованные солнцем и трудом руки, перелистывающие страницы свежей газеты. Но на заправке в Западном Малибу наливали только американо. Мой пленник справлялся с бутылкой воды в машине, а я топтался рядом, обдувая кипящий напиток. Чуть ниже, южнее от заправки, начинал виднеться берег Санта-Моники, стройные ряды отелей, ресторанов, клубов, а еще мой кондоминимум — «Красным» его прозвали местные русские эмигранты. Николай навязал мне это недорогое жилье и вот уже 6 лет я работал на Мортимера и жил там. А вчера вечером я оставил так Ребекку, совершенно одну в чужой постели. Она, наверняка все еще ждала меня там, несмотря на то, что у нее был самолет в Сан-Франциско тем же утром. Я ослепленно выплеснул себе в рот чуть ли не половину стакана и пристал к телефонном столбу и быстро накрутил номер кондо. — Энн, это Элби, номер 313. Свяжи меня с ним, меня там ждут. Я прижал трубку к плечу и нервно отхлебывал густой напиток, вслушиваясь в шипение в раскаленной солнцем трубке. Мне было сложно объяснить, что именно я испытывал, ожидая ее ответ, и по каким именно причинам все мои внутренности перевернулись с ног на голову в ту секунду, когда она ответила. Меня ударило током, не иначе. — Алло? Элби, это ты? — Доброе, киска, прости, я задержался… — я отвернулся от парковки, чтобы не видеть тощие лодыжки Ларри, высунувшиеся в окно моего кадиллака. Все мое внимание обратилось к жужжанию в телефонной трубке. — Ну… ты всех спас? — уточнила она, судя по голосу, с улыбкой. Я представлял ее, лежащей в моей кровати, с копной растрепанных волос, грациозно ниспадающих на ее плечи. Кароче, секс. — Разумеется, — хохотнул я. — Я сейчас в Малибу. Во сколько ты поедешь? Я заскочу в одно место и буду у тебя… Она мягко перебила меня: — Нет, таксист уже ждет меня внизу. Оглушен. Опустошен. Я стоял у столба, пытаясь не то сомкнуть, не то разомкнуть губы, в общем сделать то, что я делаю, чтобы говорить, но у меня никак это не получалось. — Я… Я оставлю цветы у тебя. Прости, в самолет их не взять, — робко добавила она. Мой голос сжался в болезненный комочек где-то в гортани. — Все равно спасибо тебе за вечер. Было здорово… Ну не считая того, что ты уехал… — Не обижайся… Слушай, давай я все же отвезу тебя? Такси стоит целую уйму денег… — Мне уже надо идти, — отрезала она. — Спасибо, что позвонил. И передай Нику… Ну что я вас обоих очень люблю, хорошо? Ее молчание было последним актом садизма. Она все выжидала, что я ей отвечу. А когда я сумел совладать с голосом, спросил: — Так… зачем тебе в Сан-Франциско? — Работа. Не хочу об этом говорить, потому что это неважно. Мне было хорошо с тобой, это самое — Значит, я еще не совсем плохой человек… Моя жалкая попытка пошутить прошла мимо нее и нелепый смешок так и завис в воздухе. Пожалуй, она воспринимала тот разговор немного серьезнее. — Ты никогда не было плохим, Элби, — ровно добавила она. Я с секунду помолчал, сжимая стаканчик от кофе в руке. Я хотел швырнуть его в мусорку, но ветер подхватил его, унося прочь. — Бекка, я… — я хотел сказать, как я ее люблю. Но голос потух прежде, чем я сумел выразить это чувство. — Найди себе кого-нибудь. Знаешь, тебе надо, чтобы тебя сильно любили, Элби. Ты это заслуживаешь. — Не говори так. — Подумай об этом. Как много раз тебя сильно любили? Вот, чтобы как в твоих фильмах. — Что это вообще значит…? — я истоптал уже весь асфальт вокруг автомата. Только провод удерживал меня, словно поводок. — Я просто вдруг подумала… что я бы очень хотела, чтобы меня сильно любили. Ты слишком верный… это загонит тебя в могилу — мы часто говорили вот так. Раз в полгода мы встречались, и она говорила мне такие вещи. Те, которые мало кому можно доверить. Над ее словами я даже и не задумался. Я чувствовал только ноющую боль где-то под ключицами. — И я хотела извиниться перед тобой. Что не любила тебя достаточно. Быть может, тогда бы я смогла тебя спасти…? — Тебе не нужно ни за что извиняться, детка. Ей нужно было идти. Таксист ждал внизу, молча начисляя доллар за долларом. — До встречи, Бек. — Прощай. Она уезжала насовсем. И мне было пора это принять. Слова застыли у меня на губах. Я еще слышал, как ее голос искажается, когда она это говорит. Наконец вместо апельсинового голоса Ребекки, я услышал старый голос экономки. Когда я обнаружил ботинок, торчащий прямо из окна, то был просто не в силах себя контролировать и долбанул по подошве, заставляя Ларри наконец собрать свои тощие колени в кучу. Лишь его сдавленный ох донесся до меня с заднего сидения, когда я завел машину. Он едва вылакал четверть бутылки. — Пиздец блять, — я отвернулся к рулю и ударил по нему несколько раз, — блядский Малибу, блядский Vogue! Я закурил прям на ходу, пока ветер заглатывал мой злобный вопль. *** Тело я бросил в номере — если захлебнется, то все опишут, как простой наркотический трип с плохим исходом. А даже если выйдут на меня, то я был простым водителем. Так или иначе, мне надо было смываться, пока меня еще не слишком запомнили. Перед уходом я вывернул наизнанку все возможные шкафы и бумажки, которые попались мне под руку — я искал, что же еще Ларри успел узнать о Мортимере и хотел лишить его всех улик. Но кроме записной книжки, обтянутой бархатистой кожей, и пары чеков, ничего существенного я не нашел. Так или иначе, я оставил ему немного денег и поспешил к машине. У меня была еще несколько встреч, прежде чем уехать из города. Первым в списке стоял Винченцо Барбиери — он был одним из звеньев той цепи, что кормила меня и мой бизнес все эти годы. Я говорю о своем салоне кинопленки и винила, «Миднайт мувис»; и о кинотеатре в центре Вествуда, который назывался «Бонни’с синема». Все это нескромное имущество было нужно мне главным образом для отмыва денег, но, если бы речь шла только о деньгах, я бы не завтракал тем утром в компании Винни. Встреча была назначена в 10 у «Песчи» — это был итальянский ресторан морской кухни, довольно популярное место с отличным видом на Санта-Монику и океан. Я, естественно, опоздал, но, когда я приехал, Винни самого еще не было, поэтому у меня нашлось несколько секунд, чтобы умыться в туалете — у меня было измотанное, сонливое лицо, я был похож на мертвеца. Пришлось принять остатки Ларриной роскоши — я хотя бы взбодрился. Когда я вернулся за столик, Винченцо все еще не было, поэтому я попросил минеральной воды и неторопливо пролистал записную книжку Ларри — ее было приятно держать в руках, а на ручке, прикрепленной при помощи резинки, виднелся изящный логотип: «The Vogue» — надо было подкинуть такую же идею Мортимеру. — Доброе утро, ragazzo! Рад видеть тебя, — звучный голос Винченцо наполнил полупустой зал, и мы пожали друг другу руки. — Ты что же… теперь записываешь все встречи? — Да, Винченцо, взялся за голову, — хохотнул я и, используя ручку как закладку, отложил записную книжку. Мы заказали завтрак — он ел омлет с кальмаром и запивал все это шампанским, я же выбрал сэндвич с тунцом и еще один стакан минеральной воды. — Ну так… Ты обдумал мое предложение? — Брось-брось, друг мой, мы здесь прежде всего друзья, а потом уже коллеги, согласен? — Винни был в своем стиле. Вообще этот немолодой мужчина, весьма заплывший жирком от миллионных гонораров, вызывал у меня симпатию, но ему не хватало конкретики в словах и обещаниях. Но в конце концов, говорить красиво — его профессия, он ведь сценарист и режиссер. — Наверно, мне нужно хорошо отоспаться, Винченцо, прости меня. — Что же, бурная ночь? — В этом роде… Мы познакомились спустя несколько лет моих безуспешных попыток поднять и возродить из пепла «Бонни’с синема» — признаюсь, я всю жизнь мечтал стать сценаристом, или кем-то в этом роде, но жизнь адаптировала мое желание по-своему. По итогу я помог закрыть долги одному старенькому кинотеатру и с тех пор был опорой Бонни’с, но только прибыли мне этот караул не давал совершенно. Все дело было в его владельце — Мистере Микки-Бонни Джонсон, заржавевшем старике, вышедшем прямиком из пепла Второй Мировой войны. Он не понимал ничего в современном кинематографе и, что было еще хуже, мешал мне ставить в его кинотеатре новые фильмы. Винни знал о моих делах — в конце концов благодаря поддержке Мортимера и его связям я помог Винченцо отчистить его репутацию, рассеял слухи о его героиновой зависимости. Вскоре после Винни стал моим прокатчиком. Он работал сценаристом и режиссером в одной кинокомпании близ Голливуда (к тому времени большинство кинокомпаний сбежало с Голливуда, потому что это место не отличалось скрытностью, свойственной съемкам фильма, а еще из-за дорогущей аренды). и позволял снять копии с некоторых фильмов по крупной скидке, а также договаривался с некоторыми своим знакомыми из этого бизнеса, которые были готовы пойти нам навстречу. Он высылал в мой салон свежайшую пленку, которая очень вскоре оказывалась на экранах Бонни’с, в обход гигантских контрактов с кинокомпаниями. Таким образом, последние пару лет, пытаясь вывести этот захолустный кинотеатр из долгов и кредитов, я постепенно растрачивал деньги, которые заработал у Мортимера. Но мне это было нужно. Я верил в эту мечту, несмотря ни на что. Зрители не жаловались, а неприметный кинотеатр не вызывал ни у кого лишних вопросов — мы работали тихо и это никого не беспокоило. — Вчера вечером было собрание комитета кинематографа, я пригласил всех на свою виллу, и мы заказали устрицы прямиком из этого ресторана. Они были великолепны, Шон Дилан съел их столько, что весь вечер уверял нас, что у него никогда не будет диабета, — Шон Дилан был режиссером последнего «Сна в долгую ночь», восходящая звезда голливуда. — Отличная рекламная компания. А Винсент Кук был? — О, да! Он был с Джуди Гольц! Представляешь? Только о них речь и шла! — Винсент Кук снял фильм с Джуди Гольц в главной роли, премьера состоялась через полгода после того, как пара объявила о помолвке. — А о его жене никто не вспомнил. Мы хохотали как старые знакомые, вскоре на столе показались те самые устрицы и Винни затих, опорожняя раковины одну за другой. С ним было легко говорить — он рассказывал мне о людях, имена которых были написаны золотом. И я был счастлив узнать всю их подноготную. А еще я слышал о своих кумирах, людях, которые восхищали меня своим талантом и чутьем, и всякий раз я решал, что со следующей прибыли все брошу и уеду на Майями, чтобы наконец написать свой первый сценарий. О деле мы заговорили только в конце встречи. Это был принцип Винни, — прежде всего он хотел, чтобы мы были друзьями, это была твердая основа нашего прочного союза, поэтому мы не могли заниматься делами дольше, чем шла дружеская беседа. Так Винни отсеивал тех, кому доверять можно, а кому — нет. — Я взял бобины со склада, отправил их в «Сейфекейс», — Винни с нажимом вытер губы хлопковой салфеткой, оставляя на ней оранжевое пятно соуса. — Ячейка 56, код 0917. Блокнот Ларри пришелся кстати: я быстро начертил цифры на случайной странице и, еще раз взглянув на них, обнаружил, что этот разворот был не до конца пуст. Пока Винни выписывал чек за наш завтрак, я бегло оглядел страницы, пролистал книжку, в поисках последней записи и наконец страницы сами податливо развернулись — у корешка был заложен чек, я развернул его и похолодел: из салона Миднайт мувис, 24 июля, 16:38 — фильм Джозефа Миллера «Персиковое побережье». Я оглядел страницу и увидел два знакомых адреса с пометкой «проверить»:

Бонни’с синема, Тивертон Авеню 13

Миднайт мувис, Хилгард Авеню 7

Значит, Ларри копал и под меня. И неизвестно, сколько выведал.Мне стоило уничтожить эти записи как можно скорее. Но мне хотелось прежде всего показать их Мортимеру.Мы распрощались немного поспешной и нервно, а когда Винни ушел, обняв меня напоследок, попросил телефон у официантки. Я набрал в «Скио», чтобы они забрали бобины со склада и отвезли в мой салон к вечеру.