Casa di Pacifica. Дочь убийцы

Не упоминай имя Мортимера Брэдли всуе. Аминь.

Мы с Винни договаривались о снятии копии с фильма «Дни жатвы» Терраса Малика. Уже осенью его должны были показывать на экранах, поэтому мы начинали готовиться. Но я никак не мог найти подход к Микки-Бонни Джонсону — кинотеатр принадлежал ему, поэтому он мог в любой момент выдворить меня из своего кинотеатра. Честно, я уже думал над тем, чтобы по-тихому покончить со стариком. Но на дом престарелых он не тянул — был слишком бодрым и резким, да и старость, кажется, пришла к нему не от времени, а от вредности. Я, разумеется, шутил. Почти наверняка шутил, но такие мысли закрадывались в минуты слабости. Вдобавок, его родной брат работал у меня киномехаником. Его звали Адам-Бонни Джонсон, он работал в моем салоне на полставки и помогал с настройкой кинопленки и аппаратуры. Он был военным механиком и летчиком, очень рукастый и опытный. И, в то же время, мягкотелый. Вернувшись с Войны, он хотел одного — мира и благополучия. Но ПТСР, так это называли врачи, не отпускал даже столь миловидного старика. Думаю, отчасти, поэтому он и работал на меня: простой человек не видел во мне ни бандита, ни даже бизнесмена, но человек, который сам держал в руках оружие легко мог опознать за мной криминал. Так или иначе, с Адамом мы были в отличных отношениях и мне совесть не позволяла вредить его брату. А ведь едва отгремели «Звездные войны» — во время показа последнего фильмы Микки страшно взбесился, кричал, что это позор американского кинематографа, но, когда мы впервые за 3 года вышли в плюс после показа его пыл поутих. В общем, каждый показ в кинотеатре объявлялись военные действия, а перемирия наступали только во время утренних сеансов. «Кэрри», «Челюсти», «Пролетая над гнездом кукушки», «Крестный отец», пленку от которого я скопировал для личного просмотра Мортимера. В общем, войны были регулярными и громкими. Я ехал в свой салон «Миднайт мувис» — он стоял как раз под боком у кинотеатра, и я мог пешком перебегать от стана врага в свое убежище. Обычно я парковался прямо у входа, мне нравилось думать, что мой кадиллак подчеркивает элитарность, задает стиля всему моему салону, но в этот раз место было занято. Синий спорткар, приземистый, похожий на звездолет, стоял чуть наискось, заехав одним колесом на бордюр. Я знал чья это была тачка. На пороге салона меня обдало прохладой и удушливый жар улицы отошел назад. Под треск кондиционера, я прошел к кассе: она покоилась в спокойной тени салона прямо у выхода. Когда я подошел вплотную, то учуял мягкий аромат кофе и чего-то шоколадного. Я звякнул в звоночек и, оперевшись локтем о столешницу, оглядел салон. Адам отлично следил за салоном — идеальный порядок, неплохая прибыль, думаю, что для Адама такая легкая и непыльная работа стала настоящей отдушиной. Его страсть позволяла мне заезжать в салон пару раз в неделю, решать вопросы, подсчитывал прибыль и уезжать еще на несколько дней. Наконец длинный и тощий, как сухое пустынное деревце, Адам-Бонни Джонсон выплыл из каморки, держа в руках две дымящиеся чашки. Аромат свежесваренного кофе всегда окружал этого доброго паука, — у нас в каморке хранился и верно служил кофейник его матери, Бонни, умершей от туберкулеза. Каждый кофе — напоминание о туберкулезе 25-го года. — Как вы сегодня рано, Мистер Майерс, — этот старик был почти втрое старше меня, и ни разу не забыл назвать меня «мистер». Такое льстивое обращение вызывало у меня столько уважения, что я просто не мог злиться на Адама. — Что-то случилось? Приехал Мистер Крейв, я думал, вы вместе поедете в Вегас. — Видел, — это тачка Роберта Крейва примостилась на хозяйском месте у салона. — Надо закончить пару дел, пока я еще в городе. Вечером привезут 5 бобин с «Днями жатвы». Примешь? — Разумеется, Мистер Майерс. Мой брат тоже здесь… Я осекся: меня окружили, и я чувствовал все больше напряжения. — Вот, это ему, — он поставил две чашки против меня, — Вы сможете отнести? Не хотите тоже кофе? Адам, очевидно, заметил, что я напрягся и поэтому так любезно посмотрел на меня. Я попытался отмахнуться как можно мягче: — Не надо, я отнесу. Можешь подать мне учетную книгу? Старик хмыкнул и, достав из-под стола увесистый блокнот, протянул его мне. Он ссутулился и посмотрел на меня свинцовыми глазами: — Я все исправно веду, вы знаете, Мистер Крейв… — Я не сомневаюсь, Адам, надо только кое-что проверить, — поспешил успокоить я. Сунув книгу под мышку, я взял обе чашки в руки: одна — красная, принадлежавшая Адаму, а вторая — белая с красной надписью «скажем детскому раку нет», в ней плавали белые мазки маршмеллоу. Это был какао для Кейтлин. Кейтлин работала у него почти за бесплатно — это была девчонка очаровательного вида, ее родители были глубоко верующими, каждое воскресенье ходили в церковь, а она — ходила ко мне и снимала копии с кинопленки. Она верила в идеалы доброты, занималась волонтерством и, мне кажется, могла бы всю жизнь прожить, так и не взяв за свои труда ни цента. Но все же временами я заставлял ее взять немного денег, чем, несомненно, впечталял ее. Я отошел от стойки и пробежал между рядов своего винилового царства. То, что эти люди, Адам и Кейт, так вкладывались в мое дело, трогало меня до глубины души, ведь все эти пыльные обложки в упаковке, все эти кассеты и диски, все эти судьбы творцов и гениев, заключенные в пластик, были мне до ужаса дороги. Глядя на ребристые бока пластинок, кокетливо выглядывавших из чехлов, я слышал заключенные внутри мелодии. Глядя на написанное маркером название на боку кассеты, я видел картинки из кинокартины. И мне здесь было спокойно и радостно. Зайдя в служебный коридор, я тут же окунулся в удушливую сырость улицы: дверь на задний двор была открыта нараспашку, а на пороге, уперев ногу в косяк, стоял Роберт Крейв, вице-президент Casa di Pacifica — на нем был изумительного вида костюм из вискозы, по-моему, серого оттенка, а под ним — хлопковая рубашка цвета розовеющего персика. В общем выглядел он изумительно, в лучших традициях модного дома. Он был практически полностью слеплен руками Мортимера. Он смахнул пепел и, отставив сигарету в сторону, посмотрел на меня из-под шляпы: — Альберт? — эта форма моего имени меня бесила, поэтому, очевидно, Робб использовал именно ее. — Бобби, — бросил я ему в ответ. Он чуть язвительно скривился мне в ответ и потушил сигарету ботинком с острым носом. — Я все не знал, где ж мне тебя караулить. Нам надо принять модели, ты помнишь? — Слушай, я слегка забегался с утра, так что дай мне пару минут все доделать… Я уже свернул в коридор, когда Роберт бросил мне напоследок: — Где ты был? Твоя подруга сказала, что тебя с ночи не было дома… На секунду я осекся, но старался не показывать виду: — Не заставляй меня беспокоиться, а то буду жаловаться Стефани, что ты звонишь моей девушке, пока меня нет дома, — эта шутливая угроза его остепенила, и наконец я ушел. Тогда я почему-то не задался вопросом, а о ком, собственно, была речь и, если она была о Ребекке, то какого черта этот говнюк лез к ней? Стефани была его бывшей женой и нынешней девушкой, — после своего драматичного развода они так и не расписались вновь. Оно и к лучшему, потому что временами у них все еще случались оглушительные скандалы и каждый раз мне приходилось утешать Стефани самостоятельно. Я осторожно заглянул в первую дверь по коридору — это была каморка механика, где Кейтлин занималась копированием и склеиванием кадров. Это было крохотное помещение, заставленное алюминиевыми кейсами с пленкой, а еще различной аппаратурой для пленки. Святая святых нашего салона. Она сидела за столом, скукожившись над прессом с пинцетом в руках. По обе стороны от стола расправили свои спины бобины фильма — порой такие оказывались настолько тяжелыми, что Кейтлин просто не могла сдвинуть их с места и звала кого-то из нас. Я осторожно подступил к ней и поставил чашку с какао на стол. — Кто это? — «Слезы», Томас Гарсия, — Кейтлин прошептала это, не поднимая головы так, словно боялась спугнуть пленку своим голосом. Я бережно поставил чашку на стол прямо перед ней и склонившись над столом несколько секунд понаблюдал за ее работой. Наконец она свела кадры и склеечный пресс щелкнул по столу. Через секунду крышка отклонилась и под увеличительным стеклом показались соединенные кадры. Ну как? — она показала мне пленку и наконец доверительно поглядела глаза от стола. Из-под очков выглядывали синие, наивные глаза. Я смерил ее работу взглядом и ровно произнес: — Почти идеально. Надо будет еще взглянуть на большом экране. Она энергично кивнула мне и немного отодвинулась от стола. Наконец она взяла чашку обеими руками и стала аккуратно пить какао. — Сегодня в течение дня приедет еще плёнка. “Дни жатвы”, я договорился, — стоило мне поделиться, как лицо Кейтлин осветило счастье. Она вскрикнула: — Это правда? Мистер Майерс, Вы настоящий волшебник! — Бизнесмен, — шутливо заметил я. О, мне не терпится на него взглянуть! Мы посмеялись еще пару минут и наконец я вышел из ее каморки. Но уже через мгновение послышался громкий скрежет ее стула: она порывисто открыла дверь и бросила мне полушепотом: — Мистер Брэдли звонил Вам утром! *** Впечатление, которое оказывали на меня это имя было неизгладимо. Я кивнул Кейтлин и, подождал мгновение, пока она скроится за дверью, а любопытная тень Робба в конце коридора — растворится, ринулся к двери своего кабинета. Она была в полумраке — свет с улицы не дотягивался до ее порога. Но я точно знал, где ручка. Я распахнул дверь, как вдруг осекся, увидев Мистера Микки-Бонни Джонсона в гостевом кресле напротив моего стола. Он чуть приподнял голову и обратил сухой профиль в мою сторону: — Брат впустил меня. Я уже и не надеялся увидеть Вас, молодой человек. Я поприветствовал гостя на ходу и поставил чашку чёрного кофе против него на стол. — Я к Вам с хорошими новостями. Я завтракал с Винченцо Барбиери! — я упал в кожаное кресло и слегка откатился на колёсиках назад. — Ну и? — И “Дни жатвы” наши. Старик чуть сморщился. Он выдохнул, словно смиряясь с участием в моих махинациях и отпил из чашки глоток кофе. — Что ж. Не знаю, стоит ли поздравлять Вас с этим. — Нас, Мистер Джонсон. Это наше общее дело. Он хмыкнул, глядя на меня скептически, но не стал портить моей радости. Конечно, у нас были натянутые отношения: я поднимал его бизнес, делая это незаконно, а он не хотел мне содействовать, но был рад результатам. В этом плане мы достигли компромисса: пока я работал тихо, Мистер Джонсон был не совсем против. — И… премьера назначена на 13 сентября. Это чуть меньше, чем через месяц. — Сначала мне надо отсмотреть фильм самому, Вы сами знаете, — он сидел вальяжно и одновременно собранно, словно хотел показать свою мизерную власть. Его тощие ноги были заброшены одна на одну, а чашку он держал обеими руками: они у него были длинные и тощие, как у брата. Оба они были самые настоящие пауки. Я шумно выдохнул ему в ответ. — Это не обсуждается, — поспешил перебить он, — Вы и так довольно оскорбляете память моей матери своим… вмешательством, — он сделал ударение на последнем слове и чуть наклонился на меня, пытаясь придать значимости словам. — Мистер Джонсон, будем говорить откровенно, я бы не стал ничего делать, если бы это не было выгодно. Нам обоим, — я наклонил голову ему навстречу. Тогда Микки отступил и бросил в меня новый аргумент: — Вы даже не уведомили меня о сделке. А если бы я отказался его показывать? — Вы всегда говорите нет, а потом видите цифры и соглашаетесь. Не хочу этого спектакля, — я собирал последние крупицы терпения, чтобы держать ровный тон голоса. Одному Богу известно, как мне это удалось. — Спектакль — это ваши махинации, молодой человек, — он всегда звал меня так, когда отчитывал. Так говорили преподаватели в школе, когда я сбегал с занятий. — Я терплю их, потому что у меня нет выбора. Но не путайте терпение с одобрением. — Ваша мать, Бонифация Джонсон, хотела бы, чтобы театр пустовал? Или чтобы ее сыновья голодали? — тема матери для Микки была настолько значимой, что, говоря о ней ты задевал его за самое живое, — У вас нет наследников. Все, что вы можете получить на пенсии — результаты вашего собственного труда. — Не говорите о моей матери так, словно знаете ее. Вы не имеете права. — Я не хотел Вас оскорбить. И я хочу, чтобы Ваш кинотеатр стал нечто большим… «Дни жатвы» — хорошее кино, хорошего режиссера. Дайте ему шанс. Мы оба замолчали, глядя в пустоту, зависшую над моим столом. Словно бы настала в наших отношениях та самая пауза, решающая пауза, после которой вести себя как прежде невозможно. Словно все маски спали. — Я разбираюсь в кино, Мистер Майерс. Это настоящее искусство. А вы приносите мне контрабанду и называете это успехом. — Искусство не стоит на месте, вот что я хотел сказать. А то, какими методами я его получаю — временное неудобство. Если бы кинотеатр окупался, то мы бы могли заключить контракты с киностудиями, но у нас нет таких денег. — Искусство! Вы говорите об искусстве, а сами крутили бы порнографию, если бы она окупалась, — он начинал выходить из себя. — Вы плохо обо мне думаете, — говоря откровенно, я думал над этим, но, Мистер Джонсон был прав, для этого нужно было больше денег. И, пожалуй, больше связей. — Я думаю ровно то, что вы показываете… — он крепко уперся руками в подлокотники и поднялся из кресла. — Я лишь хочу попросить Вас об одной услуге. Не впутывайте меня и моего брата, и эту милую девушку, в свой грязный бизнес. Мы натерпелись. — Мой салон находится под моей защитой. — И поэтому здесь околачивается Роберт Крейв? Он работает на Мистера Брэдли, как и Вы. Casa может быть че угодно, но я знаю, что этот итальянец заработал свое богатство не одним лишь трудом, и Вы этому прямое доказательство. — Сейчас мы обсуждаем наш с Вами бизнес. Бизнес Мистера Брэдли и мое участие в нем — точно не ваша забота. — Пока вы в моем кинотеатре — и моя тоже. Я выдохнул и наконец, откинувшись в кресле, попросил, глядя на него снизу вверх: — Спросите меня, почему я занимаюсь этим? Почему я не открыт свой кинотеатр, чтобы напрямую поставлять все, что хочу? Я бы мог показывать и порнографию, да хоть свое собственное кино. — Я не знаю… — отмахнулся он. — Подумайте. Мистер Джонсон сделал полушаг на месте, как бы раскачиваясь из стороны в сторону и наконец предположил: — Потому что хотите сэкономить и сбросить на меня всю ответственность, если что-то пойдет не так. — Я бы мог это сделать. Но, знаете, есть у меня одно свойство, которое, как говорит одна моя подруга, сведет меня в могилу. Я верный. Знаю, как это звучит, но мне очень важна преданность, и именно поэтому, когда я взялся за этот бизнес, я решил, что буду ему предан. И это однажды мне окупится. Не уверен, какое именно впечатление оказали эти слова на Мистера Джонсона, но равнодушным он не остался. Еще несколько секунд он стоял надо мной, пока сухо не подытожил: — Если нам будет что-то угрожать. Хоть одному из нас. Я закрою кинотеатр. И вы лишитесь всего. — Я согласен и на это. Наконец дверь моего кабинета захлопнулась. Я резко откинулся в кресле и откатился к дальней стене. Чувство опустошения захватило меня: я словно выдал всего себя для этого разговора и мне моя откровенность не приносила никакого удовольствия. Наконец я вспомнил зачем пришел. Я открыл учетную книгу и взял в руку телефон. На автомате я встал из-за стола и, приложив трубку к щеке, хотел запереть дверь, но внезапно она открылась с обратной стороны: Роберт уперся локтем в дверной косяк и выжидающе глядел на меня. — Жди. — Я с утра жду! — крикнул он. — Не ссы, успеем, — я чуть оттолкнул его от двери и захлопнул ее прямо у него под носом. В конце концов начальником он был только на заводе. Внезапно с обратной стороны трубки донесся голос. Он был человеком слова. Никогда не опускался до угроз, грязных маневров или блефа. Каким должен быть голос у того, кто не чешет языком от скуки? Нерасторопный, густой, но, даже спустя долгие 30 лет в Америке Мортимер не мог избавиться от манеры говорить по-итальянски английскими словами. Они звучали как таинственный наговор, как молитва или покаяние. Если вы услышите такой голос в толпе, на оживленной улице, то ваши уши сами вычленят его голос среди прочих. — Дело чисто? — Разумеется, — я подошел обратно к столу и присел на край. Учетная книга все еще лежала раскрытой — я машинально перелистнул несколько страниц, в поисках нужной записи. — Ларри не побеспокоит нас. Правда была в том, что вчера днем Ларри брал интервью у Роберта: разумеется, он же вице-президент компании и вообще, львиную долю времени именно Робб развлекал нашего нью-йоркского гостя. Надо понимать, что на тот момент о человеке, который невидимыми руками удерживал всю Калифорнию, в газетах не писали. Он был известен лишь как владелец модного дома и 5 бутиков по всей стране, не более того, но полиция и знающие журналисты, разумеется, понимали, что за этим кроется. Так или иначе, дело Мортимера было чисто: он не был замешан в скандалах, а профсоюзы не грозили ему расправой. Как и предполагал Мортимер, Ларри хотел подкупить Роберта. Но Робб не был в курсе наших дел, и теперь болтливость Ларри могла стать для нас проблемой. Он ошибся, а Роберт стал задаваться вопросами. Мы ждали этого сигнала. Ларри проиграл, и я забрал его. А вот Роберт начинал задавать вопросы и, что еще хуже, мы не знали, сколько именно он успел узнать. — Он у тебя? — Да, ждет, чтобы ехать… — Пусть так и остается… — он хрипло выдохнул в трубку. — Я нашел у Ларри записную книжку. Тут чеки, записи о Casa… — я открыл учетную книгу и, быстро пробежав по строчкам, скоро нашел запись и о той покупке Ларри. За несколько дней до того, как он объявился у нас на пороге. — А еще он был у меня в салоне за 5 дней до того, как пришел на завод. — В каком смысле был? — Купил фильм в моем салоне и чек сохранил. Не то планировал вернуть кассету, не то… Копал под нас еще дольше, чем мы думали. В ответ Мортимер только проницательно хмыкнул и ненадолго замолчал. Я представлял его, сидящим в его офисе, с сигарой в руке, ясно видел, как он смотрит за окно офиса на зеленые облака олеандра и решает судьбу Ларри. Он мог бы и убить его. Мог бы, но такой скандал нам пока не был нужен — вряд ли Нью-Йорку бы понравился подобный скандал. — Делаем так. Садитесь по машинам, едем, как и планировали. А с Ларри поговоришь, когда вернемся — он проснется, будет нас искать, на заводе ему вежливо объяснят нашу задержку и дадут номер нашего отеля… Встретитесь, где хочешь, и ты объяснишь ему наши претензии… Шон к нашему возвращению набросает статью, которую Casa сочтет подходящей и Ларри с ней под мышкой полетит обратно в Нью-Йорк, — он говорил медленно, с расстановкой, вдумываясь в каждое слово. Его план был мне ясен: угрожать Ларри было бы слишком рискованно, но мы должны были дать ему понять, что не потерпим грязные приемы. Проснувшись в отеле через несколько дней, он, вероятно, и сам вполне осознает происходящее — он уже знает, на что способен Мортимер и что ему не доставит труда дотянуться до Нью-Йорка. — Я понял. Мы будем у Вас через два часа, — подытожил я, закрывая учетную книгу. — Позаботься о Роббе. Я не хочу, чтобы в нем поселились подозрения… — А если он все же…? — Тогда я сам с ним поговорю. Вчера ему от меня досталось, это естественно, что он немного на взводе. — Что-то произошло? — прошлым вечером произошло еще одно событие: у дочери Мортимера, Пасифики, был 20-й День рождения. Она с матерью планировала слетать в Скио на несколько дней и повидаться с родственниками, но все рейсы отменили из-за непогоды. Так семья Брэдли оказалась за одним столом, что, как оказалось позже, привело к скандалу. — Не беспокойся. Все уже в прошлом. Он часто говорил так. Почти как Скарлетт О'Хара. Эта фраза значила: «Я подумаю об этом завтра». *** Завод находился недалеко от Марины-дель-Рей. Тусклые фасады промышленных зданий сошли бы за киностудии, но был здесь один, несколько выбивавшийся из общего фона: бежевое, светящееся под солнцем здание. Оно было окружено забором, а над въездом красовалась ажурная надпись «Casa di Pacifica» — под нее мы и заехали, путаясь среди грузовиков приемки. Было как раз 9 и старшие по приемки толпились у технического входа, покуривая и ожидая доставку тканей. Я въехал во внутренний двор и, вылезая из машины, наблюдал за тем, как толпы молоденьких ножек в балетках на плоском ходу, семенили к крыльцу главного хода. В швейном цехе начиналась смена. Внезапно раздался вой колес: Роберт влетел во внутренний двор на своем спорткаре и припарковался рядом со мной. Он выскочил из тачки, как черт из табакерки и перекрыл мне чудесный вид и распугав молоденьких швей в коричневой с бежевым форме. Он расплылся в улыбке, довольный своей выходкой. Здесь он был вторым по значимости человеком. И если Мортимер Брэдли вызывал у местных тихое благоговение и уважение, то Робб — натянутую улыбку и нежелание смотреть в глаза. К сожалению, у него был вкус, и, что еще хуже, власть. Однажды он обнаружил недостачу: порядка 5 метров остатка ткани пропало со склада. Роберт поднял на уши всех, желая найти воровку, но Мортимер посмеялся и возразил, что эта невинная шалость только укрепит наших работников, а выходка Роберта — оттолкнет. Тогда-то остатки ненужного материала на заводе стало продаваться работницам. Подумаешь, она сошьет себе косметичку из жаккардового итальянского полотна? Эту женскую слабость, по словам Мортимера, он считал очаровательной и вполне мог простить. Так и получилось, что мы с Робертом, под покровительством столь влиятельного мужчины, чувствовали себя на заводе почти богами. Он — гоняя работников, а я — присматриваясь к шустрым швеям. Пока я размеренно брел ко входу, он жаловался мне на прошедший вечер: — В мире нет двух вещей: «почти идеально» и «чужих ошибок» — я так считаю, — подытожил Роберт. — Я так им и сказал. Кого мы только наняли? — То есть тебя взбесила посадка и ты обрек их на перешивание демонстрационных моделей? Это лучшие мастера Америки. — Вот и проверим. Мы занимались коллекцией будущей весны и за лето разработали порядка 17 моделей мужской коллекции и еще одну взял на себя лично Мортимер. Обсуждали то, как прошлым вечером Робба не устроила посадка мужских костюмов, и он заставил мастеров экспериментального цеха все перешить. А я все гадал, связано ли было его раздражение с интервью или с тем, что Мортимер не оценил его работу по достоинству. — Я сомневаюсь, что они хоть пальцем пошевелили… Как они перешьют модели всего за один вечер? В ответ Робб только беспечный бросил: «сейчас посмотрим» — и поднялся на крыльцо. Я шел следом, но взгляд мой плутал между молодых швей и мастерица, столпившихся у входа. Все они курили и сплетничали, пока не началась смена. Среди них я отыскал Маргариту — она была одной из эмигранток, которых нанимал Мортимер. Вообще, большая часть работниц Casa были именно из Италии, это были дальние родственники, бывшие соседи, друзья друзей и простые работяги. Маргарита была помощница старшей закройщицы — молодая и энергичная, кроме того, покинул строгий надзор своей деревни, многие итальянки просто теряли голову в Америке. Она мечтала о богатой, насыщенной жизни и не боялась визга своих набожных сестёр. Меня они не очень одобряли, потому что знали, что жениться я не собираюсь, но, заполучив мою защиту и покровительство, притихли. Короче говоря, мы с Марго спали. На складе с тканями, в моем кондоминимуме, в моей машине, везде, где нападала страсть. Она много работала, не водила меня к себе домой и любила массаж ног, после долгой смены. Я прошел мимо, приветливо кивая, а она еле заметно махнула меня крошечный ладошкой. На ней была форма, тапочки на плоской ходу и компрессионные чулки. Кожа смуглая, словно бы налитая оливковым маслом и солнцем, а глаза — две маслины. Я был очарован ей, но мы виделись лишь изредка, когда мучает одиночество. Мы вошли внутрь и тут же окунулись в суетливый океан рабочих: швеи расходились в стороны, подобно покорным волнам. С Робертом здоровалась каждая, — как я и говорил, его боялись, — но теперь к дежурному приветствию пристал некий таинственный, изучающий взгляд. Как я и говорил, все мы ждали, что рано или поздно он займет позицию Мортимера, и в те дни — особенно остро, ведь новая коллекция несла в себе какой-то вязкий, подходящий итоги, тон. Фабрика представляла собой металлический каркас, изрезанный изумительным кружевом в стиле ар-деко. Сказу за контрольно-пропускным пунктом была бетонная арка, которая вела в главный зал. Стеклянный свет из купола на самом потолке падал через 2 этажа и окутывал посетителей. Ослепленные этим светом, гости сразу окунались в потоки медовых пчел: дизайнеры, технологи и конструкторы перебегали из одного угла в другой. Мы же привыкли к этому кипению и мирно шли прямо насквозь, к лестнице на второй этаж. Это был металлический монстр, который встречал широкой входной группой, а затем расходился в стороны двумя рогами. Весь второй этаж был отдан дизайнерам и экспериментальному цеху, где мы с Робертом и проводили основную часть времени. Там же был рабочий офис Мортимера. Кабинет представлял собой большой рабочий стол в углу, отдельный манекен, на котором был наполовину один из макетов, маркерную доску во всю стену, где был подробно расписан план исполнения будущей коллекции. Еще, я знал, водном из ящиков этого дубового стола хранится револьвер — нецелованная реликвия. На широкой столешнице творился элегантный барак — стопки эскизных альбомов, отрезков тканей и булавок лежали в неком беспощадном, известном только им самим порядке, а короновала его небольшая рамка с фотографией Пасифики. На фото ей было только 12 — она сидела верхом на лошади в белой, вычищенной форме, ее чёрные густые волосы были стянуты в тугую косу, а зовите глаза светились радостью. На этой фотографии она выглядела так, словно могла покорить целый мир. Робб вошёл первым: почти по-хозяйски он обогнул рабочий стол и попытался открыть верхний ящик стола — там всегда хранились свежие каталоги коллекций, — но он не поддался. — Твой ключ с тобой? Я достал запасной ключ из внутреннего карманам пиджака и кинул Роберта. — С чего бы ему было закрывать ящик…? Выходя в коридор, я еле расслышал его замечание. Я прошел в экспериментальный цех, отперев стеклянные двери и ноздри тут же обжег горький запах табачного дыма. Мастера, молодые и старые, все стояли вокруг раскройного стола, а в их главе — Сеньор Панье, один из самых давних работников Мортимера. Они выглядели измотанно, рубашки, прежде идеально отутюженные, были измяты, а рукава — закатаны. Подтяжки брюк вяло свисали вниз, давая освободиться натруженным плечам. Прежний лоск растворился в воздухе табачным дымом. Стоило мне войти, как толпа красных, воспаленных от долгой работы, глаз уперлась в меня. — Сеньор Майерс, доброе утро, — обратился ко мне Мистер Панье. Он работал на Мортимера еще в Скио, когда Casa был крошечным ателье в подвале обувной мастерской. Его морщинистое лицо расправилось, а рисунок плеч напоминал о лошадях-тяжеловозах. — Доброе утро, господа. Я слышал о вчерашнем. — Я рад, что вы пришли первым, — старик еле заметно кивнул на дверь, я понял его с первого раза, и, прежде чем подойти к раскройному столу, закрыл за собой двери. — Сеньор Майерс, — старик серьезно понизил голос и заговорил полутоном, словно боясь нарушить тишину цеха, — мы знаем, кто такой Сеньору Брэдли. И знаем, откуда его деньги. Все мы как-то переехали в эту страну и благодарны Сеньору Брэдли. Он всегда держал свое слово. В это время мужчины предложили мне сигарету и дали прикурить. Немного дешевле и горчее, чем я привык, так что я глухо прокашлялся. — А вот этот… Не знает ничего об уважении, — я чуть покосился на Сеньора Панье. — Вы знаете. Сеньор Брэдли знает. Но не Крейв, уж простите. Он американец, откуда ему знать об итальянских обычаях, о мастерстве? Он не выживал своим трудом, не работал до мозолей на руках и не знает цену труду. — Что вам сказал Роберт вчера вечером? — я оторвал сигарету от губ и оглядел лица собравшихся. Они онемело переглянулись и, после секундной заминки, старик продолжил: — Он приехал поздно, как раз перед закрытием смены. Требовал показать ему все модели, потому что он хотел все подготовить. Мы пошли навстречу, — у Сеньора бывают нервы перед такими событиями, мы знаем. Мы давно работает вместе, но прежде он не позволял себе того, что сказал после… Когда мы надели все модели на манекены, он отсмотрел каждую, выискивал недочеты. Но мы работаем идеально, вы сами знаете, даже макеты доведены до идеала. Я встал на защиту моделей, пытался успокоить Сеньора. Но он не хотел меня слушать, стал пререкаться, пока наконец не назвал всех нас нелегалами. Он сказал, что попросит полицию проверить наши документы, обыщет наши дома. Слушая рассказ старика, я похолодел. С нажимом потушив сигарету, я обратился к нему с еще большим вниманием. — Сеньор Майерс, у каждого из нас есть семья: жены, дети, братья и сестры, матери и отцы. И мы живем так, как живем. В конце концов, каждый хочет жить безопасно и спокойно. И такие угрозы — выше моего понимания. — Я вас понимаю. Всех вас. — Я надеюсь на это… Модели мы исправили. Не потому, что испугались, а потому что подвести Сеньора Брэдли — такое же неуважение, какое Роберт оказал на нас вчера вечером. Но не отдадим их, пока не получим гарантий. Гарантий, что нашим семьям ничего не угрожает. Я понимающе кивнул старику и, вновь оглядев всех этих мастеров, погрузился в тревогу. Действия Роберта все сильнее выводили меня из себя, я чувствовал, как внутри все трясется. — Я не могу обещать вам такого. Я не владелец фабрики и не могу уволить Роберта. Я даже не могу обещать, что он принесет вам свои извинения. Сеньор Панье опустил глаза, некоторые из мастеров шумно выдохнули, а кто-то даже отошел от стола, рассеянно шагая между машинок и голых манекенов. — Но я могу пообещать вам следующее: я сегодня же сообщу об этом Мортимеру Брэдли лично. Пусть он сам решит судьбу Роберта или я буду вынужден поговорить с ним сам, — этот пункт не нуждался в пояснении. На фабрики знали и кое-что о моих делах и репутация моя там, так сказать, не блистала. — Кроме того, если кто-то из вас захочет уйти, то вы уйдете с трехмесячной премией. И я прослежу, чтобы деньги дошли до каждого из вас. Даже если мне нужно будет самому объехать каждый дом с конвертами, — тишина стала плотнее. — Мой отец — автомеханик. Я рос и видел, как он гнет спину, чтобы моя семья могла жить. Я сам клеил кинопленку для каждого фильма, который показан в моем кинотеатре. И вы правы, я знаю цену труда, и поэтому если кто-то из вас будет нуждаться в моей помощи, любой, связанной со вчерашней проблемой или нет, то я помогу вам. Сеньор Панье долго молчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, как старый дуб, склонившийся под ветром, но не сломавшийся. Мастера тут же поддались его кивку и положили на стол готовые чехлы с моделями. — Мы закончили все. Отвезите модели Сеньору Брэдли, и передайте ему, что мы работаем только на него. И если эта американская крыса снова придет в наш цех с угрозами, то мы уйдем все. И пусть он сам отшивает модели своими белыми руками, — я понимающе кивнул и пожал руку каждому. Они были грубыми, колючими от игл, потными от волнения, сухими от утюга. Я вышел из цеха, ощущая, как ярость наполняет все мое тело. И если бы мои руки не были заняты чехлами, то я, наверно, придушил бы Роберта на месте. Он стоял у окна в кабинете и крутил ключ от стола в руках. — Ну что так долго? — Что ж ты сам не зашел к ним? — хмыкнул я после паузы, направляясь к выходу. — Ты здесь водитель. Я сипло хохотнул ему в ответ, стараясь подавить голос. Если б я только открыл рот, то пришлось бы стрелять прямо там, пачкая кровью рабочий стол Мортимера.