Hamartia / Гамартия

РАФАЭЛЬ       Если он не придет, я смогу двигаться дальше.       Именно это я твержу себе все тридцать минут пути от дома Хейвен в Западном Голливуде до Манхэттен-бич. Это же повторяю, когда под геопозицией и сообщением, которые я ему отправил, появляется «просмотрено». В сообщении фото пирса, которое я сам сделал около года назад, и слова: «Буду ждать до часа ночи».       Если Хейвен была права и мы действительно смотрели друг на друга одинаково, он придет. А если нет, значит, все это было односторонне, и я наконец смогу избавиться от этой странной одержимости. Женюсь на Камилле и буду жить жизнью, где его имя станет чем-то, что я иногда слышу и испытываю прилив путаных эмоций. Как с именем Финна.       Он не отвечает на сообщение. Я десять минут тщетно пялюсь в экран и убираю телефон в карман, стараясь не думать о том, что это значит.       Пляж не безлюдный. Он вообще никогда не бывает безлюдным, за что и нравится мне больше других пляжей в ЛА. Даже поздней ночью здесь можно встретить бегунов, или одиночек, гуляющих с собаками, или компании смеющихся подростков возле костра. Сам пирс хорошо освещен и почти пуст: только я, парочка, целующаяся на скамейке, и парень, подметающий истертые доски настила «Жемчужины Южного залива Лос-Анджелеса».       Море шепчет ночи свою убаюкивающую мелодию. Не холодно. В ЛА почти никогда не бывает холодно, только легкий ветерок скользит по лицу, остужая разгоряченную кожу.       Во мне ворочается целый ворох чувств, пока я, перегнувшись через перила, смотрю вниз на темную рябь воды: нервозность и возбуждение, вина и ужас, но хуже всего — страх, что он не придет. Что я больше никогда его не увижу и ничего от него не услышу.       Камилла, наверное, спит сейчас и ни о чем не подозревает. Я должен рассказать ей все, что бы ни случилось сегодня ночью. Она заслуживает знать о том, что занимало мои мысли последние месяцы. Годы. Мы вроде как собираемся пожениться. Мы любим друг друга.       И все же… я здесь. Жду на краю пирса в полночь кого-то другого. Жду, чтобы узнать, значит ли что-то этот клубок желания, который прочно обосновался в моем сердце и душе. Взаимно ли это?       Пиздец какой-то.       Что я творю? Бухой. Под кайфом. И с чувством какой-то нездоровой неуязвимости, потому что наша группа только что взяла гребаную Грэмми за «Альбом года».       Мне надо домой. Проспаться. Рядом с моей девушкой. Невестой. Я поворачиваюсь, чтобы именно это и сделать, — и замираю.       Джехён стоит в нескольких шагах от меня. Черная вязаная шапка низко натянута на уши, объемный пуховик скрывает худое тело, руки глубоко засунуты в карманы. На нем маска и очки. Во всем этом он практически неузнаваем. Интересно, это что-то вроде его обычной маскировки?       Судя по его позе, он не только что подошел. Возможно, стоит здесь уже давно и наблюдает за мной. Я не знаю, сколько сейчас времени, но уверен, что час ночи уже минул.       Он делает шажок ближе. Еще один.       — Твой любимый пляж в Лос-Анджелесе, — говорит он, и все сомнения, которые были у меня за секунду до того, как я обернулся, отступают на задний план.       Киваю.       — Получилось немного сумбурно. Я бы лучше показал его тебе на закате или на рассвете.       С запозданием понимаю, как это звучит. Романтично, блядь. Но я почему-то не жалею. Джехён продолжает смотреть на меня с непроницаемым выражением. Молчит и не двигается. Дышит ровно и спокойно, в отличие от меня.       — Я не думал, что ты придешь, — говорю я и понимаю, что это правда. Я не подготовился к тому, что он придет. Понятия не имею, что теперь делать или говорить.       Его взгляд становится пытливым.       — Но ты надеялся, что я приду. — Это не вопрос.       — Да.       — Почему? — Он подходит ближе, проходит мимо меня и опирается бедром о перила пирса. Стягивает маску. — Рафаэль, почему я здесь?       Я поворачиваюсь к нему, отзеркаливая его позу и глядя на него сверху вниз. Нос и щеки у него слегка порозовели, губы клубнично-розовые на фоне бледной кожи.       — Об этом тебе лучше спросить себя самого. — Я решаюсь улыбнуться. — А я надеялся, что ты придешь, потому что… я давно хотел… поговорить с тобой. С тех пор как увидел тебя в сентябре. Хотя, наверное, еще с Парижа, если честно. Сегодня я, похоже, дохуя честный. Но мы весь вечер были в доме, полном людей, а завтра ты уезжаешь в Нью-Йорк, и я не хотел делать это через инстаграм, и, блядь… я вообще не знаю, что сейчас несу.       Я со стоном отворачиваюсь к черным волнам.       Но чувствую его взгляд, и он тянет меня обратно к нему.       — Ты хотел поговорить со мной с Парижа? — настороженно спрашивает Джехён, и между темными бровями появляется милая складочка.       Мне хочется выплеснуть это. Извиниться. Признаться, что он значил для меня и что делал со мной каждый день с той встречи в Париже. Но слова не складываются в предложения. Я даже рот открыть не могу. Вместо этого просто киваю.       — Почему? Я не понимаю… — Он растерянно оглядывается.       — Я тоже, — признаюсь я. Джехён ежится от холода. — Есть хочешь? Я умираю с голоду. Может, сядем где-нибудь, поедим, поговорим?       Он смотрит на меня удивленно.       — Давай, — тянет он. — Я бы поел.       Я веду его в мой любимый китайский ресторан в ЛА — он всего в паре кварталов от пирса. Снаружи выглядит так себе, да и внутри тоже, зато там лучшая курица гунбао на всем западном побережье, и он почти всегда открыт.       Как и на пляже, в это время, в 1:45, здесь не людно, но и не пусто. Выбрав кабинку у самой дальней стены, я сажусь первым, Джехён устраивается напротив, спиной к залу. Мы заказываем зеленый чай и воду у уставшей пожилой официантки. Дже не снимает шапку, зато выбирается из пуховика и оставляет его на вешалке возле столика.       Несколько минут мы молча изучаем меню, которое здесь заодно служит подложкой под тарелки, пока не приносят чай. Потом делаем заказ. Следуя моей рекомендации, Джехён выбирает номер двенадцать, лапшу со свининой, а я, как обычно, беру свою курицу гунбао. Не то чтобы у меня сейчас есть аппетит. Кажется, я потерял его где-то между прогулкой от пирса и моментом, когда увидел, как он осторожно дует на чашку.       Его близость, реальность происходящего, странное ощущение нервного предвкушения, вибрирующее у меня внутри — все это наполняет желудок чем-то совсем иным.       — Ты часто сюда приходишь? — спрашивает он, первым нарушая молчание.       Я киваю слишком энергично.       — Ага. Когда я дома. Пару раз в неделю точно. Мне очень нравится их еда.       Конечно, блядь, тебе нравится их еда, придурок. Или ты думаешь, он считает, что ты здесь из-за интерьера?       Джехён, кажется, мою тупость не замечает. Просто мягко кивает, наблюдая за мной поверх края чашки.       — А корейская еда тебе нравится? — спрашивает он. Вопрос простой, но почему-то ощущается многослойным. Важным.       — Обожаю корейскую еду. Кимчи потрясающее!       В этот момент мне хочется схватить нож из подставки и откромсать себе язык. Щеки горят от стыда. Я качаю головой.       — Блядь, прости. Это прозвучало по-расистски. Я знаю, что корейская еда — это не только гребаное кимчи.       Хотя прямо сейчас я не смог бы назвать ни одного другого корейского блюда, даже если бы кто-то действительно приставил нож к моему языку. Глаза мечутся по ресторану в отчаянной попытке найти что угодно, на чем можно сосредоточиться, лишь бы не на его… совершенстве. Заляпанная столешница из пластика, бумажное меню, пар, вьющийся из чайника. Когда я все же решаюсь посмотреть на него, он улыбается. Мягко, я бы сказал, с умилением. Как будто забавляется.       — Прости, — повторяю я.       Он пожимает плечами.       — Все нормально.       — А тебе нравится американская еда? — спрашиваю я, неловко улыбаясь.       Он смешно вытягивает губы, делая вид, что задумался.       — Думаю, да. Картошка фри потрясающая.       Я не могу не рассмеяться, и Дже улыбается мне в ответ — довольной такой улыбкой, подчеркивающей острые скулы. Она тает, когда он подносит чашку к губам.       Я рассказываю ему о своих любимых американских блюдах: чизкейке, po’boy-сэндвичах, которые нормально готовят только в Новом Орлеане, маминой индейке на День благодарения, чикагской пицце и любимых суши в ресторане в Сан-Франциско. Говорю, что это читерство, потому что суши — японская еда. Он деликатно поправляет меня, говоря, что суши придумали в Китае. Нам приносят заказ, он пробует свою лапшу и говорит, что это очень вкусно. Затем называет свои любимые национальные блюда: самгепсаль, сундубу-ччигэ и жареный цыпленок. Корейский, не американский, уточняет он.       Как только передо мной ставят курицу у меня просыпается аппетит, и мы говорим о кухнях других стран мира, которые нам понравились. Ему — японская и тайская. Потом разговор сам собой переходит к странам, где мы бывали и куда хотели бы еще вернуться.       Общение складывается удивительно легко. Дже говорит, что понимает английский лучше, чем говорит на нем, но я этого почти не замечаю, кроме моментов, когда он запинается, чтобы вспомнить, как произносятся «муссон», «аллигатор» и «лавина».       Пока мы едим, пьем и разговариваем, нервное ожидание, крутившееся у меня в крови, постепенно затихает. Дже часто улыбается и кивает. Тихо посмеивается над моими шутками. Смущенно опускает взгляд, когда я говорю, что они должны были выиграть сегодня, и снова восторгаюсь его выступлением.       Подходит официантка и предлагает нам долить воды в чайник. Мы соглашаемся. Потом Джехён уходит в туалет, а я оплачиваю счет. Когда он возвращается, я сразу замечаю перемену в его настроении. Отголоски непринужденности исчезли из глаз и с губ, он стал более серьезным и настороженным. Таким он стоял на пирсе, когда я обернулся.       Сжав кулаки под столом, я судорожно пытаюсь сообразить, что ему предложить теперь. Разойтись, потому что уже поздно? Или мы могли бы…       — Рафаэль, что ты хотел сказать мне с той встречи в Париже? — спрашивает он, и желудок у меня проваливается куда-то в подземку лос-анджелесского метрополитена.       Блядь. Я это сказал. Я правда это сказал. О чем я думал? Там, под луной, все ощущалось иначе. Здесь слишком ярко, тихо, слова звучат слишком громко, и я, блядь, не могу.       — Ты рассказал о каждом городе в каждой стране, где был. Кроме Парижа.       Я нервно смеюсь. Ногти впиваются в ладони.       — Прости, — выдавливаю я. — Я хотел извиниться.       Джехён недоуменно дергает бровями. Как тогда, в машине, когда я заговорил о нашей первой встрече.       — Ты уже извинялся. В сентябре.       — Ну да, извинялся, — бормочу я, опустив глаза в стол.       Мне трудно на него смотреть, но когда я все-таки решаюсь, то снова вижу эту милую складочку, залегшую между бровей. Он выглядит сбитым с толку. Да я, блядь, и сам ни хрена не понимаю.       Я разжимаю кулаки и потираю щеки.       — Я не знаю, как это сказать. Короче… с тех пор… с того момента, как я тебя увидел в Париже… — Пальцы снова сжимаются. Я с усилием разжимаю их и кладу руки ладонями на стол. Нога под ним бешено дергается. — Я не мог… Ну, то есть я много о тебе думал. Может, сначала это было из-за чувства вины, потому что в тот день я повел себя, как последний мудак, но потом все стало сложнее, и… наверное, мне было интересно, думаешь ли ты обо мне. Чувствуешь ли ко мне… что-то. Блин, чувак, я не знаю.       Что за дичь я несу? Хочется встать, уйти и больше никогда не попадаться ему на глаза. Но Джехён смотрит на меня. Так пристально, блядь, и неотрывно, будто кроме меня больше никого не существует, и мне до невозможности нравится это ощущение. И он такой спокойный при этом — тонкие пальцы расслабленно обхватывают кружку, а ноги, в отличие от моих, не отбивают нервную дробь.       — Тебе интересно, чувствую ли я что-то к тебе? — спрашивает он совершенно серьезно, и этот тон лишь подчеркивает абсурдность вопроса.       Я закрываю глаза и качаю головой.       — Нет. То есть да. Ладно, забудь, это прозвучало тупо. Бред какой-то. Я просто подумал…       Хейвен, блядь! Надеюсь, тебе там икается.       — Рафаэль, ты пытаешься сказать, что хочешь трахнуть меня? — произносит он мягко, без намека на обиду или упрек. Его взгляд ощущается так, будто он проникает внутрь меня, вытаскивает что-то горячее и сырое и показывает это мне.       Тишина затягивается.       — Я… не знаю, — бормочу я наконец.       Джехён улыбается. Но это другая улыбка, такой я еще не видел. Отстраненная и холодная, от которой у меня внутри расползается мерзкое ощущение. Он поднимает чашку, делает последний глоток и выходит из кабинки. Неторопливо снимает пуховик с крючка, сует руки в рукава и начинает набирать что-то в телефоне.       — Похоже, тебе надо разобраться в себе, Рафаэль, — говорит он, не глядя на меня. — Я не знаю, чего ты ждал от этой встречи, но я не тот, кто должен помогать тебе в этом.       В голове раздается такой грохот, будто сотня чайных чашек разбилась об пол. Я все просрал. Меня тошнит. Следующие слова вылетают уже пропитанные отчаянием:       — Ты не ответил на мой вопрос.       Теперь он смотрит на меня с совершенно непонятным выражением лица.       — Не уверен, что слышал, как ты его задавал. — Кажется, это не только завуалированное оскорбление, но и приглашение. Приглашение задать вопрос еще раз, и правильно.       — А если я попрошу тебя помочь мне разобраться?       Его взгляд смягчается, в нем появляется что-то вроде понимания. Или сочувствие. Или жалость. Блядь, только не жалость.       — Я… не тот человек. Прости       И звучит это так, что я верю в то, что он действительно сожалеет. Мне остается только смотреть, как он идет к выходу из ресторана. Сейчас он сядет в такси, и я больше никогда его не увижу. Паника выталкивает меня из кабинки следом за ним. Он стоит на тротуаре и говорит по телефону, но оборачивается на звон колокольчика, когда я вылетаю из двери. Произносит в трубку несколько слов на корейском и отключается.       — Это я должен извиняться.       Джехён громко вздыхает.       — Пожалуйста, Рафаэль, хватит уже извиняться. — Он несколько секунд изучает меня, потом подходит чуть ближе. — Ты сегодня выиграл «Грэмми». Ты не должен выглядеть таким несчастным.       И тут я понимаю, что забыл об этом. Забыл, блядь. Достиг одной из самых грандиозных профессиональных целей в своей жизни и через несколько часов… просто забыл.       Я киваю и засовываю руки в карманы.       — Значит, ты улетаешь в Нью-Йорк в понедельник?       — Да.       — Ну, я буду в Нью-Йорке во вторник, — говорю я, наглея, даже несмотря на пережитый позор. — Может, захочешь встретиться там и еще раз пережить эту адски неловкую хрень?       Он не смеется. Тогда я пробую иначе.       — Слушай, я понимаю, что вел себя странно. Позвал тебя смотреть на пляж в кромешной темноте. Наговорил там… ну, все, что наговорил. — Щеки горят. — Но, чувак, я правда хотел бы тебя увидеть. Снова. Может, выпьем или типа того? В Нью-Йорке, я имею в виду.       — Выпьем?       — Ну да. Или поедим где-нибудь, или посмотрим фильм, или сходим в музей. — Рафа, остановись! — Потусим, поговорим, не знаю.       — Я не понимаю, — говорит он, все еще хмурясь.       — Что именно?       — Ты пытаешься позвать меня на свидание или хочешь провести время как друзья?       Я открываю рот и снова закрываю. У меня нет ответа. Но нельзя опять говорить «не знаю», потому что, кажется, именно из-за этого он захотел уйти. Поэтому невнятно бормочу:       — А нельзя хотеть и того, и другого?       Он смотрит на меня чуть прищурившись.       — Мне не нужен еще один друг, Рафаэль.       Я могу только хлопать глазами. Его прямолинейность впечатляет. Даже немного заводит.       Пока мы молча смотрим друг на друга, к бордюру подъезжает черный внедорожник и ждет с заведенным двигателем.       — Тебя подвезти? — спрашивает Джехён.       — Не-а. Вернусь на пляж, дождусь рассвета и, может, заодно переосмыслю всю свою жизнь.       Я говорю это шутливо, но он все равно выглядит так, будто ему только что поставили смертельный диагноз. Он кивает и отворачивается. Заглянув в пассажирское окно, открывает заднюю дверь машины.       К черту все! Я до сих пор под кайфом, или пьяный, или все вместе, и это может быть мой самый последний шанс.       — Хочешь встретить со мной рассвет? — кричу я.       Джехён оглядывается. Я игриво поигрываю бровями. Лицо у него проясняется — мелькает слабый проблеск улыбки — и у меня от этого, клянусь, расправляются крылья. Я правда не хочу, чтобы он уезжал. Последние несколько часов кажутся наваждением или очередным из моих снов, после которых я просыпался, задыхаясь и в сперме, ощущая отголоски тоски и чувства потери.       — Я не могу, прости, — отвечает он.       Звучит так, будто за этими словами скрывается куда больше. Мне хочется прижать его к машине и поцелуями вытянуть изо рта все невысказанное.       — Доброй ночи, Рафаэль. — Он задерживает на мне последний долгий взгляд, прежде чем сесть в машину.       — Приятных снов, Джехён, — успеваю сказать я перед тем, как за ним закрылась дверь.       Стекло тонированное, но я все равно всматриваюсь в него, будто способен разглядеть человека внутри.