Обещание

1ч Сентябрь в этом году был на удивление ласковым, но бетонная коробка девятиэтажки не впускала тепло внутрь. В подъезде пахло сыростью, кошками и старыми вещами, запертыми в пыльных квартирах. На пятом этаже, где лампочка традиционно была выбита чьей-то злой рукой, тьма стояла почти осязаемая. Дане она была привычна. Он на ощупь нашел замочную скважину, провернул ключ, плечом толкнул разбухшую от влаги дверь. Его студия — четырнадцать квадратных метров, заставленных книгами и пустыми кружками из-под чая. Тишина. Он скинул кроссовки, прошел к столу, даже не включая верхний свет — хватило тусклой лампочки монитора. В голове шумело от пар, в носу неприятно свербело — начинался очередной насморк, хронический, его вечный спутник. Даня хлюпнул носом, машинально вытирая его рукавом толстовки. Руслана он услышал, а не увидел. За стеной, в соседней квартире, что-то с глухим стуком упало. Не мебель. Тело. Сердце Дани пропустило удар, ухнуло вниз, в желудок, который тут же скрутило привычной болью. «Спасатель», — с горькой усмешкой называл он себя сам. Человек, который вечно ищет, кого бы вытащить, отогреть, заклеить пластырем. Только вот с Русланом пластыря было недостаточно. С Русланом нужна была реанимационная бригада, стальные нервы и бесконечный запас надежды, которую Даня методично, по крупицам, добывал из самой глубины своей души. Он не стал стучать. У него был свой ключ. Руслан дал его сам, год назад, когда их дружба еще была просто дружбой, а не этим изматывающим круглосуточным дежурством у постели смертельно больного. Хотя Руслан болел не телом. Его болезнь была куда страшнее и гнездилась в голове. В квартире стоял запах перегара, смешанный с химической, неестественной сладостью. Кислый, липкий запах беды. Даня задержал дыхание и шагнул в комнату. Руслан лежал на полу, у кровати. Одна рука подвернута под неестественным углом, джинсы в темных пятнах — не то грязь, не то кровь. Его светло-русые волосы слиплись на лбу. На предплечье, прямо поверх старых, побелевших шрамов, алели свежие порезы. Неглубокие, рваные — делал наотмашь, в приступе ненависти к себе. Рядом валялся осколок стекла от разбитой рамки с фотографией, которую Даня никогда не видел. Видимо, Руслан разбил ее, чтобы сделать это. — Рус, — тихо позвал Даня, опускаясь на корточки. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно. — Руслан, посмотри на меня. Веки дрогнули. Зрачки — черные дыры, почти полностью съевшие радужку. Руслан был под трипом, где-то далеко, в своем аду, который для него был, видимо, уютнее реальности. Его плечо дернулось — тик. Резкий, неконтролируемый. Голова дернулась в сторону, он издал горловой, лающий звук. Синдром Туретта всегда обострялся на фоне стресса или дозы. Даня, не обращая внимания на осколки, подполз ближе. Желудок сжимало все сильнее, к горлу подкатывала тошнота от запаха и от вида крови, но он задвинул эти ощущения на задворки сознания. Сейчас важен был только Руслан. — Давай-ка встанем, — он аккуратно, но настойчиво взял его за здоровое плечо. — Встаем-встаем, мой хороший. «Мой хороший». Это вырвалось само. И было правдой. Даже такого — грязного, окровавленного, улетевшего в химический космос — Даня его любил. Не как спасатель любит жертву, а как человек, который видит на дне этой черной пропасти свет, который когда-то был. Который еще может вернуться. Руслан замычал, попытался оттолкнуть его, но сил не было. Он был высоким, но страшно исхудавшим за последние месяцы. Даня, почти насильно поднял его и усадил на кровать. Руслан тут же завалился на бок, подтянув колени к груди. - Аптечка, - прошептал Даня скорее самому себе. Он знал, где она. На кухне, в шкафчике над раковиной. Там же, где и просроченные макароны. Он метался по квартире, как заведенный. Намочил чистое полотенце, нашел перекись, бинты. Конспекты по макроэкономике, которые он клятвенно обещал себе написать сегодня, сиротливо смотрели на него пустым вордовским листом с той стороны лестничного пролета. Плевать. Все плевать, когда самый важный человек в твоей жизни истекает кровью в соседней квартире. Он опустился перед Русланом на колени и начал обрабатывать раны. Руки не дрожали. Они никогда не дрожали, когда он это делал. Страх приходил потом. Руслан шипел сквозь зубы, дергался, когда перекись попадала на свежую рану, но глаза не открывал. — Больно, да? — голос Дани был почти ласковым, журчащим. — Потерпи, чуть-чуть осталось. Ты зачем опять, а? Мы же месяц держались. Целый месяц, Рус. У тебя же было тридцать дней чистоты. Даня говорил это не в укор, а с тихой, вселенской грустью. Он знал, что такое срыв. Знал, что Руслан пьет и нюхает не ради кайфа, а чтобы просто отключиться, перестать чувствовать ту чудовищную, всепоглощающую боль, которую носит в себе каждую секунду. Депрессия, которую не брали никакие таблетки, потому что он их запивал водкой. Сиротство, одиночество, неоконченная учеба, которую он бросил после первого же семестра. Чувство собственной никчемности, которое он заливал внутрь, а потом выпускал наружу через порезы. Даня забинтовал руку. Достал из аптечки влажные салфетки и начал оттирать лицо Руслана от грязи. Тот наконец разлепил веки. Взгляд был мутный, но в нем мелькнуло что-то осмысленное. Узнавание. А следом — такая мучительная, обжигающая вина, что Дане самому стало больно. — Дань, — голос Руслана был хриплым, язык заплетался. Плечо снова дернулось. — Уйди. Не смотри... на это. — Ага, размечтался, — фыркнул Даня, продолжая аккуратно вытирать его лоб. — Я тебе тут брошу, а ты опять на осколки полезешь? Нет уж, мы с тобой в одной лодке. — Я... дерьмо, — Руслан выдавил это слово с такой ненавистью к себе, что Даню передернуло. — Я тебя в болото за собой тащу.. — Заткнись, а? — перебил его Даня, но без злости. — Сил нет слушать этот бред. Ты мой лучший друг. Ты бы меня бросил, если бы у меня была, допустим, язва желудка? А у меня она, скорее всего, будет от нервов. Он попытался перевести все в шутку, но Руслан не смеялся. Он смотрел на Даню остановившимся взглядом, и по его впалой щеке скатилась слеза. — Я не просил тебя... вытаскивать, — прошептал он, заикаясь от тика. — А я и не спрашивал разрешения, — отрезал Даня. Он закончил с лицом, взял его здоровую руку в свою и начал растирать ледяные пальцы. — Хочешь чаю? Или хотя бы воды? Ты когда в последний раз пил обычную воду, а не эту дрянь? Руслан не ответил. Глаза его снова начали закрываться. Отходняк накатывал волнами усталости и тошноты. Даня тяжело вздохнул. Эта ночь обещала быть долгой. Ему нужно было следить, чтобы Руслана не вырвало во сне, чтобы он не запал языком. Завтра утром он снова пойдет не на пары, а в аптеку за регидроном и активированным углем. Снова будет сидеть у его постели с учебником, который не лезет в голову, потому что там стучит только одна мысль: «Выживи, выживи, пожалуйста». Он подоткнул одеяло, собрал осколки с пола. Нашел рамку — фотография была цела. На ней маленький Руслан, лет десяти, стоит с женщиной. Мама. Даня знал, что она умерла. Он поставил рамку на стол, подальше от края. — Я здесь, Рус, — прошептал Даня, придвигая к кровати продавленное кресло и усаживаясь в него. — Я никуда не уйду. Спи. В квартире наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Руслана и редкими, хлюпающими вздохами Дани, который безуспешно боролся с очередным приступом насморка. Он сидел в темноте, смотрел на осунувшееся лицо своего лучшего друга и гнал от себя мысль, что однажды он может просто не успеть. Однажды его синдром спасателя столкнется с реальностью, где спасать будет уже некого. Но пока Руслан дышал. И у Дани была еще одна ночь, чтобы дежурить на этом посту. Между ними, в этой темной комнате, висело невысказанное, хрупкое чувство, которое они оба боялись назвать. Пока это была дружба, завязанная на крови, страхе и осколках. Но Даня знал, что это начало пути к чему-то большему. И он был готов пройти его, чего бы это ему ни стоило.