Любовный треугольник.

Кафе «На крыше» находилось на двенадцатом этаже старого московского особняка. Оттуда открывался вид на ночной город — огни, пробки, бесконечная суета внизу. Место было интимным: мягкие диваны, приглушённый свет, запах корицы и дождя за стеклом. Юля пришла раньше. Она сидела за дальним столиком, в белом свитере с высоким горлом, без косметики — непривычно бледная, простая. Но глаза горели тем же опасным огнём. Прямо перед ней стоял недопитый бокал красного вина. Дима появился ровно в семь. Он был в джинсах и тёмной рубашке, без пиджака — намеренно расслабленный, чтобы сбить её настрой. — Ты пунктуальна, — заметил он, садясь напротив. — Я всегда была пунктуальной, — ответила Юля, не глядя на него. Она смотрела в окно. — Лена опаздывала везде и всегда. Я ждала её. Часами. Иногда сутками. Так что не надо мне рассказывать о пунктуальности. Дима не стал брать меню. Он сложил руки на столе и смотрел на неё в упор. — Давай сразу к делу. Ты ненавидишь меня, потому что я занял твоё место. Юля резко повернула голову. Её глаза сверкнули. — Ты не занял моё место. Ты украл её у меня. Это разные вещи. — Я её не крал. Она сама выбрала меня. — Она выбрала тебя, потому что я… — Юля запнулась, и её голос дрогнул. — Потому что я не умела говорить. Я не умела сказать ей, что чувствую. Я боялась. А ты пришёл и просто взял. В голосе Юли не было злобы. Была голая, незащищённая боль. Дима заметил это и на секунду сбавил напор. — Ты любишь её, — сказал он тихо. — Не как подруга. Юля молчала. Её пальцы сжали ножку бокала так, что костяшки побелели. — Я люблю её с восемнадцати лет, — наконец выдавила она. — С того самого дня, как мы встретились на прослушивании. Она стояла в углу, злая, вся в чёрном, кусала губы, потому что боялась, что не пройдёт. Я подошла к ней и сказала: «Не бойся, мы справимся». И она посмотрела на меня… таким взглядом… как будто я была единственным человеком в мире, который мог её понять. Юля перевела дыхание. По её щеке скатилась одна слеза, которую она тут же смахнула. — Мы прошли через всё. Слава, деньги, ненависть, травлю, ссоры до хрипоты. Мы разбегались, сходились, снова разбегались. Но я всегда знала: она вернётся. Потому что только я знаю, как она дышит, как она просыпается, как она плачет ночью, когда ей кажется, что никто не видит. Ты знаешь это? Дима выдержал её взгляд. — Знаю. Каждое утро я вижу её сонную, нечёсаную, злую, потому что кофе остыл. Я знаю, что она боится грозы и ненавидит, когда в доме шум и гам. Я знаю, что она никогда не выбрасывает старые вещи, потому что у неё сентиментальность до дрожи. Я знаю, что она любит оливки, терпеть не может фастфуд и до сих пор засыпает под песни группы «Кино» Юля смотрела на него с ненавистью, в которой проступало уважение. — Ты её выучил, — прошептала она. — Ты выучил её за два года. А я… я знаю её двадцать лет. — Значит, ты должна хотеть для неё счастья, — ответил Дима, подаваясь вперёд. — Ты любишь её. Тогда отпусти. Позволь ей быть счастливой. Юля засмеялась — горько, надрывно. — Ты думаешь, это так просто? Ты думаешь, я могу просто взять и перестать любить? Это как перестать дышать. Как приказать сердцу не биться. Это часть меня. Она — часть меня. Она встала из-за стола, подошла к стеклянной стене, за которой мерцала ночная Москва, и заговорила, не оборачиваясь: — Когда вы поженитесь, я всё равно буду рядом. Я буду звонить ей каждое утро. Я буду приезжать к вам домой. Я буду держать её за руку, когда у неё будет плохое настроение. Я буду её тенью, Дим. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Дима тоже встал и подошёл к ней вплотную. Так близко, что она чувствовала его дыхание у своего затылка. — Ты будешь её тенью, — повторил он спокойно. — А я буду её домом. У тени нет ключа от дома. У меня есть. Юля резко обернулась, и они оказались лицом к лицу. Между ними было всего несколько сантиметров. Впервые она видела его так близко — каждую морщинку у глаз, каждую тень на лице. Она видела, как он смотрит. Не с ненавистью. С жалостью. С сочувствием. И это было хуже всего. — Я не хочу твоей жалости, — выдохнула она, чувствуя, что голос предательски ломается. — Это не жалость, — сказал он тихо. — Это понимание. Я знаю, каково это — любить кого-то до потери себя. Я тоже люблю её. Может быть, не так долго, как ты. Но я люблю так же сильно. Юля отшатнулась, как от удара. Её глаза защипало от слёз. — Ты не имеешь права… Ты не смеешь говорить, что любишь её так же, как я! — Я имею право, потому что я с ней сплю, — спокойно ответил Дима. — Я имею право, потому что она просыпается рядом со мной и улыбается. Я имею право, потому что она выбрала меня. Ты — её прошлое. Я — её настоящее. И если ты действительно любишь её, ты позволишь мне быть её будущим. Юля смотрела на него сквозь пелену слёз. Она хотела ударить его, разбить стекло, разорвать на части, но вместо этого она просто закрыла глаза и прошептала: — Уходи. — Юля… — Уходи, пожалуйста. Я не могу тебя видеть. Дима сделал шаг назад. Он не хотел причинять ей боль, но знал — это необходимо. — Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я буду здесь, — сказал он и повернулся к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Юля упала на диван, сжалась в комок и впервые за десять лет позволила себе плакать навзрыд. Она плакала о том, что потеряла, о том, что никогда не имела, о том, что её любовь оказалась недостаточно сильной, чтобы удержать.