Ангел мой

      Тяжелая дубовая дверь, ведущая во внутренний дворик базилики Санта-Сабина, захлопнулась за ними отрезав писклявые возгласы монсеньора Томмазо и душную, пропитанную ладаном пустоту нефа.       Снаружи царил настоящий римский полдень — яркий, слепящий, истекающий полуденным зноем. Воздух казался раскаленным золотом, в котором неподвижно замерли кроны вековых пиний, напоённый запахами нагретого травертина и горьковатой свежестью цветущего олеандра. Перемена обстановки была настолько резкой, что Амедео, шагнув под палящие лучи, невольно зажмурился. С непривычки у него закружилась голова, а перед глазами поплыли темные круги. Растоптанные ботинки безбожно скользили по гладким плитам дорожки.       — Держись, ангел мой, не падай в обморок раньше времени, — раздался прямо над ухом низкий, ровный баритон Леоне. Кардинал действовал спокойно и решительно. Его большая ладонь по-прежнему железной хваткой удерживала Амедео за локоть, не давая хрупкому, измученному телу осесть на камни. Вторую руку Леоне ненавязчиво, но твердо положил юноше на поясницу. Амедео вздрогнул от этого прикосновения. Сквозь ткань он чувствовал жар ладони кардинала, и это тепло странным образом успокаивало ноющую, тупую боль в позвоночнике.       Они быстро миновали тенистую галерею. Амедео едва поспевал за широким, уверенным шагом старшего мужчины, смешно и неуклюже переваливаясь с боку на бок из-за огромного, тянущего вниз живота. Малыш внутри, растревоженный резким движением и нервным напряжением родителя, устроил настоящую революцию, колотясь крошечными пятками куда-то в область печени. Амедео тихо, судорожно вздыхал сквозь приоткрытые губы, молясь только об одном: не опозориться прямо сейчас посреди Ватиканских владений.       У кованых ворот, отделявших частную территорию от тихой улочки, их уже ждал отполированный черный седан с номерами Святого Престола. Стекла машины были наглухо тонированы, отражая слепящее небо. Словно из-под земли, рядом с задней дверцей возник молодой человек в строгом темном костюме и белоснежной рубашке. Это был личный водитель кардинала, Паоло — парень лет двадцати пяти, с типично римской, чуть плутоватой физиономией и живыми, умными глазами, в которых обычно светилось ироничное отношение ко всему происходящему в мире высшего духовенства.       Завидев своего патрона, Паоло привычным жестом распахнул дверцу, собираясь выдать дежурную улыбку, но его взгляд наткнулся на спутника кардинала.       Паоло застыл. Его брови медленно поползли вверх, а рот приоткрылся. Ему, конечно, приходилось возить самых разных гостей Его Высокопреосвященства — от капризных французских епископов до строгих монахинь из благотворительных орденов, но бледный, как полотно, молоденький мальчишка в ужасающем, огромном свитере, который едва прикрывал гигантский живот, да еще и придерживаемый под локоть самим Леоне Сальвиати… Это было за гранью даже самых смелых ватиканских сплетен.       — Эминенция?.. — Выдавил Паоло, переводя взгляд с Амедео на суровое лицо кардинала.       — Закрой рот, Паоло, в него залетит муха, — ледяным отрезал кардинал, даже не взглянув на него. — И помоги ему сесть. Живее. Если Томмазо выскочит из церкви, я заставлю тебя переписывать счета Сикстинской капеллы вручную до следующего Рождества.       Угроза подействовала мгновенно. Водитель судорожно сглотнул, растеряв всю свою римскую спесь, и тут же подставил Амедео крепкое плечо.       — О, конечно, конечно! Осторожнее, синьор… то есть, дон… в общем, аккуратнее, — засуетился Паоло, бережно помогая юноше протиснуться в широкий кожаный салон.       Для Амедео это оказалось целым испытанием. Попытка согнуть колени и опустить свое потяжелевшее тело на низкое сиденье отозвалась резкой вспышкой боли в пояснице. Он невольно вскрикнул — тонко, по-мальчишески, — и мертвой хваткой вцепился в подлокотник. Юноше пришлось неловко боком втискиваться в глубь мягкого кожаного кресла, тяжело и прерывисто дыша. От напряжения на лбу у него выступили мелкие капли пота, а русые кудряшки прилипли к вискам.       Леоне сел рядом, захлопнув дверь, и в салоне мгновенно воцарилась прохлада, поддерживая работающим кондиционером.       Машина плавно тронулась с места, мягко покачиваясь на римской брусчатке. Амедео прижался лбом к боковому стеклу, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Все происходящее казалось ему лихорадочным сном, вызванным голодом и жарой. Еще час назад он сидел на грязных мешках с мукой в полутемной кладовке, гадая, хватит ли у него сил дойти до церкви, а теперь он едет в роскошном автомобиле рядом с человеком, который… который разрушил его жизнь, и который, как оказалось, является отцом ребенка, что сейчас так больно пинает его под ребра.       Юноша искоса, сквозь ресницы, посмотрел на Леоне. Кардинал сидел, откинувшись на спинку сиденья, закинув ногу на ногу. Он смотрел прямо перед собой, и на его губах блуждала странная, горькая усмешка.       — Ну и ну, — негромко, словно разговаривая сам с собой, произнес Леоне, не поворачивая головы. — «Ибо три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю», — процитировал он Книгу Притчей Соломоновых, и в его голосе зазвучала едкая ирония. — «Пути орла в небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и… пути мужчины к девице». Ну, или в нашем случае — пути кардинала к блестящему выпускнику семинарии. Господи, если бы мне кто-то сказал об этом сегодня утром, я бы лично отправил этого человека на психиатрическую экспертизу.       Амедео сжался еще сильнее, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.       — Ваше Высокопреосвященство… — тихо, дрожащим голосом позвал он. — Зачем вы это делаете? Зачем вы забрали меня? Вы ведь можете просто… просто дать мне немного денег и отпустить. Я не стану никому говорить. Клянусь вам распятием, я никогда, ни одной живой душе не скажу, чье это дитя! Я знаю, какая на вас лежит ответственность, и знаю, что Ватикан… что ваша карьера…       Леоне медленно повернул голову. Его темные, глубоко посаженные глаза сузились, став похожими на два тлеющих уголька. Взгляд кардинала тяжело прошелся по лицу Амедео, задерживаясь на искусанных, дрожащих губах, на мокрых от слез ресницах, а затем опустился ниже — туда, где юноша судорожно прижимал руки к своему огромному животу.       — Деньги? — переспросил Леоне. — Ты думаешь, я настолько дешев, мальчик? Или ты думаешь, что я позволю своему… — он запнулся на мгновение, словно слово «ребенок» все еще царапало ему горло, — что я позволю тебе подыхать с голоду в Риме, пока я буду обсуждать бюджеты папских нунциев? О, Книга Притчей определенно права: глупость — лучшая подруга молодости.       Кардинал резко потянулся вперед и нажал кнопку внутренней связи с водителем.       — Паоло, — скомандовал он.       — Да, Эминенция? — тут же отозвался динамик.       — Едем на виллу в Альбано, но по дороге… — Леоне на секунду задумался, оглядывая нелепый наряд Амедео. — По дороге остановись у какого-нибудь приличного магазина готовой одежды. Желательно, где продают что-то свободное и трикотажное. И ради всего святого, зайди туда сам и купи что-нибудь, в чем этот ангел Боттичелли не будет выглядеть как беженец из зоны военного конфликта. Размеры… ну, я думаю, ты и сам видишь. В ширину бери побольше.       Паоло в динамике как-то странно хрюкнул, очевидно, пытаясь подавить нервный смешок.       — Будет исполнено, Ваше Высокопреосвященство. Сделаю в лучшем виде.       Амедео слушал это, чувствуя, как его щеки заливает краска такого густого стыда. Он опустил голову, пряча лицо в жестком воротнике свитера.       — Мне не нужны новые вещи, — буркнул он под нос. — И я не грязный. Синьора Марта постирала этот свитер перед тем, как отдать.       Леоне, услышав этот полудетский, обиженный тон, неожиданно для самого себя тихо рассмеялся.       — О, я вижу, у нашего невинного херувима прорезается характер? — заметил кардинал, откидываясь обратно на сиденье. — Это хорошо, характер тебе понадобится. Особенно, когда ты увидишь мою экономку, сестру Беатриче. Эта женщина держит в страхе половину римского диоцеза, и если она увидит тебя в этом, она отчитает нас обоих.       Машина плавно свернула с оживленной Корсо и углубилась в лабиринт тихих, зеленых улочек, ведущих за город. Амедео молчал, баюкая свой живот. Напряжение понемногу отступало, сменяясь свинцовой усталостью. Физические силы, которых и так почти не осталось, таяли на глазах, а мерный шум мотора и прохладный воздух действовали усыпляюще.       Его веки начали наливаться тяжестью. Голова юноши несколько раз качнулась, а затем, когда машина мягко притормозила на очередном светофоре, окончательно упала набок — прямо на широкое, обтянутое черным сукном плечо кардинала Сальвиати.       Леоне замер на несколько секунд, глядя на пушистые русую макушку, уткнувшиеся ему в плечо. От волос мальчика пахло мылом и чем-то неуловимо сладким, похожим на миндальное молоко. Юноша спал чутко, его дыхание было частым и прерывистым, а между бровей залегла глубокая, мученическая складка. Даже во сне он продолжал слегка хмуриться, словно его тело ни на секунду не забывало о тяжелой ноше, которую оно несло.       Кардинал медленно опустил взгляд ниже. Рука Амедео, тонкая, с изящными, длинными пальцами пианиста, безвольно соскользнула с живота и теперь лежала на кожаном сиденье между ними.       Леоне помедлил. Его внутренний циник, взращенный годами ватиканских интриг, кричал о том, что это безумие, что нужно высадить этого мальчика у первой же частной клиники, оплатить роды и забыть, но в груди, прямо под тяжелым золотым крестом, ворочалось совершенно другое чувство — темное, властное и удивительно собственническое. Он протянул руку и очень аккуратно положил ладонь на огромный, твердый живот спящего юноши.       Под ладонью кардинала тут же что-то отчетливо и сильно толкнулось. Словно маленькая ножка или локоть попытались протиснуться сквозь брюшную стенку навстречу его теплу. Леоне вздрогнул, его дыхание перехватило. Это было непередаваемое ощущение. Он, человек, который всю жизнь имел дело с сухими цифрами, догматами и политическими компромиссами, сейчас физически осязал абсолютно новую, чистую жизнь. Жизнь, которая появилась на свет исключительно из-за его минутной, пьяной страсти на библиотечном столе.       «Ну что ж, маленький бунтарь, — мысленно обратился Леоне к невидимому существу внутри Амедео, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка. — Похоже, у нас с твоим родителем впереди очень веселые времена».       Примерно через полчаса машина плавно остановилась у обочины неподалеку от фешенебельного торгового квартала на окраине Рима. Паоло выскочил из салона и скрылся за стеклянными дверями дорогого бутика. Вернулся он минут через пятнадцать, неся в руках огромный, шуршащий бумажный пакет с логотипом известной итальянской марки, специализирующейся на кашемире.       Паоло аккуратно приоткрыл переднюю дверь и шепотом, чтобы не разбудить спящего гостя, доложил:       — Эминенция, всё сделал. Взял трикотажное платье свободного кроя, серое, стопроцентный мягкий кашемир, и легкие спортивные брюки на мягкой резинке. Продавщица уверяла, что в этом можно хоть тройню вынашивать — ничего не передавит. И еще… — Паоло замялся, пряча глаза. — Я взял там мягкие замшевые туфли без шнурков на размер больше, на случай, если у синьора отекают ноги.       — Молодец, Паоло, — Леоне одобрительно кивнул. — Запиши это в представительские расходы Курии как «материальная помощь пострадавшим от засухи». Думаю, кардинал Моретти не станет вчитываться. Едем дальше.       Машина снова тронулась, направляясь в сторону Кастель-Гандольфо, к живописным холмам Альбано, где располагалась частная загородная вилла кардинала Сальвиати — место, скрытое от назойливых глаз журналистов и ватиканских сплетников.       Амедео проснулся, когда колеса автомобиля зашуршали по мелкой гравийной дорожке, ведущей сквозь густую оливковую рощу. Он вздрогнул, резко открывая глаза, и тут же понял, что лежит на плече кардинала. На щеке юноши остался отчетливый след от сурового сукна сутаны.       — Ох! Простите… простите, Ваше Высокопреосвященство! — Амедео в панике отпрянул, его лицо мгновенно залило краской. Он попытался выпрямиться, но спину тут же прошила такая острая, резкая судорога, что он сдавленно вскрикнул и прижал руку к нижней части живота. — Ах… Боже…       — Тихо, тихо, не дергайся, — Леоне перехватил его за плечи, помогая удержать равновесие. Его голос звучал ворчливо, но руки действовали на удивление бережно. — Приехали уже. Хватит извиняться, у меня от твоих «простите» скоро начнется изжога.       Машина остановилась перед двухэтажной старинной виллой из теплого, розоватого камня. Дом был увит густым плющом и диким виноградом, а вокруг разбиты клумбы с белыми розами. Место выглядело невероятно уединенным, мирным и безопасным.       Паоло уже распахнул дверцу со стороны Амедео, держа в руках тот самый огромный бумажный пакет.       — Прошу вас, синьор Амедео, — с неожиданной теплотой в голосе произнес водитель, протягивая руку, чтобы помочь юноше выбраться. Но прежде чем Амедео успел хотя бы сдвинуться с места, на широкое крыльцо виллы стремительной походкой вышла женщина. На ней было строгое черное платье экономки, белоснежный фартук и тяжелый серебряный крест на шее. Ей было около шестидесяти, ее седые волосы были убраны в тугой пучок, а лицо выражало ту степень суровой праведности, которая обычно заставляет грешников каяться еще до начала исповеди.       Это была сестра Беатриче.       Она остановилась на верхней ступени, поджав и без того тонкие губы, и скрестила руки на груди, наблюдая за тем, как кардинал Сальвиати лично помогает какому-то оборванцу выбраться из машины.