Обещание

Суд состоялся через пару месяцев. Руслан сидел на скамье подсудимых и смотрел прямо перед собой. За эти месяцы он постарел лет на десять: осунулся, поседел на висках — в девятнадцать лет, — под глазами залегли чёрные провалы. Тики стали тише, но не ушли. Плечо всё ещё дёргалось, гортанные звуки всё ещё вырывались наружу, когда он нервничал. А нервничал он постоянно. Шрама и его подельников взяли через три дня после смерти Дани. Руслан сдал всех: адреса, имена, номера машин, явки, схему поставок, — всё, что узнал за месяцы своей унизительной работы курьером. Следствие отработало жёстко. Шраму светило пожизненное. Самого Руслана судили за соучастие в незаконном обороте наркотиков. Но прокурор — немолодая женщина с уставшими глазами — зачитала ходатайство следствия: учесть активное сотрудничество, явку с повинной, помощь в раскрытии особо тяжких преступлений. Адвокат добавил: сирота, тяжёлое заболевание, синдром Туретта, перенесённый инсульт, глубокая депрессия, документально подтверждённая. Судья — пожилой мужчина в очках — долго читал приговор. Руслан почти не слушал, только в конце, когда прозвучало «условное лишение свободы с испытательным сроком», он поднял голову. Условно. Он останется на свободе. Будет отмечаться, будет отрабатывать назначенные часы. Но не сядет. — Вам повезло, молодой человек, — сказал судья, снимая очки. — Очень повезло. Надеюсь, вы понимаете, какой ценой. Руслан понимал. Лучше всех в этом зале. Поминки Дани были скромными. Светлана — мама Дани — приехала в город на следующий день после того, как ей позвонили. Она не кричала, не билась в истерике. Просто сидела на кухне в квартире сына и смотрела в одну точку. Руслан был рядом, и она держала его за руку — мёртвой, ледяной хваткой. — Как это случилось? — спросила она в третий раз. — Его похитили, — сказал Руслан. Голос был ровным. Он репетировал эти слова полночи. — Какие-то люди. Его приняли за кого-то другого. Даня просто шёл из университета, а они... его схватили. Требовали выкуп. Но что-то пошло не так. Полиция не успела. — За что? — прошептала Светлана . — Он же никому зла не делал. Он же просто учился. Просто жил. — Я не знаю, — соврал Руслан. Он не сказал ей правду. Не сказал, что Даню убили из-за его долгов. Что это он, Руслан, привёл беду к их порогу. Что это его наркота, его слабость, его враньё стали причиной. Может быть, это делало его трусом. Но он и так знал, что он трус. Они сблизились за эти дни — он и Светлана . Она осталась в городе на две недели: нужно было организовать похороны, разобрать вещи Дани, решить бумажные вопросы. Руслан был с ней всё это время. Он спал на полу в квартире Дани, уступив ей единственную кровать. Готовил ей чай. Водил гулять к реке. Слушал, когда она плакала. — Ты у меня один остался, — сказала она однажды вечером, сидя на качелях у воды. — Из сыновей. Даня... он так тебя любил. Ты же знаешь? — Знал, — глухо ответил Руслан. — Он мне говорил. Не про всё, конечно. Но я мать, я видела. Он светился, когда о тебе рассказывал. Ты был его человеком. Самым главным. Руслан молчал. Плечо дёрнулось. Светлана заметила, но ничего не сказала — только взяла его под руку. — Ты уж держись, сынок, — тихо сказала она. — Ради него. Он бы хотел, чтобы ты жил. — Я знаю, — сказал Руслан. ____ Он продал квартиру через месяц после похорон. Покупатель всё-таки нашёлся — какой-то мужчина, которому нужно было жильё для рабочих. Заплатил копейки, но Руслану хватило. Он отдал долг до копейки. Всем, кому был должен, — даже тем, кто уже и не спрашивал. А то, что осталось, перевёл Светлане. Она отказывалась, но он настоял. — Это Данины деньги, — сказал он. — Он копил. На море хотел поехать. Ложь. Очередная. Но эта ложь была хотя бы доброй. Квартиру Дани Светлана оставила Руслану. — Живи, — сказала она, уезжая. — Приводи себя в порядок. Учись. Даня бы этого хотел. Ты ведь так и не доучился. И Руслан остался. Первое время было невыносимо. Каждая вещь в этой квартире напоминала о Дане: его толстовка на спинке стула, его кружка с отбитой ручкой, его конспекты, разложенные на столе, — он так и не дописал их. Его запах, который выветривался постепенно, но Руслану всё ещё казалось, что он чувствует его в подушке. Ночами он лежал без сна и думал о суициде. Почти каждую ночь. Он представлял, как это сделать: тихо, надёжно, чтобы наверняка. Он больше не пил, не кололся — бросил всё в тот самый день, когда вышел из ангара с мёртвым Даней на руках. Но трезвость не приносила облегчения. Она просто делала боль ярче, чётче, невыносимее. Однажды он даже написал Светлане— длинное, путаное письмо, в котором признавался во всём: в долгах, в Шраме, в том, что Даня погиб из-за него. Он дописал до конца и уже хотел отправить, но остановился. Нельзя. Она не переживёт. И Даня бы не хотел. Он стёр письмо и пошёл в ванную умываться. Посмотрел в зеркало. На него смотрел измученный парень с карими глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. — Я обещаю тебе, — сказал он вслух. — Слышишь, Дань? Я обещаю. Я встану на ноги. Я доучусь. Я больше никогда не притронусь к этой дряни. Я сделаю что-то хорошее в своей жизни. А потом... потом, может быть, ты разрешишь мне уйти. Но не сейчас. Хоть раз я должен выполнить то что пообещал тебе. Тишина. Только вода капала из крана. Руслан выключил воду и пошёл спать. Прошло пять лет. Руслан восстановился в университете — на вечернее отделение, чтобы днём работать. Сначала он мыл посуду в кафе, потом устроился стажёром в небольшую IT-компанию — вспомнил свои навыки вёрстки, доучил то, чего не знал. Он приходил на работу рано, уходил поздно, не пил кофе, не ходил на корпоративы, не заводил друзей. Коллеги считали его странным: вежливым, но замкнутым, с этими его тиками и молчаливостью. Но работу он делал хорошо. Через год его повысили. Ещё через год он стал руководителем небольшого отдела. Деньги появились — не огромные, но достаточно, чтобы закрыть старые коммунальные долги, купить новую мебель в квартиру и даже откладывать. Квартира Дани изменилась. Исчезли старые обои — Руслан сам переклеил их в первый же год, потому что не мог смотреть на те, что видел Даня. Исчезла продавленная кровать — он купил новую, жёсткую, на которой было трудно спать. Исчезли конспекты по макроэкономике — он собрал их в папку и убрал в шкаф. Оставил только одну тетрадь, ту, где на полях Даниным почерком было написано: «Рус, не забудь поесть». Эту тетрадь он хранил в ящике стола. Светлане он звонил раз в неделю. Она переехала поближе — теперь жила в пригороде, в маленьком домике с садом. Руслан приезжал к ней на выходные, помогал по хозяйству, чинил крыльцо, копал грядки. Они почти не говорили о Дане — только иногда, вечерами, сидя на веранде, Светлана доставала старый альбом и показывала детские фотографии. Руслан смотрел и молчал. Однажды она сказала: — Ты так и не женился. — Нет, — ответил он. — И не хочешь? — я не готов. Мы встречались с Даней, мы не говорили, но так было. Я все еще его люблю. Она кивнула и больше не спрашивала. ___ Кладбище было старым, тихим, на окраине города. Могила Дани находилась в дальнем углу, под старой берёзой. Руслан приходил сюда каждую субботу. Всегда в одно и то же время. Всегда с букетом гортензий. Сегодня он пришёл позже обычного — задержали на работе. Солнце уже клонилось к закату, красило небо в розовый и золотой. Руслан опустился на корточки перед могилой и положил цветы. Гортензии — голубые, пышные, как облака. Те самые, что любил Даня. — Привет, — сказал он. Ветер шелестел листвой берёзы. Где-то вдалеке каркала ворона. Больше ни звука. — Я держу обещание, — продолжил Руслан. — Пять лет, Дань. Пять лет я чистый. Ни капли. Ни дозы. Я не пью, не колюсь, не режусь. Ты бы мной гордился. Он помолчал. Плечо дёрнулось — тик. Привычный, почти незаметный. — Карьера в гору пошла, представляешь? Я теперь начальник отдела. У меня своя команда. Зарплата нормальная. Квартиру отремонтировал. Твоей маме помогаю. Она здорова, кстати. В саду розы посадила. Говорит, ты бы их поливать забывал. Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой. — Я никогда себя не прощу, Дань. Никогда. Каждую ночь я ложусь и думаю о том, что ты лежишь здесь, в земле, а я — живу. Хожу на работу, ем, дышу. И это неправильно. Это чудовищно неправильно. Голос его дрогнул. Он замолчал на минуту, собираясь с мыслями. — Я думал о суициде. Много раз. Каждый день в первый год. Каждую неделю — во второй. Сейчас — реже. Но думаю. Потому что я не заслужил эту жизнь. Эту хорошую жизнь, которая у меня сейчас. Я не заслужил, чтобы всё наладилось. Потому что ты за это заплатил. Ветер усилился. Гортензии на могиле чуть шевельнули лепестками. — Но я не сделаю этого, — тихо сказал Руслан. — Не потому что боюсь. А потому что обещал тебе. Я обещал встать на путь истинный. И я встал. Я обещал доучиться — я доучился. Я обещал не притрагиваться к дряни — я не притрагиваюсь. Я обещал наказать тех, кто это сделал, — они сидят, и сидеть будут долго. Единственное, что я не могу сделать, — это вернуть тебя. Он замолчал. По щеке скатилась слеза — одна-единственная. Он не стал её вытирать. — Я буду жить, Дань. Буду жить и делать то, что должен. Работать, Помогать твоей маме, Быть человеком. А когда моё время выйдет... если ты там есть, где-то... встреть меня. Ладно? Просто встреть. Он поднялся. Постоял ещё минуту, глядя на фотографию на памятнике: рыжий парень с голубыми глазами, чуть прикрытыми веками, улыбается в объектив. Даня. Его Даня. — Я люблю тебя, — сказал Руслан. — И никогда не прощу себе твою смерть. Никогда. Он развернулся и пошёл к выходу с кладбища. За его спиной ветер трепал лепестки гортензий. Солнце садилось за берёзой. Впереди была долгая, правильная, невыносимо пустая жизнь. Он проживёт её. Он обещал.