Ангел мой

      Под высокими, теряющимися в полумраке сводами базилики Санта-Сабина на Авентинском холме стояла густая тишина, которая бывает в римских церквях только в часы сиесты. Воздух, пропитанный пылью, сладковатым дымом ладана и запахом плавящегося пчелиного воска, казался тяжелым и удушливым. Сквозь узкие витражные окна пробивались косые лучи июньского солнца, расчерчивая потертые каменные плиты пола светящимися полосами, в которых лениво танцевали золотистые пылинки.       Внутри старой, потемневшей от времени дубовой исповедальни, расположенной в самом глухом углу нефа, было невыносимо душно.       Кардинал Леоне Сальвиати сидел, скрючившись на жесткой деревянной скамье, и тихо, но чрезвычайно изобретательно проклинал свою жизнь. Ему совершенно не полагалось здесь находиться — принимать исповеди у случайных прихожан было уделом рядовых священников, а не кардиналов, чье расписание расписано по минутам, но прямо сейчас по центральному проходу базилики, цокая дорогими туфлями, метался монсеньор Томмазо — личный секретарь Леоне, обладатель самого писклявого голоса в Ватикане и толстой папки с финансовыми отчетами, которые кардинал должен был подписать еще вчера.       «Господи, — мысленно воззвал Леоне, утирая со лба каплю пота тонким батистовым платком, — если Ты сейчас уберешь этого невыносимого бюрократа с моих глаз, я пожертвую на приют в Трастевере месячное жалование. И, так и быть, перестану называть епископа Моретти старым ослом. По крайней мере, вслух».       Словно в ответ на его молитву, цоканье туфель Томмазо начало стихать — секретарь, видимо, решил поискать своего неуловимого патрона в саду или в библиотеке. Леоне с облегчением выдохнул, прикрыв глаза. Ему бы подождать еще минут десять, чтобы наверняка избежать встречи, и можно было выбираться из этой деревянной душегубки, но тишину церкви нарушил новый звук. Это были не уверенные, быстрые шаги секретаря, а медленное, тяжелое шарканье. Кто-то приближался к исповедальне так, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом. Леоне нахмурился, вслушиваясь. Шаг. Остановка. Тяжелый, хриплый вздох, эхом разнесшийся по пустой базилике. Снова шаг.       Амедео остановился возле резной деревянной стенки исповедальни и прислонился к ней горячим лбом, пытаясь отдышаться. Ему было всего девятнадцать, но сейчас он чувствовал себя глубоким стариком. На нем был надет бесформенный, затертый до дыр шерстяной свитер, который ему отдала синьора Марта — грубоватая, но добрая владелица булочной, позволившая ему спать на мешках с мукой в кладовке. Свитер скрывал, точнее, пытался скрыть огромный, тяжело опустившийся восьмимесячный живот.       Поясницу ломило так, словно в позвоночник вбили раскаленный гвоздь. Ступни в растоптанных, чужих ботинках отекли и гудели. Амедео прикрыл глаза, чувствуя, как малыш внутри недовольно ворочается, пиная его куда-то под ребра.       — Тише, маленький мой, тише, — едва слышно прошептал юноша, поглаживая живот сквозь грубую ткань. — Мы почти пришли. Я только поговорю с Ним. Мне нужно… мне так нужно очистить душу.       Он не был в церкви больше месяца. С того самого дня, как настоятель его прихода, заметив странные изменения в фигуре своего блестящего, чистого и многообещающего молодого священника, вызвал врача. Амедео до сих пор помнил тот ледяной ужас. Феномен мужской беременности был редчайшей, но известной аномалией. Такие носители рождались один на сотни тысяч, и общество, а уж тем более Церковь, жестоко отвергало, считая это проявлением глубочайшей греховности, ошибкой природы, клеймом. Его лишили сана в тот же вечер, и выставили на улицу, с небольшим чемоданом старых вещей, запретив когда-либо приближаться к приходу.       Но он так скучал по Богу. Скучал по запаху ладана, по прохладе святой воды на пальцах, по ощущению всепрощающего присутствия.       Собрав последние силы, Амедео шагнул в тесную кабинку для кающихся.       Внутри исповедальни Леоне вздрогнул, когда дверца соседней кабинки скрипнула. Раздался громкий шорох, пыхтение, а затем глухой стук — кто-то попытался опуститься на колени, но, судя по звукам, не рассчитал габариты пространства.       — Ох, матерь Божья… — донесся до Леоне сдавленный, полный боли мальчишеский шепот. Затем последовал громкий хруст коленей и тяжелый вздох.       Кардинал закатил глаза. Только этого не хватало. Ему придется выслушивать исповедь. Если он сейчас выйдет, это вызовет массу вопросов. Придется играть роль рядового священника. Леоне потянулся к деревянной заслонке, закрывающей решетку между ними, и со щелчком отодвинул ее.       В нос ему тут же ударил странный коктейль запахов: дешевое хозяйственное мыло, запах дрожжей и свежеиспеченного хлеба, а под всем этим — тонкий, едва уловимый чистый, сладковатый аромат.       — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — искусственно-пониженным голосом произнес Леоне, стараясь звучать как можно более благостно и отрешенно. — Слушаю тебя, сын мой. Каковы твои грехи?       С другой стороны решетки повисла пауза. Леоне слышал только прерывистое, тяжелое дыхание.       — Простите, святой отец, ибо я согрешил, — наконец раздался голос.       Леоне замер. Рука, лежавшая на колене, непроизвольно сжалась в кулак. Этот голос — чистый, звонкий, с легкой хрипотцой и идеальной, классической дикцией. Кажется, или он действительно уже слышал этот голос раньше. В хоре Сикстинской капеллы на Рождество? На выпускных экзаменах в Григорианском университете?       — Я… я не был на исповеди тридцать два дня, — продолжил юноша, и его голос дрогнул, едва не сорвавшись на всхлип. — И… мне очень страшно, святой отец. Я совершил страшный грех. Я пал.       «Украл яблоко? Подрался с соседским мальчишкой? Слишком долго смотрел на декольте булочницы?» — иронично подумал Леоне, но вслух произнес успокаивающе:       — Господь милостив, сын мой. Нет такого греха, который не покрыла бы Его безграничная любовь. Говори, не бойся. Облегчи свою душу.       Амедео судорожно сглотнул. В темноте кабинки он вцепился тонкими пальцами в край деревянной полочки перед собой так сильно, что костяшки побелели.       — Я… я нарушил обет. Несколько месяцев… в-вернее, уже б-более полугода назад, — Амедео сбился, путаясь в словах от волнения и стыда. — Я переспал с мужчиной.       Леоне слегка приподнял брови в темноте. Для Рима это, конечно, был грех, но далеко не сенсация. Обычная история. Молодая кровь, гормоны, минутная слабость.       — Продолжай, — мягко подбодрил кардинал, мысленно прикидывая, успел ли Томмазо уйти достаточно далеко, чтобы можно было свернуть исповедь и сбежать.       — Это вышло случайно! Клянусь вам, святой отец! — горячо зашептал Амедео, придвигаясь ближе к решетке. Леоне почувствовал его теплое дыхание. — Меня пригласили на праздничный вечер в Курии. По случаю моего выпуска. Я… я был так счастлив. Там было столько важных людей, столько кардиналов и епископов. И кто-то всучил мне бокал шампанского, а я никогда не пил. Совсем. Мой организм… он не принимает алкоголь. От одного запаха голова кружится. Но я так растерялся, кто-то произнес тост, все выпили, и я… я с перепугу выпил всё залпом. На пустой желудок.       В голове Леоне Сальвиати что-то тревожно щелкнуло. Праздничный вечер в Курии более полугода назад. Молодой, блестящий выпускник.       — Я не помню, как оказался в одной из дальних комнат, — продолжал Амедео, его голос стал совсем тихим, полным жгучего стыда. По щекам покатились горячие слезы. — Помню только темноту. И мужчину. Он был властным, сильным. Я был так пьян, у меня земля уходила из-под ног. Он посадил меня на какой-то огромный стол. Я… я должен был закричать, должен был оттолкнуть его, но…       «Дубовый стол», — мысленно, на автомате, поправил Леоне, и холодный пот выступил у него на висках. Библиотека Курии. Массивный антикварный стол семнадцатого века. Воспоминания той ночи, которые он старательно запихивал в самый дальний угол своего сознания, вдруг вспыхнули с ослепительной яркостью.       Тот мальчик с лицом ангела с картин Боттичелли и глазами испуганного олененка. Леоне тогда сам был не в лучшем состоянии — после двух часов изнурительных споров с французскими легатами он выпил лишнего коньяка. Он зашел в библиотеку, чтобы побыть в тишине, и наткнулся на этого юношу, который едва стоял на ногах, цепляясь за корешки старинных фолиантов. Леоне хотел просто помочь ему сесть, но мальчик так доверчиво посмотрел на него, так прерывисто вздохнул, когда кардинал поддержал его за талию… А потом была темнота, тяжелое дыхание, сбитые на пол документы и невероятная, сводящая с ума чувственность этого невинного создания, которое отвечало на его прикосновения с такой искренней, первобытной страстью, что Леоне потерял остатки разума.       Утром мальчика рядом не оказалось, кардинал упустил момент, когда тот исчез, и, конечно, Леоне не искал его — в Ватикане такие вещи лучше оставлять в тени.       — …я даже не помню его лица, святой отец, — всхлипнул Амедео по ту сторону решетки, вырывая Леоне из оцепенения. — Ни лица, ни голоса. Ничего. Я только помню, что позволил ему это сделать. И мне стыдно, Боже, мне так стыдно, но в тот момент… в тот момент мне казалось, что это правильно. Что я горю.       Леоне сидел ни жив ни мертв. Огромный, влиятельный кардинал Сальвиати, способный одним взглядом заставить замолчать целый синод, сейчас буквально вжался в стенку исповедальни, молясь, чтобы деревянная перегородка не рухнула под тяжестью его внезапно нахлынувшей паники.       «Это он, — билась в голове паническая мысль. — Это тот самый ангел. И он исповедуется мне. МНЕ. Об этом. Господи, у Тебя просто отвратительное чувство юмора!»       Леоне прочистил горло. Нужно было срочно заканчивать этот фарс. Дать ему отпущение грехов, прочесть пару молитв и бежать отсюда на другой конец Рима.       — Сын мой, — хрипло начал Леоне, стараясь вернуть голосу пастырскую солидность. — Плотский грех — тяжелая ноша, но ты раскаиваешься. То, что произошло, было ошибкой юности, усиленной вином. Господь видит твое сердце, и тебе нужно простить себя. Прочитай десять раз «Аве Мария», пять раз «Отче наш», и…       — Это еще не все, святой отец, — перебил его Амедео. В его голосе зазвучало такое отчаяние, что Леоне невольно замолчал.       Юноша шумно втянул воздух носом, пытаясь успокоиться. В кабинке было так тесно, что он почти упирался своим огромным животом в деревянную стенку под решеткой. Малыш снова толкнулся, на этот раз сильнее, прямо в мочевой пузырь, заставив Амедео тихо охнуть и переступить с ноги на ногу.       — Самое страшное началось потом, — прошептал Амедео, роняя слезы на сложенные в молитвенном жесте руки. — Я… я принадлежу к тем, кого общество презирает. К носителям. И от той связи… от того мужчины на столе… я понес дитя.       Леоне перестал дышать. Ему показалось, что он ослышался. Вернее, он очень надеялся, что ослышался.       — Прости, что ты сказал? — переспросил кардинал, совершенно забыв про свой благостный старческий тон. Его настоящий, глубокий баритон прорвался наружу, с легкими нотками подступающей истерики.       Амедео вздрогнул, уловив перемену в голосе священника, но был слишком погружен в свое горе, чтобы анализировать это.       — Я беременен, святой отец, — с надрывом произнес юноша. — Уже восьмой месяц. Когда об этом узнали в приходе, меня лишили сана, и вышвырнули на улицу, как прокаженного. Никто не хочет брать меня на работу. Я ночую в кладовке старой булочной, ем черствый хлеб, и я не знаю… я не знаю, как мне жить дальше. Как мне родить этого мальчика в нищете? Я ведь сирота, у меня никого нет! И на аборт я бы никогда не пошел, это убийство, это грех, но как… как мне быть?       Леоне смотрел прямо перед собой, в темное дерево стены. Он, кардинал Сальвиати, претендент на Папский престол скоро станет отцом. От девятнадцатилетнего мальчишки, которого он трахнул на библиотечном столе в Ватикане, и которого вышвырнули на улицу выживать.       В голове кардинала всплыла цитата из Книги Иова: «На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душою?»       Сейчас Леоне очень хорошо понимал Иова.       Он сидел, парализованный шоком, пытаясь сопоставить образ хрупкого, невинного выпускника, которого он помнил, с образом глубоко беременного, живущего в кладовке юноши, который сейчас плакал по ту сторону решетки, и внутри у сурового, циничного кардинала вдруг начало подниматься странное, колючее чувство. Ярость на тех идиотов в приходе, которые выгнали мальчика на улицу, и злость на самого себя за то, что он тогда позволил мальчишке исчезнуть, и какой-то совершенно иррациональный инстинкт собственника, который вдруг взревел в нем: «Мой ребенок. Он носит моего ребенка спя на мешках с мукой?!»       — Святой отец? — робко позвал Амедео, испугавшись долгого молчания. — Вы… вы презираете меня, да? Я пойму, если вы не дадите мне отпущения. Я знаю, я мерзок в глазах Церкви…       — Заткнись, — вдруг хрипло, резко выдохнул Леоне.       Амедео охнул и испуганно отшатнулся от решетки, больно ударившись спиной о дверцу исповедальни.       Леоне тут же прикрыл глаза, ругая себя за несдержанность. Он потер переносицу, глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь взять эмоции под контроль. Ему нужно было увидеть его прямо сейчас, чтобы убедиться, что он не сошел с ума от жары и это не галлюцинация.       — Прости меня, сын мой, — уже гораздо мягче, но с нетерпеливой, властной ноткой произнес Леоне. — Я не презираю тебя. То, что с тобой поступили так жестоко, — это грех тех, кто тебя выгнал, а не твой. Господь никогда не отворачивается от дарующих новую жизнь.       Амедео сдавленно всхлипнул. Это были первые слова поддержки, которые он услышал за все эти месяцы ада. Он прижал руки к лицу, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий облегчения.       — Но исповедь — это лишь начало, — голос священника по ту сторону решетки вдруг стал очень деловым и жестким. Леоне Сальвиати, казначей Ватикана, снова брал ситуацию в свои руки. — Тебе нужна помощь и немедленно. Жди здесь. Никуда не уходи. Ты понял меня? Ни с места.       — Д-да, святой отец, — растерянно пролепетал Амедео, вытирая мокрые щеки рукавом огромного свитера.       Леоне резко открыл дверцу своей кабинки и вышел в прохладный неф базилики. Он отряхнул сутану, поправил широкий алый пояс и, чеканя шаг, направился к кабинке Амедео. Сердце в груди кардинала билось с такой скоростью, словно он только что пробежал марафон. Сальвиати подошел к дверце и решительно распахнул ее.       Амедео вздрогнул и поднял глаза. Свет, падающий из витражей, осветил их обоих. Леоне застыл.       Мальчик перед ним был красив, несмотря на бледность, темные круги под голубыми глазами и нелепую, мешковатую одежду. Хрупкие плечи, тонкая шея, растрепанные русые локоны, спадающие на лоб, и этот живот. Огромный, круглый, совершенно несоразмерный с его тонким телосложением, обтянутый старой шерстью. Амедео сидел на самом краешке скамьи, расставив ноги и упираясь руками в поясницу, так как встать быстро он явно не мог.       Амедео смотрел на возвышающегося над ним высокого, широкоплечего мужчину в элегантной сутане с алыми пуговицами. На груди блестел тяжелый золотой крест. Волевое лицо, чуть тронутые сединой на висках чёрные волосы, пронзительные темные глаза, смотрящие на него с нечитаемым выражением.       И внезапно, словно вспышка молнии, в памяти Амедео всплыл запах — терпкий, дорогой аромат сандала, хорошего табака и мужского пота в сочетании с этим тяжелым взглядом.       Глаза мальчика расширились до немыслимых размеров. Он перестал дышать. Руки, лежавшие на животе, задрожали.       — Это… вы? — прошептал Амедео, и его голос сорвался на писк. — Вы… кардинал Сальвиати?!       Леоне мрачно посмотрел на юношу, затем на его живот, и, тяжело вздохнув, потер подбородок.       — Воистину, — пробормотал он, глядя куда-то вверх, под своды церкви. — «Пути Господни неисповедимы». Хотя иногда мне кажется, что Он просто издевается.       Амедео побледнел так стремительно, что Леоне показалось, будто мальчик сейчас упадет в обморок прямо в исповедальне. Юноша попытался вскочить, но тяжесть живота и затекшие ноги сыграли с ним злую шутку: он покачнулся, нелепо взмахнул руками и начал заваливаться вперед.       — Спокойно! — рявкнул Леоне, мгновенно реагируя с ловкостью, не свойственной его возрасту.       Он шагнул вперед и подхватил Амедео, легко удерживая его за плечи. От неожиданного физического контакта оба замерли. Леоне почувствовал, какой мальчик худой и хрупкий под этим ужасным свитером, а Амедео оказался прижат лицом прямо к алому шелковому поясу кардинала, вдыхая тот самый запах, который преследовал его в смутных, постыдных снах все эти месяцы.       — Пустите… — жалобно пискнул Амедео, пытаясь отстраниться, его щеки вспыхнули ярким, болезненным румянцем. — Умоляю, Ваше Высокопреосвященство… мне нужно уйти. Я не должен был… я не знал…       — Куда ты пойдешь? — саркастично, но не отпуская его, поинтересовался Леоне. — В кладовку к булочнице? Рожать на мешках с мукой, как Дева Мария в яслях, только без вола и осла? Хотя осел в этой истории явно присутствует, и это, судя по всему, я.       Амедео изумленно заморгал, ошарашенный таким тоном из уст одного из самых влиятельных людей Ватикана. Кардинал аккуратно, но твердо усадил мальчика обратно на скамейку в исповедальне.       — Сидеть, — скомандовал он. — Тебе нужно выпить воды, и поесть. Ты выглядишь так, словно не ел неделю.       — Я ел вчера, — машинально, с обидой в голосе ответил Амедео, прижимая руки к животу, словно пытаясь защитить ребенка от этого пугающего человека. — Синьора Марта дала мне два круассана. Вчерашних.       Лицо Леоне помрачнело так сильно, что Амедео невольно вжался в угол.       — Два вчерашних круассана, — тихо повторил кардинал. — Мой… — он вовремя прикусил язык, чтобы не сказать «мой сын», — мой прихожанин питается объедками. Замечательно.       В этот момент в дальнем конце нефа снова раздался торопливый цокот туфель, и писклявый голос эхом разнесся по базилике:       — Ваше Высокопреосвященство! Эминенция! Вы здесь? Мне сказали, вы зашли сюда! Отчеты из Банка Ватикана не могут больше ждать!       Леоне раздраженно закрыл глаза. Томмазо. Как всегда, вовремя.       Он посмотрел на испуганного, дрожащего Амедео, который сжался в комочек — насколько это было возможно на восьмом месяце, — боясь быть обнаруженным здесь.       Сальвиати принял решение.       — Значит так, ангел мой, — быстро и тихо сказал Леоне, наклоняясь к самому лицу юноши. От этого обращения у Амедео по спине пробежали мурашки. — Сейчас мы выйдем через боковую дверь. Меня снаружи ждет машина, и ты поедешь со мной.       — К-куда? — в ужасе прошептал Амедео, широко распахнув глаза. — В тюрьму? В Инквизицию?       Леоне не удержался и фыркнул, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       — Инквизицию упразднили, мальчик. И слава Богу, а то бы мы оба уже горели на костре. Нет. Ты поедешь в мою резиденцию. Но для начала мы найдем тебе нормальную одежду и накормим тебя чем-то существеннее старых круассанов.       — Но… но как же так? — Амедео в панике схватил Леоне за рукав сутаны, совершенно забыв о субординации. — Я же изгой! Я грешник! Я ношу под сердцем… я грязный! Вы не можете взять меня к себе, это скандал! Если кто-то узнает…       Леоне посмотрел на тонкие пальцы, судорожно сжимающие дорогую ткань его одеяния. Затем перевел взгляд на лицо мальчика. В этих глазах было столько боли, чистоты и искреннего страха за него, кардинала, что у Леоне неожиданно защемило сердце.       — Послушай меня, Амедео, — произнес Леоне глубоким, бархатным шепотом, аккуратно накрывая ладонь юноши своей большой, теплой рукой. — Тот, кто назвал тебя грязным, — глупец, не знающий Бога, а скандалы… — Леоне усмехнулся, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Я кардинал Сальвиати, скандалы боятся меня больше, чем я их. А теперь вставай, и обопрись на меня.       И, прежде чем Амедео успел возразить, Леоне решительно просунул руку под мышки юноши, помогая ему подняться на затекшие ноги. Малыш в животе снова пнул Амедео, да так сильно, что тот охнул и непроизвольно привалился всем своим весом к груди кардинала.              — Осторожнее, партизан, — хмыкнул Леоне, придерживая его за талию. — Характер, видимо, в отца.       Амедео густо покраснел, спрятав лицо на плече Леоне, не в силах больше сопротивляться этой внезапной заботе. И пока где-то в нефе надрывался секретарь Томмазо с финансовыми отчетами, один из главных иерархов католической церкви бережно вел к боковому выходу из базилики своего глубоко беременного любовника, мысленно готовясь к тому, что его размеренная, строгая жизнь только что окончательно и бесповоротно полетела в ад.