Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      Мэнди не то, чтобы всерьез относилась к случайным знакомствам по приложениям, скорее, напротив — рассматривала мелькающие картинки мужчин и женщин для общения, как ребенок любовался каждое Рождество новыми игрушками на елке. Вне работы себя можно вести, как угодно, не руководствуясь ни высокой моралью, ни высокими требованиями. В конце концов, ни жениться, ни выходить замуж ее пока не тянуло. Череда громогласных неудач в личной жизни, неумолимо и страстно обсужденных на форумах и в комментариях отрезали лучше всякого ножа любое желание накалять свои случайные знакомые хотя бы до долгосрочных отношений. Но нужно же как-то чувствовать себя живой после работы, не только полоская желудок спиртным до того, чтобы утром по частям собирать вчерашний день — от пробуждения, до мысли, что спусковым крючком привела в бар.       Мэнди не то, чтобы упахалась. Если ты переработал во всех сферах, то, значит, пора взять перерыв от себя самого, за ручку выдернуть из зоны комфорта. Пару раз поиграть с кем-нибудь, как в казино, с огромными ставками и азартом, но прямо после срыва джек-пота забрать весь куш и уйти восвояси, оставив приятное воспоминание и шлейф восточного пряного парфюма. Романтично, пусть и не для двоих, а для нее одной, но уже лучше постоянных, приевшегося горькой ириской к небу, угодничества и терпения, которые шпыняли от белки в колесе до дня сурка. Нет же ничего такого в том, чтобы привести себя в божеский вид, прихорошиться и пофлиртовать с кем-то приятным, открытым и заинтересованном в ней, а не в лице с билборда, в баре вечером пятницы? Все так делали, а Мэнди как не мирская — небожительница, сливалась медленно, но верно со своим наигранным амплуа с очень слабым алиби.       Вот бы с себя это дурацкое, киношно-осточертевшее амплуа, клише, игру, стащить змеиной кожей, каждым мускулом ощутить поползновения воздуха вдоль волокон, оказаться расцелованной ледяными порывами ветра, песком с пляжа, чтобы кончики секущиеся саднили меж лопаток, и все было взаправду, каждое ощущение, как живое прикосновение, а не случайный контакт плечом с плечом в толпе, или чужая рука, сжавшая предплечье на каком-то благотворительном вечере. Но никто лучше нее не справился бы, и это тоже отпечатками пальцев, шрамов, лезвий и ожогов непременно бросалось на кожу цветущими язвами. Цепляя на уши золотые сережки в форме лотосов, Мэнди полоснуло неприятным осознанием, как хлыстом — насколько же давно ей не дарили цветы.       Случайная близость в пьяном ударе — это совсем не новость и не событие, да и тем более, с симпатичной до одури и обаятельной до ужаса. Имя девчонки, болтливой и притягательной, вечно ищущей место, куда положить руки и что ими подпереть, вроде, Кортни, Мэнди запомнила быстро, а сама словно забыла представиться.       — «Мэнди»? Это что-то вроде «Аманды»? — нет, все-таки, дура представилась, и от этого голые плечи обдало поистине арктическим холодом, чтобы в следующую минуту они облились жарким потом, а Мэнди пришлось нервно сглотнуть. Она ужасно полную форму имени не любила, она с детства накидывала ей лет двадцать, а то и тридцать сверху, а в собственных ушах ощущаться на шестьдесят — еще хуже, чем в кризисе среднего возраста ощущать себя неудачницей.       — Боже, не зови меня так… — все равно рассмеляась — беззлобно, с иронией, потерев висок, в котором от громкой музыки дико гудело. Не для нее уже такие вечеринки. Правда свернуться рогаликом в кресле-качалке и вязать шарфы кошкам.       — Почему? По-моему, ничего так звучит… Как какая-то доминантная мамашка, — Кортни — это имя ей шло больше, чем ее собственные глаза, прическа, косуха и плотный топ с горлом, на котором как-то тяжело висела цепь, тонкая ужасно, аккуратная, крепкая, с чем-то вроде жука или бабочки на подвеске. Лишний повод прикоснуться, прильнуть ближе, окунуться головой в облако какого-то цитрусового, удушливого парфюма, случайно коснуться носом шеи, — Эй… Осторожнее.       — Тебе не нравится?       — Нет, продолжай.       Опять задиристый смех. Даже чуть-чуть злой, такой по-диснеевски дурацкий.       Крышу снесло как-то совсем по-ребячески, но кажется, от этого в темноте грудной клетки загорались звезды. От каждого случайного касания коленями, намеренных жестов Кортни — то проведет по костяшкам пальцев, то коснется плеча, то попытается утянуть танцевать и нечаянно дернет за волосы, а потом, извиняясь, прикусит губу. Есть что-то сродни лезвию у горла такому развлечению на ночку-другую без обязательств, чуть не так шелохнешься и пройдется по всем артериям, не оставив и шансов. Да и к тому же, какие-то до боли знакомые красные блики у нее под одеждой — словно какое-то шпионское устройство светилось. Мэнди договорилась с собой хотя бы сегодня не думать о работе. И выходило до того бездарно, что легче казалось уже уволиться, и пусть без нее там все к чертям рухнет.       Непринужденная беседа в попытках перекричать не затихавшие басы из колонок как-то незаметно расплылась по губам и телу поцелуями, а тут и ее квартира, с ее же слов, неподалеку, и ночь так благоволит дурацкому импульсу: улица после дождя обдала, как снег после бани, тишина вбирала в себя все звуки, даже дыхание, а шедшая кругом голова только подкрепляла неукротимое желание смотреть Кортни в глаза и тянуться к ней. Всем. Руками, губами, телом, грудью. Да и подруге не нужно объяснять, как все устроено. Идеальный вариант, чтобы утром не жалеть и не нестись глотать таблетки по всем аптекам. И хорошо отдохнуть.       Белые следы от ногтей по голым, смуглым плечам, едва ощутимые, неспешные прикосновения, без остановки, резкие и какие-то хриповатые выдохи на шее — каждый вечер бы таким, ей Богу, словно наконец весь груз с плеч кто-то снял легким движением руки. Утром, правда, карета вновь превратится в тыкву, но что с того? Мэнди находила свои губы на шее Кортни, а ее ладони на своих лопатках, сбоку от кровати у нее, как специально для таких гостей на одну ночь — зеркало, в котором на фоне рдеющего заката, словно сцены в спальне его смущали, отчетливо очерчены два силуэта, разведенных с алкоголем и удовольствием.       И в то же время болезненно так, словно все это не страсть и не нежность, а наказание неминуемое, попытка жалкая надышаться перед казнью расставания. Божилась же себе, что не будет придавать никакого значения, но, кажется, цинизм за ней не поспевал — остался какими-то неприличными жестами в отрочестве, а сейчас только цеплялся грубыми словами Кортни на ухо, и то, как-то неловко, намного хуже кафф и сережек в ее проколах. Поэтому Мэнди лишний раз ее кусает, а не продолжает болтать, все равно выходило бестолково и бездарно, раз даже во встрече на одну ночь она не смогла раствориться и забыться, а все беспричинно и беспочвенно планировала чего-то на будущее с первой встречной. Как в любовных драмах, не иначе. Наивно и тупо, настолько, что комок в груди сбивался из чувств, необъяснимых и пустых, колотился в конвульсиях, пока телу снаружи хорошо до безумия — Кортни явно не впервой водит к себе девчонок постарше, и в каждом бережном движении это вбивалось глубже в подкорку, которой неизбежно предстояло сохранить уходящую ночь в подробностях и деталях, как какое-то особо жестокое преступление.       Вот бы на утро ничего не забыть. Ни одного гулкого стона, ни единого колкого взгляда — будто оценивают в драке друг друга, как соперниц, таская за волосы, кусая лишний раз за губы. Ни номера телефона, который Кортни как-то вальяжно и стыдливо одновременно дрожащими руками вбивала в контакты, ни полынь в ее парфюме — Мэнди обычно не цепляется так за запахи, если нет крайней необходимости, а этот запомнила и крутила в голове все одинокие выходные и весь рабочий день после них. Иногда даже выпадала из реальности, и на закрытых веках, словно кинопленкой, крутили каждое ее, Кортни, движение, изящное и неловкое, манящее и отталкивающее, ее улыбку и рокот вместо смеха — дикая, неприрученная райская птичка. Самолюбие бы очень потешило, напиши она чего первая, или ответь на сообщение, но у Мэнди уж больно играла по струнам гордость — неотъемлемая черта нерушимого альтер-эго Блонди Блейзер, которая даже не давала касаться личного телефона в рабочее время.       Зато после работы можно бесконечно обновлять диалог, сообщение в котором даже не просмотрено. Ну конечно, сама нарушила свой же договор сама с собой, а Кортни еще в чем-то виновата. Видимо, встречи без продолжения — не ее вариант. Но так даже лучше. Как будто получать отказ не так стыдно, как высказывать его, в случае чего, так ведь? Может и быть. Но все равно переписка проверялась: после душа, завтрака, не обеденном перерыве, после совещания, перед отъездом домой, и по прибытию. Какая-то зависимость, к чертовой матери, а было бы от чего. Нельзя так мешать привязанность с безопасностью, как и пиво с водкой — еще взращивать в себе новую зависимость, будто ее не хватало. Проблема решалась в два счета — телефон оставить дома, а в офисе загонять себя до духоты и удушья. Чтобы ночью никуда не сунуться, ни за бутылкой вина, ни в ванную, ни, тем более, к мобильнику. Не забивать себе голову случайной встречей.       Интересно, а она также себя изводила? Или баловалась таким чаще, и от того уже даже не запоминала, с кем проводила дни и ночи? Мэнди закрыла лицо руками, будто в комнате недостаточно темно от света фар проезжающих мимо машин на потолке, что бессовестно подсвечивали какой-то депрессивный бардак у нее в апартаментах. И толку от них, если торчать тут с утра до ночи в холодном одиночестве, от которого не спасла бы даже сотня мягких пледов с дурацкими рисунками? Один такой, со звездочками, она натянула покрепче на плечи, представляя воспаленным воображением чьи-то руки, объятия, чертово внимание, которого с переизбытком у лица на билборде, которое так натужно улыбалось ей прямо в окна, но недостает так по-детски ей самой — без лоска, укладки и выглаженного-вылизанного костюма, а растрепанной и помятой, с отекшим лицом и полосками от подушки на нем. Как только мысли болезненные почти что физически провели ее куда-то вневременье, разрешили провалиться с головой в тоску и разочарование, а вместе с тем, по классике, как всегда, было — после хорошего «проплакаться» получалось хорошее «уснуть», зазвонил телефон.       Рабочий.       Руки зачесались бросить его об стену, чтоб вдребезги и до утра ничего не решать. Не говорить от чужого лица, видя в зеркале в ванной только свое, осунувшееся и замученное, не разбираться с тем, что точно не учиняла сама и не выезжать туда, куда не просилась.       — Что-то важное? — кажется, взяв трубку, она поняла разом все курильщиков. Если папироса во рту правда так быстро снимала напряжение, то она также быстро его заработала — просто от слишком затянувшейся молчанки в трубку, когда по ту стороны слышался гул полицейской мигалки и низкие, хамоватые голоса разбуженных копов. Она никуда не поедет, ни за что.       — Ты же еще не забила на «Феникс», да?       — Не самое подходящее время об этом спрашивать, — глаз скользнул на красное табло часов возле кровати. Такие вопросы правда не задаются после полуночи. Нет, так часто недосыпать после тридцати — что-то сродни пытки. Если сейчас звонок окажется незначимым или с очень натянутым поводом, звонившего придется натянуть самого, а Мэнди — взять отгул дня на три. Или запой. Как уж выйдет, раз все в жизни до того спонтанно.       — Короче, тут это… Преступница согласилась посотрудничать, чтобы ее не арестовали. Я хрен знает, откуда она в курсе, но это… Приедь? Я без понятия, что с ней делать.       Поджав губы, сдержав ругань и не сдержав выпученных глаз, Мэнди помотала головой, потерла переносицу, и перекатившись с ноги на ногу, пошла наощупь искать свой амулет — это всяко быстрее, чем приводить себя в порядок и прикалывать парик, как она делала, если надо было посветиться, но без лишнего шума и официоза. Пару раз врезавшись лбом в углы, а потом и вовсе сдавшись, плюхнулась на кресло, включила торшер, чтобы не рыться в темноте — он предательски подсветил темно-коричневые следы от соуса на пижаме, — и сразу красный камень, как живой, прыгнул в руки.       — Присылай, куда. Разберусь.       Конечно же, кроме нее ведь никто не разберется, сборище полудурков, самодуров и прочих товарищей с корнем «дур» в обобщающем прозвище, на которые она не скупилась ни в собственной голове, пока собиралась, ни на собраниях в офисе, ни при личных беседах. Пустят слухи? А кто поверит, что сердечная и понимающая начальница может без касаний вешать такие оплеухи, что мало не покажется, и потом пустит это дальше курилки, разжевывая по сломанному телефону каждое слово? Вот он — имидж, который работал на создателя. Мэнди на него батрачила, как мул, днями и ночами, но хоть какой-то толк от него был.       Улицы также залиты ароматом дождя, где-то на последних нотах срываясь на морскую соль и резкий бензин. На месте происшествия еще и пахло жаренным и железным, словно кто-то что-то переплавил, обжегся или подпалил. Классика, словом, из примечательного — то, что без Блейзер оказалось не обойтись, а преступник откуда-то знал о программе, которую предлагают, обычно, только в определенных обезьянниках особенно рьяным и неугомонным рецидивистам. Как-то жалко было полагать, что такой ценный путь избегания ответственности не выскользнет из ртов отказавшихся для того, чтобы обезопасить и спасти своих «друзей»-мудаков, отправить шпионов или чего хуже — развалить проект изнутри. Хорошо, что Мэнди как всегда все предусмотрела — о работе, как всегда, думала больше, чем о себе, но и то щедро давало плоды. Порой от своего карьеризма, гротескного и словно липового, блевать хотелось.       Пафосно выйти из-за угла, пожать руку копам — да увольте. Сонная, пусть и своими силами и прохладным воздухом, от которого под костюмом роились мурашки, взбодренная, но без толку — подошла, уперев руки в боки, окинула взглядом разбитую витрину, за которой на ветру покачивались веточки сухоцветов и по-прежнему стоически моргала светодиодная вывеска, бессознательного мужчину во всем черном и какой-то карнавальной маске, которого скорая запаковывала в характерный черный целлофан, и прижатую к капоту виновницу торжества, со спины дико похожу на Кортни. Ну доигралась, уже мерещится на расстоянии выстрела случайная девчонка из бара. Мэнди потерла глаза, в очередной раз сетуя на маску, с которой это делать отвратительно неудобно, но галлюцинация не развеялась. Копы правда держали на капоте кого-то до комичного похожего даже ревом и оскалом, а за целую ночь, пусть и недолгую, но каких только выражений лиц не сменилось у Кортни. Память сделала полароидный снимок каждой, развесила гирляндой и сейчас без воли хозяйки проводила красные ниточки, как в старых детективах.       Очень вовремя, несказанно.       — Мне позвонили и сказали, что без меня тут не разберутся. Что у вас происходит?       Поверх неуверенного мужского бубнежа послышался до пугающего знакомый голос.       — Блейзер, да? Такая хорошенькая, — сомнений не осталось — на капоте, в наручниках, с окровавленным лицом и рассеченным предплечьем, обессиленно и все-равно как-то недовольно лежала Кортни. Не перепутать, — Слышала, ты можешь помочь с тем, чтобы я сейчас не загремела за то, что попалась в руки тому мудаку.       — Он умер, — сохранять железный тон было крайне тяжело, особенно когда глаза уже мимолетно расширились от удивления, в связках поселился и жужжал неконтролируемой дрожью какой-то жучок, а тревога ударила прямо в сердце, оставив его по инерции бешено колотиться. Нельзя в ее возрасте уже так нервничать, в глазах потемнеет, давление подскочит, и опять возиться по докторам, которые прятали симптомы, а не лечили.       — Сам головой ударился. Я просто подтолкнула, — улыбнулась обаятельно — Мэнди чуть не расплылась смущенно ей в ответ, хотя глаза как-то подозрительно налились теплыми слезами от радости, что раз не СМС-кой, хоть личной встречей история из бара продолжилась. Когда ее стало так легко плавить от эмоций, как девчонку? Скоро искрометное прозвище с корнем «дур» она подарит самой себе, если прямо сейчас не соберется с силами, а Блейзер и не собиралась.       — Почему ей не оказали первую помощь? Она вся в стекле, — перескочить с одного собеседника на другого показалось самой безопасной стратегией, чтобы впрямь не выбросить чего-то неуместного к случайной, но очень яркой знакомой, следы которой до сих пор на спине касались костюма грубыми, но едва заметными перекрестными корочками. Дикая львица, ей Богу.       Полицейские как-то по-детски виновато передали преступницу в руки медикам, а Мэнди, пользуясь случаем, отошла в сторону, как любила, вести переговоры, пока собеседнику периодически бывает больно. Так эффективнее — человек, из которого выдирают осколки или наживую зашивают пулевое, обычно, ну, статистически, сговорчивее и увереннее в своих выражениях. Медленными и тяжелыми шагами она подобралась к карете скорой помощи, словно невзначай мелькнула плечом в белом потоке света из самой машины, спиной оперевшись на дверь, и принялась разглядывать, хуже любопытных ученых, злодейку — привычную и похожую на тех, что обычно попадались под руки, но уже знакомую каждым сантиметром тела. Кортни словно тоже узнала ее, и от того так стыдливо прятала взгляд, делая вид, что приятно смотреть на то, как из нее вынимали куски витрины. Зрелище противное, и хорошо, что под маской никому не было видно, как Мэнди с отвращением поморщила нос. Полезная все-таки вещь.       — Мне сказали, ты хочешь вступить в «Феникс».       — Ого. Так ты тут по делу, а не пригрозить мне пальцем, Блейзер, — насмешка быстро прервалась болезненным криком, прокушенной до крови губой и тяжелыми, такими же хриплыми вздохами, как в «их» ночь. Мэнди машинально взяла ее за другую руку, в которую осколки не впились, но Кортни машинально отдернулась, даже как-то испуганно, выпученными глазами сначала посмотрев на ладонь в перчатке, развернутую к ней без оружия и всякого подвоха, а потом — в глаза Блонди, после чего наконец как-то умиротворенно выдохнула, сгорбилась, опустила глаза и согласилась подержаться за руку, — Да. И как можно скорее.       — Откуда узнала?       — Да… Так. Рылась у одной девчонки в телефоне и увидела рекламу. А за мной как раз хвост вот из таких, — она мотнула головой в сторону машины, которую погрузили пакет с трупом, но почему-то до сих пор его не увезли. Возможно, потому что без дозволения Блейзер всем в радиусе километра и дышать нельзя. А может можно? Так, скромно, по касательной обнаглеть, сбросив жучок, будто за тобой следила лично Главная Героиня, переминаясь с ноги на ногу, пиная редкие осколки бутылок и камни из клумб через дорогу, не поднимая глаз, потому что они какие-то до одурения знакомые, настолько, что даже признаваться страшно, не кому-то, конечно, а самой себе — чужим Кортни всегда с легкостью врала, даже не дрогнув и не промелькнув сомнением в отражении чужого взора. Мастерски, если снизводить до емкого слова, хотя сама она себя мастером в чем-то назвала только в шутку. Только если мастером косячить и прокалываться раз за разом.       Мэнди тяжело вздохнула, когда поняла, почему у Кортни так дрожали руки, когда она добавляла себя в телефонную книгу. Новое правило — никому никогда не вверять свой телефон, особенно симпатичным первым встречным. Сдержала и бичи, которыми себя запросто могла наказать, и желание отчитать ее за то, то рылась в ее, Мэнди, телефоне, да просто за все — и за то, что пропала, не отвечала и не писала, как будто в костюме и другим цветом волос могла требовать с три короба больше, чем обычно. Не зря взращивала выносливость и терпение. Впервые пригодились.       — Придешь завтра в офис SDN. Ну, как придешь… Трансфер из тюрем, вроде, все еще работает. Я не помню, продлевала ли его.       — Героиня еще и бессовестная, — Кортни разочарованно фыркнула, болтая ногами. Чуть сильнее сжала руку, которую все еще не отпускала.       — Буду ждать. Не буянь, HR это не очень понравится.       — Да иди ты, — разумеется, за такой дурацкий юмор, словно вырванный из старых сборников анекдотов, Аманду было грешно не узнать. Как-то даже тепло стало, и не так больно, когда они держались за руки, как в дурацкой романтике. Всем приятно, когда первое свидание получает продолжение, даже если оно с привкусом табака на языке и узлом от страха в животе. Главное никому о нем не рассказывать.