Обещание

Он не хотел просыпаться. Это первое, что Руслан понял, когда сознание начало возвращаться — медленно, рывками, как будто кто-то вытаскивал его из чёрной воды за волосы. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус, левая рука онемела и не слушалась. Второе, что он понял: он жив. — Блять, — прошептал он, не открывая глаз. — Блять.. Вчерашний вечер вспоминался фрагментами. Бутылка водки — почти целая, выпитая залпом. Сообщение от Шрама: «Завтра крайний срок. Не принесёшь — пеняй на себя». Он читал его раз десять, пока слова не потеряли смысл. А потом — тишина в голове. Пустая, звенящая тишина, в которой не было ни страха, ни надежды, ни боли. Только решение. И он достал шприц. У него был тайник — старый, ещё с тех времён, когда он сидел на порошке плотно. Он не трогал его три недели. Держался. Но вчера всё рухнуло. Он набрал дозу — больше обычной, намного больше, — и вколол себе в вену на левой руке. Даже не продезинфицировал. Даже не подумал о последствиях. Он надеялся, что их не будет. Что он просто заснёт и не проснётся. Но вот он. Проснулся. Руслан с трудом разлепил веки. Свет резал глаза, как нож. Он лежал на полу в кухне — как дополз сюда из комнаты, он не помнил. Шприц валялся рядом, пустой и грязный. Рука, куда он колол, была в крови — игла попала не туда или он просто не вытащил её сразу. Вокруг запястья расплылся синяк. Он попытался сесть. Мир качнулся, желудок скрутило спазмом, и его вырвало — желчью, потому что есть он не ел уже сутки. Плечо дёрнулось в очередным тике. — Чёрт, — прохрипел он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он жив. Передозировка не сработала. То ли доза была недостаточной, то ли организм, привыкший к отраве за годы, просто переварил её и выплюнул обратно. Какая ирония: он даже умереть нормально не смог. Он сидел на холодном линолеуме, привалившись к шкафчику, и тупо смотрел на шприц. Мыслей не было. Только гул в голове и страшная, свинцовая усталость. А потом открылась дверь. Он не слышал, как повернулся ключ в замке. Не слышал шагов в коридоре. Только когда на кухне зажёгся свет — резкий, безжалостный, — он понял, что больше не один. — Рус? Голос Дани. Тихий, встревоженный. — Руслан, ты чего на по... — он осёкся. Руслан не поднимал головы. Он смотрел в пол и ждал. Ждал крика, плача, удара — чего угодно. Тишина. Долгая и Страшная. А потом — резкий вскрик. — Блять! Даня наступил на шприц. Игла проткнула подошву тапка и, видимо, оцарапала ступню. Он отшатнулся, схватился за край стола. Опустил взгляд. Увидел шприц. Увидел кровь на руке Руслана. Увидел синяк на вене. И всё понял. Руслан поднял голову и встретился с ним взглядом. Голубые глаза Дани — всегда мягкие, всегда тёплые, даже когда он злился, — сейчас были другими. В них не было ни тепла, ни жалости, ни привычной спасательской тревоги. В них была ярость. Чистая, холодная, какой Руслан никогда раньше не видел. — Ты... — голос Дани сорвался. — Ты кололся! — Дань, я... — Ты кололся и из-за тебя я могу быть теперь чем-то заражен! Даня шагнул вперёд. Медленно, как будто боялся, что если двинется быстрее, то просто убьёт его на месте. Наклонился и поднял шприц с пола. Посмотрел на него. Потом — на Руслана. — верить наркоманам гиблое дело— прошептал он. — Дань, послушай... — Ты обещал, что не будешь! Три недели, Руслан! Три недели я сидел с тобой, таскал тебе еду, мыл тебя, вытаскивал из отходняков, врал маме, забил на учёбу — и всё ради того, чтобы ты просто не сдох! А ты что сделал? — Я хотел... — Что ты хотел?! — Даня почти кричал. Голос его, обычно тихий, сейчас звенел на всю квартиру. — Что ты хотел, Руслан?! Сдохнуть?! Оставить меня одного?! Ты об этом подумал?! Больше ничего тебе не было нужно. Руслан молчал. Ему нечего было сказать. Даня шагнул ещё ближе. Лицо его было белым как мел, губы дрожали, глаза блестели — но не от слёз, а от ярости. — я задал тебе вопрос — проговорил он тише, но от этого только страшнее. — — я не хотел тебя оставлять - хрипел Руслан — Тогда зачем?! — Потому что я не хочу тебя губить! — взорвался Руслан. — Потому что я тебя уже погубил! Ты не знаешь, Дань! Ты не знаешь, что я натворил! Я должен людям, которые придут завтра, и они заберут всё — всё, что у меня есть, всё, что у тебя есть! Я пытался достать деньги, я не смог! И я подумал, что если меня не станет, то и долга не будет! Они оставят тебя в покое! Даня смотрел на него, не мигая. — Какой долг? — тихо спросил он. — Полмиллиона. Я должен Шраму. — Шраму? Это который дилер? — Да. — Ты должен дилеру полмиллиона? — Да. — И ты решил, что выход — сдохнуть и оставить меня одного? Ты решил что это твой выход? Руслан молчал. Даня посмотрел на шприц в своей руке. Потом размахнулся и швырнул его в стену — тот ударился и разлетелся на куски. А в следующую секунду Даня отвесил Руслану пощёчину. Сильную, звонкую, наотмашь. Голова Руслана дёрнулась в сторону, и тут же его плечо выстрелило тиком — резким, почти судорожным. Руслан не ответил. Он сидел, прижав ладонь к горящей щеке, и смотрел в пол. Даня повернулся и вышел из кухни. Хлопнула входная дверь — сильно, так, что задребезжало в прихожей. Тишина. Руслан остался один. На полу, в луже желчи и крови, среди осколков шприца. Он закрыл лицо руками и завыл. Без слёз, без слов — просто гортанный, животный вой, в котором смешалось всё: боль, вина, страх и бесконечная, чёрная ненависть к самому себе. и кажется не мог остановиться. Час спустя он стоял под дверью Дани. Не стучал — просто стоял, прижавшись лбом к холодному дерматину. Он слышал шаги внутри, слышал, как что-то упало, как Даня хлюпал носом и часто сморкался— значит плакал. — Дань, — позвал он. — Открой. Пожалуйста. Тишина. — Дань, не будем играть в прятки. Открой. Я всё объясню. Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась — на длину цепочки. В щели показалось лицо Дани: опухшие глаза, красный нос, мокрые дорожки на щеках. — Что ты хочешь объяснить? — голос был глухим, безжизненным. — Что ты хотел меня избавить от себя? Что ты решил за нас обоих? Или как мне теперь лечить заразу которая наверняка занесена из-за тебя? — Я дурак, — сказал Руслан. — Я полный, конченый дурак. Я не должен был. Я знаю. Но я испугался, Дань. Я испугался, что они придут за тобой. Шрам написал... что видел нас вместе. Что знает про тебя. И я... я просто не знал, что делать. Даня закрыл глаза. Цепочка звякнула — он снял её и открыл дверь полностью. Он предпринял последнюю попытку выяснить все: — Игла была чистая? — спросил он. — Я... нет. Я не помню. Даня тяжело вдохнул. Потом взял Руслана за руку — ту самую, с синяком и засохшей кровью, — и потащил за собой. — Куда мы? — В травмпункт. А потом — сдавать анализы. Ты мог занести инфекцию и заразить нас обоих. — Дань... — Заткнись, — бросил Даня, даже не оборачиваясь. — Я всё ещё злюсь. Я в бешенстве. Но сначала — врачи. А потом я, может быть, с тобой поговорю. Они шли по улице быстро, почти бегом. Даня не отпускал его руку — тащил за собой, как ребёнка. Руслан плёлся следом, спотыкаясь, всё ещё с тяжёлой головой и комом тошноты в горле. В травмпункте их встретила уставшая медсестра. Пока она осматривала руку Руслана, качала головой и выписывала направления на анализы, Даня сидел в коридоре, смотрел в стену и молчал. Руслан вышел к нему с заклеенным локтевым сгибом и бумажкой с адресом лаборатории. — Кровь на ВИЧ, гепатиты, всё такое, — сказал он. — Результаты через неделю. — Отлично, — сухо ответил Даня. — Просто отлично. Они поехали в лабораторию. Сдали кровь. Потом вернулись домой. Всё это время Даня молчал — и это молчание было страшнее любого крика. У подъезда он остановился и повернулся к Руслану. — У тебя есть меньше суток, — сказал он. — Что? — время, чтобы рассказать мне всё. Про долги. Про Шрама. Про то, откуда ты брал деньги и что ты делал всё это время. Я больше не хочу быть в дураках. Ты расскажешь мне всё — или я уеду и больше ты меня не увидишь. Руслан кивнул. — Я расскажу. Руслан остался на улице. Холодный сентябрьский ветер продувал куртку насквозь. Он стоял и смотрел на серое небо, и в голове крутилась одна мысль: завтра. Завтра придет шрам , а что будет дальше страшно представить Он не знал, что времени у них гораздо меньше, чем ему казалось. Он не знал, что его «время на разговор» обернутся сутками пыток, страха и гонки, которую он проиграет.