Глава 8
23 часа и 6 минут назад
РАФАЭЛЬ
Я просыпаюсь на диване от крепкого запаха черного кофе и голоса Кроуфорда, орущего в телефон. Громкого. Охуенно громкого.
На пляже я так и не остался. Прошел от пирса до Доквейлера, а потом обратно в сторону Инглвуда, к Кроуфорду. У нас есть ключи от квартир друг друга. Когда я вошел, он валялся лицом вниз на кровати, одетый и в полной отключке. Никакой блондинки-инфлюенсерши в поле зрения не было. Я проверил, дышит ли он, взял из кухонного шкафчика бутылку текилы и сел на балконе встречать рассвет. Потом выкурил косяк, полистал соцсети и наконец вырубился на его диване примерно в шесть утра.
Камилла писала около пяти — спрашивала, где меня носит. Я тупо пялился на сообщение какое-то время, но даже не попытался ответить. Не знал, что сказать.
Что мы имеем по итогу прошедшей ночи? Он пришел. И даже не блеванул от моего недопризнания. Просто не понимал, чего я от него хочу, так что это не кажется полным провалом. Возможно, еще не все потеряно.
Что это значит для нас с Кам? Мне стоит отменить свадьбу? Когда я думаю об этом, я понимаю/чувствую, что все еще ее люблю. Меня все еще к ней тянет, но теперь все выглядит так, словно фокусировка сбилась. Будто я смотрю на это под другим углом, и картинка расплывается.
Ирония в том, что из всех людей, которых я знаю, кроме мамы, именно Камилла дала бы лучший совет о том, что мне делать со всей этой херней. Но она не мой психотерапевт — она моя девушка, блядь! И заслуживает объяснений. Вот только после того, что вывалилось у меня изо рта прошлой ночью, когда Джехён спросил, чего я от него хочу, я не уверен, что с Кам все окажется проще.
— Сэм, а нельзя это по телефону решить? — орет Кроуфорд. — В каком смысле деликатное? Ну, я не могу сейчас сесть за руль, так что пришли машину. Да, окей. Ага, я его разбужу.
Он ругается, а потом начинает греметь на кухне так, что заглушает шум пролетающего над домом самолета. Я со стоном поднимаюсь и застываю на минуту, оценивая степень похмелья. Кажется, косяк помог, но в животе тяжелая, мерзкая тошнота. Хотя я не уверен, что она связана только с алкоголем и наркотой.
— Твой кофе, — хрипло говорит Кроуф, протягивая мне кружку.
— Спасибо, чувак. — Кофе горячий, но не обжигающий, сладковато-горький, и я глотаю его почти залпом.
Кроуфорд ни хрена не умеет готовить, этот парень умудряется сжечь даже тосты, но после подработки в Starbucks во время учебы он варит лучший кофе из всех, что я пробовал.
— Сэм вызывает всех по какому-то «деликатному делу», которое он хочет обсудить лично.
Все тело каменеет, кружка замирает у рта. Я кашляю, прочищая внезапно пересохшее горло.
— Что еще за деликатное дело?
Кроуф пожимает плечами.
— Понятия не имею. Ты вчера не натворил ничего позорного? — Он садится напротив меня, широко ухмыляясь.
Страх холодным мазком лизнул позвоночник.
— Я? А ты? — перевожу я стрелки. — Ты был на вечеринке с малолетками с пакетом Special K в кармане.
— Не, у меня все норм, — отмахивается Кроуф. — Я свалил примерно через час. Искал тебя, но, кажется, ты уже ушел.
— Ага, жрать захотел. Пошел во «Frida’s», слопал тазик курицы гунбао, потом немного посидел на пляже, думал о победе. Потом пришел сюда. Ты уже вырубился.
Он кивает, но смотрит настороженно. Я сижу на пляже только в приступе одного из моих «настроений». А такого давно не было.
— Я так и понял, когда услышал, как ты тут храпишь. Кэм, наверное, будет в бешенстве. Она же вроде сегодня утром должна была улететь?
Я киваю.
— Днем. Но ничего страшного. Думаю, она и так понимала, что я мог не вернуться.
Он снова прищуривается, будто уже сообразил, что я что-то недоговариваю.
— У вас все нормально?
— Да, все хорошо. Просто… да, в норме.
— Предсвадебный мандраж? — спрашивает он, шумно отхлебывая кофе.
Если бы, блядь.
— Ага, типа того. — Я провожу ладонью по лицу, стирая остатки сонливости. — Так Сэм сначала тебе позвонил?
Мысли перескакивают к прошедшей ночи. Мог ли кто-то увидеть нас с Дже вместе? Могло ли что-то из того, что мы делали, считаться «деликатным делом»? Я уверен, что нет. И еще уверен, что Сэм действовал бы иначе, если бы всплыли фотографии, где я на свидании с к-поп айдолом. Скорее всего, он бы уже ломился в дверь квартиры Кроуфа.
— Сначала Клео, потом мне. Когда я сказал, что ты у меня, он велел тебя разбудить. Душ примешь? Машина будет через десять минут.
— Да, спасибо, чувак. Есть какие-нибудь шмотки на меня?
Он кивает и встает, допивая кофе.
— Оставлю у двери.
Пока душевая наполняется паром, я с колотящимся сердцем открываю твиттер и вбиваю в поиск наши с Джехёном имена. Всплывает куча фото и видео со вчерашнего вечера. Его выступление все еще в трендах. Наша победа и моя супердлинная речь с благодарностью маме тоже разлетелись. Много фото нас с Кэм на дорожке. Ничего скандального. Выдыхаю с облегчением и лезу в инстаграм проверить то же самое, но взгляд цепляется за цифры на самолетике внизу. Там тысячи личных сообщений, которые я никогда не прочитаю, но его имя в первой десятке и надпись «2 новых сообщения». Отправлены два часа назад.
Я несколько минут смотрю на экран, и нервный узел в животе затягивается сильнее.
Нажимаю. Это фотография рассвета, видимо, с балкона его номера. Городской пейзаж. Янтарный свет солнца пробивается в стальной серости высоток и отражается в окнах. Текст отправлен через десять минут после фото.
«Думаю, еще один друг мне не помешает».
С улыбкой до ушей я захожу в душевую под обжигающе горячие струи.
✘✘✘
— Я не понимаю, каким боком это касается нашей группы? — говорит Мейс, разворачиваясь к Сэму. Глаза у него черные и свирепые. — Нахуя ты нас вызвал? Сэм смотрит на Мейсона так, будто тот только что сморозил несусветную чушь. — Потому что это, блядь, «Dazed»! Вас будут об этом спрашивать. Он переводит взгляд на меня, надеясь, видимо, что я поддержу его и подтвержу: да, ради такого действительно стоило вызывать нас в офис «Halcyon» в полдень воскресенья. На следующий день после того, как мы получили «Грэмми» за наш альбом. Я гляжу на него совершенно безучастно. Разумеется, я испытал облегчение, когда понял, что «деликатное дело» не имеет отношения ко мне и Дже, но оно не касается вообще никого из нас, кроме Клео. И я переживаю за нее. Она улетела в Нью-Йорк первым же рейсом сегодня утром. — И из-за этого ты заставил нас тащиться сюда? — говорит Кроуфорд. Выглядит он убийственно злым, как загнанный в угол аллигатор с похмелья. — У вас во вторник интервью у Диллона и потом еще куча телешоу. Ваша победа на «Грэмми» станет вчерашней новостью по сравнению с тем, что брат вашей басистки стал новой «Американской звездой гей-порно». Мне приходится удержаться, чтобы не закатить глаза. Сэм отличный менеджер, но он та еще королева драмы. Возможно, одно как-то связано с другим. — Сэм, это правда не такая уж большая проблема, — спокойно говорю я. — И это точно не наше дело — только Ашера. Ну, может, еще Клео, но и то… Я пару раз встречал ее брата — милый, симпатичный мальчик. Ну ладно, красивый, как андрогинный греческий бог. Это было еще до Джехёна, то есть до того, как я начал смотреть на мужчин с такой точки зрения. Нет, не на всех мужчин. Только на Дже. — Нам-то какая разница, если ее брат хочет принимать член на камеру… — ворчит Мейс, ерзая на стуле. — Пидарас мелкий… Я бы не расслышал его последних слов, если бы в этот момент не смотрел на него. На его губы. Чувствую, как кровь в жилах леденеет, и резко выпрямляюсь. — Что ты сейчас сказал? — спрашиваю я. Мейсон сразу напрягается, глядит на меня волком. — Че? — Повтори, блядь, что ты сейчас сказал. Потому что мне показалось, что ты назвал брата Клео пидарасом. Я встаю, едва сдерживая оскал. Зик тоже поднимается и подходит ко мне. — Слышь, а ты не охуел? — рычит Зик у меня за спиной. — Парни, давайте просто успокоимся, ладно? — уговаривает Сэм с другой стороны стола. — А если и назвал? — Мейс тоже встает, оказываясь лицом ко мне. Смотрит с вызовом, задрав подбородок. — С каких это пор ты у нас такой правильный? А? И с каких пор тебе не похуй, что я говорю о людях, Рафа? — Да мне похуй, но я не думал, что ты такой гомофоб. Какого хера, чувак? — Я одной рукой удерживаю Зика, продолжая сверлить Мейсона взглядом. — Да пошел ты, — выплевывает он и подходит почти вплотную. Плечи отведены назад, кулаки сжаты по бокам. Кровь в венах становится кипящей лавой, шумит в ушах. Я делаю еще шаг к нему. — Хочешь ударить меня? Давай, бей, — говорит Мейсон с ухмылкой маньяка. — Пойду к Диллану с фингалом под глазом и буду рассказывать всем, какой ты охуенный. Давай. Вперед. — Не провоцируй меня, ублюдок! — рычу я. Мейс вздрагивает, как будто его это задело, толкает меня в грудь и вылетает из комнаты. Мы все несколько секунд смотрим ему вслед, потом переглядываемся. — Кто-то с утра нассал ему в хлопья? — невозмутимо спрашивает Кроуф.✘✘✘
После встречи мы с Кроуфордом возвращаемся к нему, забираем его трак и едем в Малибу в суши-ресторан с хорошими отзывами. Народу много, но нам удается найти место у окон с видом на неспокойный Тихий океан. Я заказываю пиво, Кроуф берет лимонную комбучу, и какое-то время мы молча едим, пока ему не приспичивает поговорить. — А Клео знала, что он снимается в порно? — спрашивает он и целиком заталкивает нигири в рот. Я пожимаю плечами. Клео была очень закрытым человеком. Она рассказывала, что сбежала из суперрелигиозной семьи и что Ашер ушел за ней, когда ему исполнилось восемнадцать. Я был знаком с ней пять лет, но все равно мало знал о ее прошлом и личной жизни. Из группы она больше общалась с Зиком и вряд ли стала бы делиться с остальными такими подробностями. — Сколько ему сейчас? Последний раз, когда мы его видели, он казался совсем пацаном. — По-моему, он года на четыре младше Клео, так что двадцать один. Может, двадцать два. — Уже не пацан, — заключает Кроуфорд. — Да и какая, нахер, разница, чем он занимается? — Вообще никакой, согласен. — Я запиваю салат из водорослей глотком пива. — А что насчет Мейса? Позвонишь ему? — Нет. Пошел он, — зло выплевываю я. — Что это вообще было? Кроуфорд пожимает плечами. — Та же херня, что и всегда. Вопрос в том, почему тебя это вдруг так зацепило. Я хмурюсь. — Ты о чем? Кроуфорд усмехается, качая головой. — О Мейсоне. Он же всегда так реагирует. Блядь, помнишь, когда ему хотели глаза подвести для съемки в «Dark Sound»? Он чуть не избил визажиста. — Серьезно? Это было больше года назад, сразу после того, как мы с Кэм вернулись из Коста-Рики, где обручились. Помню, Мейс почти весь день был в паршивом настроении, но я тогда решил, что это из-за фотосъемки — он их терпеть не может. Всегда ворчит, что они не имеют отношения к музыке. — Не переживай, там был парень. Но, по-моему, Мейсу показалось, что тот к нему подкатывает или типа того. Блядь, а помнишь клуб в Берлине? Нет, во Франкфурте. С танцорами в клетках. Один парень схватил его за задницу, и Мейс своим лобешником разбил ему нос. Вот это я хорошо помню. Вышибалы нас тогда всех вышвырнули на улицу. — Да, но тот чувак схватил его за задницу, Кроуф. Это другое. Кроуфорд пожимает плечами. — Возможно. Просто говорю тебе, что он не первый раз так остро реагирует на эту хрень. Если бы нас с тобой или Зика парень схватил за задницу, мы бы поржали, а Мейсон… он этого просто не вывозит. Мне становится стыдно от того, что раньше я всего этого не замечал. Мой друг, оказывается, был скрытым гомофобом. Потом мне вспоминается вечер в Париже, когда Дже вышел из кабинки. Тогда мы все трое вели себя, как мрази, но громче всех разорялся Мейсон. Он ведь назвал Дже «пидорком». Думаю об этом, и кулаки сами сжимаются, а внутри все гудит от злости. — Ну, ему лучше как-то разобраться с этим, иначе в следующий раз, когда он сморозит при мне что-то подобное, одним фингалом не отделается. Кроуфорд смотрит на меня задумчиво, потом кивает и возвращается к своей тарелке. До конца обеда мы говорим о вчерашнем вечере, о блондинке-инфлюенсерше, с которой он собирается встретиться в Нью-Йорке, и о песнях, над которыми он сейчас работает. Затем возвращаемся к нему в квартиру, чтобы я их послушал. Кроуф засел в туалете, и я решаю, что это удачный момент отправить сообщение, над которым я думал весь день. Открываю нашу с Джехёном переписку и набираю ответ: «Думаю, и мне не нужен еще один друг. Давай встретимся в Нью-Йорке». Отметки «просмотрено» сразу не появляется. Я убираю телефон обратно в карман, намереваясь не проверять его хотя бы часа три.✘✘✘
Три часа проходят незаметно — и вот я, накуренный, сижу на полу в гостиной Кроуфа, прогоняя бридж из песни, которую уже считаю лучшей из всего, что мы когда-либо написали вместе. Кроуфорд ушел вниз забирать пиццу у курьера. Снова звонит телефон — наверное, раз в десятый за вечер. Кэм пыталась дозвониться, прислала пару сообщений, но я ее игнорировал. Однако в этот раз какая-то неизвестная сила заставляет меня потянуться за телефоном. Номер незнакомый. Я на такие никогда не отвечаю. Никогда. Но та же сила подталкивает меня сделать исключение. — Алло. На том конце секундная тишина. — Рафаэль? Я, видимо, сплю или накурился до галлюцинаций, потому что мне мерещится голос Джехёна. Надо будет спросить Кроуфа, где он достал эту дурь. — Джехён? — Да, это я. — Охуеть! То есть, привет. Как ты? Во рту сухо, как в пустыне, язык скребет по нёбу. Я тянусь за пивом и делаю большой глоток. — Я в Нью-Йорке, — говорит он. — Уже? — Я кашляю, потому что глотаю слишком быстро. — Это здорово. Круто. В смысле… реально здорово. Рад, что ты нормально добрался. После этого я крепко сжимаю губы, останавливая словесный понос. — Я взял твой номер у друга. Надеюсь, ты не против. Я качаю головой, пока не понимаю, что он этого не видит. — Вообще не против. Я рад. Рад, что ты нашел мой номер. И рад, что позвонил. Рад, рад, рад. Кажется, я никогда в жизни не говорил «рад», а тут аж четвертый раз за минуту. Как будто я других слов не знаю. Внезапно чувствую, что мне нечем дышать. Выхожу на балкон, закрывая за собой дверь, и сразу же жалею об этом, потому что снаружи шумно. Жизнь бурлит несколькими этажами ниже, пока я зависаю над ней на границе сна и яви. Он позвонил мне. Сначала позвонил другу и попросил мой номер. А потом позвонил мне. — Рафаэль, я хочу быть с тобой предельно откровенным, — говорит он до ужаса серьезно. Опьянение испаряется под накатившей волной озноба. — Языковой барьер создает некоторые трудности. Сложно понять… намерение за сказанным или интонацию, и я не хочу делать предположения о том, чего нет, понимаешь? Я сглатываю, отчаянно пытаясь хоть как-то смочить рот. Не помогает, голос все равно звучит хрипло, будто связки разодраны, когда я говорю: — Да, кажется, понимаю. Откровенным. Ага, говори. — Я не хочу, чтобы между нами было недопонимание, поэтому скажу все прямо. — Он глубоко вдыхает, будто собирается с силами. — Я не хочу быть твоим другом, Рафаэль. Не хочу встречать рассветы и думать о тебе. Не хочу закрывать глаза перед сном и видеть твои губы, когда ты улыбаешься. Не хочу проводить пятичасовой перелет, мечтая о твоих глазах и голосе или о том, как ты произносишь мое имя. Я не хочу этого. И все же… все это было сегодня. — Джехё… — начинаю я, но он меня перебивает. — Если ты придешь ко мне в Нью-Йорке, я буду считать, что ты хочешь, чтобы между нами было что-то большее, чем дружба. Точнее, я буду считать — хотя ты так и не ответил мне, когда я спросил, — что ты хочешь со мной переспать. — Спроси еще раз, — торопливо говорю я, прежде чем он успевает продолжить. — Спроси еще раз, хочу ли я тебя трахнуть, Джехён. Я слышу, как меняется его дыхание — учащается, становится чуть тяжелее. — Ты хочешь меня трахнуть? — Да. — Я выдыхаю это слово, и от легкости, с которой оно вырывается наружу, кружится голова. Закрываю глаза, чтобы снова собрать себя, потому что чувствую, что развалюсь на части от этого признания. — Я хочу этого. Хочу… Я открываю глаза и вижу мерцающие огни центра ЛА. Чем больше гляжу на них, тем сильнее они сливаются в одно пятно. — Я хочу тебя. Не знаю, что это такое, но я не могу мыслить рационально с тех пор, как увидел тебя, и это сводит меня с ума. Я хочу… касаться тебя, вдыхать твой запах, целовать, пробовать на вкус, и я не знаю, что все это значит. Это… это, блядь, одержимость какая-то. И я реально чувствую себя одержимым. Ты когда-нибудь был чем-то одержим? Хотел чего-то так сильно, что каждый вдох, который приходится делать без этого, кажется бессмысленным? Внезапно меня охватывает паника. Мне кажется, я вывалил на него слишком много. Вывернул наизнанку то, что разрывало изнутри, и теперь Дже сбежит от этого. От меня. И правильно сделает. Я бы на его месте сбежал. — Да, — тихо говорит он. — Был. Сердце все еще грохочет громче барабанной партии Зика в «Бомбейском блюзе», но в голове внезапно становится яснее. Яснее, чем было последние недели. Как бывает после затяжной простуды, когда жар спадает, и ты наконец можешь думать сквозь пекло в мозгу. — Это перебор, блядь. Прости. Вроде бы и хочется забрать слова назад, но мне нравится, как я себя ощущаю в этот момент. Нравится осознавать, что высказал ему все, что он услышал и не повесил трубку. — Ты снова передо мной извиняешься. — Ага. Мне извиниться за это? — Я повешу трубку, если ты еще раз скажешь «прости». — Пожалуйста, не вешай трубку, — прошу я с усмешкой. В трубке слышится шуршание, как будто он устраивается поудобнее. Я сажусь за кособокий ржавеющий столик на балконе и складываю на него ноги в самое удобное положение из возможных, учитывая, насколько он, блядь, неудобный. Оглядываюсь и вижу, как Кроуф посыпает перцем и заливает табаско пепперони на стойке. Он поднимает взгляд, и я машу ему, давая понять, чтобы начинал без меня. — Ты сбиваешь меня с толку, — сообщает мне Джехён. — Со мной? — Да. Ты смотришь на меня так, что я путаюсь. — Я только открываю рот, но он уже предвидит очередное извинение и опережает меня. — Не смей. Я чувствую, как улыбка сама лезет на лицо. — Ну, ты тоже сбиваешь меня с толку. — Не-а, я вообще ничего не сделал. Это все твоя инициатива. — И правда. Значит, тебе неинтересно? — Не вкладывай слова мне в рот*, Рафаэль.*Do not put words in my mouth (англ.) — идиома, обозначающая «Не переворачивай мои слова», «Не приписывай мне того, чего я не говорил».
Фраза вырывается раньше, чем я успеваю подумать. — А ты предпочел бы, чтобы я вложил тебе в рот что-нибудь другое? Слышу короткий удивленный вдох. — Мы правда сделаем это? — На данный момент я боюсь за свой рассудок, если мы этого не сделаем. — А как же твоя девушка? — внезапно спрашивает он. Вопрос звучит, как удар хлыста. Можно соврать, но я не буду. Чем меньше буду врать об этом, тем меньше потом придется извиняться. — Честно? Это… вообще ее не касается. Возможно, я рассуждаю, как последний кусок дерьма. Возможно, веду себя так же. Но все происходящее сейчас кажется настолько далеким от Камиллы, что почти стирает зудящее чувство вины. Почти. Дже долго молчит. — Понимаю. — Тебя это беспокоит? Он думает, потом говорит: — Ты считаешь, я должен чувствовал себя виноватым? Не я же обручен с ней. Его слова бьют пощечиной. Снова. То, как он выражается без всяких полутонов и намеков, освежает, но освежает примерно как прыжок в ледяную реку. — То, что происходит между вами, это только твое дело. Но я хочу знать одну вещь. Опять же, чтобы не было недопонимания. — Что? — Ты приедешь в Нью-Йорк, переспать со мной, будучи несвободным. Верно? Вы все еще вместе. Слова почему-то тяжело вытолкнуть. — Да. Мы все еще вместе. Технически. — Технически, — повторяет он. Я сжимаю переносицу, когда вина вспыхивает из живота к груди. — В смысле, нам придется поговорить. Это очевидно. И о том, что со мной происходит, и о тебе, и о моих действиях. Но прямо сейчас, да, мы все еще вместе. — Ок, я примерно понял ситуацию. В его голосе нет ни разочарования, ни чего-то похожего, только отстраненная констатация факта. Не знаю, почему меня от этого так ведет. Почему это так заводит и заставляет хотеть его еще больше. — Ладно. — Когда ты прилетаешь в Нью-Йорк? — спрашивает он. — Во вторник утром. Днем у нас запись телешоу, потом пара интервью. Я должен освободиться около шести. — У нас весь вторник расписан, но к восьми я вернусь домой. — Тогда я… могу приехать к тебе? Пауза. Затем твердый ответ: — Да, можешь. Я пришлю адрес, где остановился. — Он снова замолкает на секунду. — Если передумаешь, я не обижусь. — Не передумаю. — У тебя еще есть время. — Кажется, ты недооцениваешь, насколько сильно я тебя хочу. И как давно. — Прошлой ночью ты неплохо себя контролировал. — В его голосе, как мне кажется, звенит раздражение. — Я почти все время не дышал, — говорю я. — Сложно думать о первой базе*, когда тупо пытаешься выжить. — Что такое первая база? — Неважно. — Я запрокидываю голову и смотрю на индигово-бархатное небо, усыпанное бриллиантами звезд. — Дже, я соглашусь на все, что ты готов мне дать. Я уже настолько привык называть его так про себя, что прозвище просто соскальзывает с языка. Он на мгновение замолкает, и я начинаю бояться, что опять перегнул или снова бегу впереди паровоза. — Щ-щибаль, — шипит он незнакомое мне слово. Мысленно отмечаю погуглить, что это значит. Потом с какой-то обреченной решимостью он произносит: — Ладно, увидимся во вторник, Рафаэль. — Ага. До встречи в Нью-Йорке. Он сбрасывает звонок, не попрощавшись, и я остаюсь сидеть на балконе Кроуфорда, прокручивая наш разговор в голове. Все кажется нереальным. Вообще все. Он смотрел на рассвет и думал обо мне. Представлял меня, когда пытался уснуть. Позвонил мне. Хочет увидеть меня в Нью-Йорке. Хочет… Кроуф стучит по стеклу и сдвигает дверь. — Это Камилла? Поругались? Налить выпить? — Наливай, — говорю я, вставая. — Знаешь, мне кажется, этот трек почти готов. Я снова прогнал бридж с твоей последней частью, и это бомба, чувак. Реально охуенно звучит. — Правда? — Он идет к холодильнику. — Я все думаю о той строчке, которую мы раньше выкинули. Про «потерял голову и нашел себя». Может, она будет звучать не так убого, если пустить ее где-нибудь на заднем плане. Она мне вроде как нравится. Я киваю, но слушаю вполуха, потому что гуглю в телефоне «Sshibal Korean meaning». Улыбаюсь, когда вижу перевод. Значит, он матерится. Этот, блядь, идеальный рот матерится! Из Twitter приходит уведомление, что он что-то выложил. Я открываю приложение и вижу видео его вчерашнего выступления с Хейвен. Снимали из зала, скорее всего, с его столика, и Дже находится достаточно близко, чтобы можно было разглядеть выражение его лица, пока он танцует. Я снова заворожен. Не знаю, о чем я думаю — и думаю ли вообще — когда репощу твит с подписью: «Лучшее выступление вечера! Этот парень умеет танцевать. Научишь меня, чувак?» Затем улыбаюсь двусмысленности вопроса, хватаю кусок пиццы и выключаю телефон. ________________ Прим. переводчика. *Первая база — американский сленг. Выражение взято из бейсбола, где «пройти базы» значит продвинуться дальше. Система отношений в бейсбольной терминологии делится на следующие этапы: Первая база (First base): поцелуи (как правило, с языком). Вторая база (Second base): прикосновения к телу и интимным зонам выше пояса. Третья база (Third base): стимуляция ниже пояса. Хоум-ран (Home run): полноценный половой акт.
