Ожог души

***

Воздух на четвёртом подземном уровне Министерства магии был спёртым и холодным, пах вековой пылью и озоном — верный признак того, что где-то поблизости работали с запретными чарами. Гермиона Грейнджер поправила мантию Невыразимца — чёрную, без единой опознавательной нашивки, — и бесшумно ступила на винтовую лестницу, ведущую в Архив Забытых Пророчеств. Три года после битвы за Хогвартс. Три года, как мир перевернулся и, к всеобщему удивлению, не рухнул окончательно. Пожиратели смерти были переловлены, судимы, упрятаны в Азкабан. Почти все. Министерство трубило о победе, «Ежедневный пророк» печатал жизнеутверждающие заголовки, а Гарри Поттер возглавил Аврорат. Гермиона же выбрала Отдел Тайн — место, куда уходят те, кто предпочитает вопросы ответам. Она больше не верила газетам, не верила громким речам и, если честно, не до конца верила людям. За десять лет в магическом мире она усвоила главное: настоящая опасность никогда не лежит на поверхности, она прячется в тенях, в архивах, в забытых пророчествах, которые кому-то очень нужно украсть. Именно это и привело её сюда сегодня. Сигнальные чары, установленные ею лично, сработали час назад. Кто-то проник в сектор «С» — туда, где хранились записи о проваленных ритуалах начала века, тех самых, что когда-то привели к падению рода Лестрейнджей и возвышению Волдеморта. Гермиона никому не доложила. Сначала — проверить. Сначала — увидеть своими глазами. Слишком много раз её интуиция оказывалась точнее министерских протоколов. Лестница закончилась, и она вышла в длинный коридор, освещённый мертвенным голубым светом магических факелов. В конце коридора, у массивной дубовой двери с бронзовыми рунами, стоял охранник — молодой волшебник в мантии Департамента магического правопорядка. Вернее, лежал. Гермиона перешла на бег. Охранник был без сознания, но жив — грудь мерно вздымалась, на шее пульсировала тонкая фиолетовая вена. Нелетальное заклятие, очень точно рассчитанное. Профессионально рассчитанное. Гермиона сжала зубы. Она знала только одного человека, который мог наложить такое: безупречная техника, ювелирная дозировка, абсолютная безжалостность — и при этом нежелание убивать без нужды. Нежелание, которого у этого человека никогда раньше не наблюдалось. — Беллатриса, — прошептала она, и звук собственного голоса показался ей чужим. Дверь в сектор «С» была приоткрыта. Оттуда сочился всё тот же озонный запах, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, как гниющие цветы. Гермиона вытащила палочку из рукава. Движения были отточены до автоматизма: щитовые чары на себя, заглушающие на ботинки, маячок вызова авроров — активировать в крайнем случае. Она не собиралась вызывать подкрепление, пока не увидит всё сама. Если там действительно Беллатриса Лестрейндж, живая и находящаяся в Министерстве, — это означает, что весь послевоенный порядок трещит по швам, и Гарри нужно будет готовить не поздравительные речи, а планы экстренной эвакуации. Она скользнула в дверь. Архив Забытых Пророчеств представлял собой гигантский круглый зал, уставленный стеллажами из чёрного стекла. На полках, вместо книг, покоились хрустальные сферы — одни тусклые и пыльные, другие мерцающие изнутри, как пойманные звезды. Это были не пророчества в классическом смысле, а записи магических экспериментов, запечатанные в стекле. Каждая сфера — чья-то надежда, обернувшаяся катастрофой. У дальнего стеллажа стояла она. Гермиона замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь, разгоняя по венам адреналин. Беллатриса Лестрейндж выглядела почти так же, как в день битвы за Хогвартс: водопад чёрных кудрей, бледное лицо с острыми скулами, длинные пальцы, унизанные перстнями. Вот только глаза… Глаза изменились. В них больше не было безумного, лихорадочного блеска, который Гермиона помнила по пытке в Малфой-мэноре. Теперь в них читалось что-то иное — холодное, расчётливое, почти спокойное. И от этого спокойствия становилось жутче, чем от любого безумия. Беллатриса держала в руке одну из сфер — тёмно-красную, пульсирующую, как больное сердце. Услышав шаги, она не вздрогнула, не обернулась резко. Она медленно, почти лениво повернула голову, и тонкие губы изогнулись в усмешке. — Грейнджер, — произнесла она, растягивая гласные с той же аристократической небрежностью, что и много лет назад. — А я всё думала, кто же у нас теперь следит за порядком в подвалах. Знала, что ты сунешь нос. Всегда ты его совала, грязнокровка, куда не просят. Гермиона не ответила на оскорбление. Она медленно подняла палочку, целясь точно в грудь Лестрейндж. — Положи сферу, Беллатриса. Медленно. Любое заклинание — и я снесу тебе голову раньше, чем ты закончишь движение. Я не шучу. Беллатриса рассмеялась — низко, гортанно, совершенно искренне. — О, я знаю, что не шутишь. Ты теперь большая девочка, Гермиона. Невыразимец, надо же! Помнится, когда-то ты валялась у моих ног и умоляла прекратить. Такая жалкая была. А теперь — «снесу голову». — Она картинно вздохнула. — Как быстро летит время. — Положи сферу, — повторила Гермиона, не поддаваясь на провокацию. Память о пытке больше не причиняла острой боли — только глухую, фоновую, как старый шрам в дождливую погоду. Она научилась жить с этим шрамом. Научилась использовать его как напоминание о том, что зло не бывает повержено окончательно. Зло нужно выжигать. — Что это за артефакт? Зачем он тебе? — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — пропела Беллатриса, но сферу всё же опустила — не положила на полку, но хотя бы перестала баюкать, как младенца. — Это наследие моего мужа, если тебе так интересно. Точнее, его предков. Глупцы думали, что могут управлять силами, которые им не принадлежат. Глупцы поплатились. А я умная. Я учусь на чужих ошибках. — Ты умная? — Гермиона позволила себе ироничную усмешку. — Ты служила Тому, Кого Нельзя Называть, и до сих пор цепляешься за его труп. Это называется не «умная», это называется «ничему не научилась». Впервые за весь разговор что-то дрогнуло в лице Беллатрисы. Упоминание Волдеморта задело её сильнее, чем любые оскорбления. Глаза сверкнули. — Ты ничего не знаешь о том, чему я служила, девочка. Тёмный Лорд был лишь инструментом. Чистота крови — вот истинная цель. И я не отступлюсь, пока магический мир не очистится от грязи, которую такие, как ты, тащат в него из своих маггловских нор. — Очень трогательная речь, — сухо сказала Гермиона. — Я её уже слышала. Много раз. Всё закончилось плохо, помнишь? Твой хозяин мёртв, твои друзья в Азкабане, а ты стоишь в подвале с краденой сферой и разглагольствуешь о чистоте крови. Не кажется ли тебе, что реальность несколько расходится с риторикой? Беллатриса зашипела, и это был звук разъярённой кошки, а не цивилизованного человека. Её рука с палочкой взметнулась вверх. — Круцио! Гермиона была готова. Щитовые чары, которые она наложила при входе, выдержали удар, хотя и покрылись трещинами, как лёд под каблуком. Не теряя ни секунды, она ответила — не простым Ступефаем, а связкой из трёх заклинаний, одно за другим: обезоруживающее, парализующее, разрывающее. Она не боялась убить. Отдел Тайн научил её, что некоторые противники не заслуживают пощады. Беллатриса Лестрейндж была именно таким противником. Но Беллатриса тоже не была простой целью. Она увернулась от первых двух заклинаний с грацией танцовщицы, а третье отбила зеркальным щитом — тёмная магия, которую Гермиона видела только в учебниках. Щит поглотил заклинание и развеял его с сухим треском. — А ты неплохо натренировалась, грязнокровка, — процедила Беллатриса, тяжело дыша. — Но тебе меня не одолеть. У меня за плечами десятилетия практики, у тебя — лишь детские игры в войнушку с Поттером. — У меня за плечами — победа над твоим хозяином, — отрезала Гермиона и бросила новое заклинание — на этот раз связывающие путы, которые змеями метнулись к ногам противницы. Беллатриса взмахнула палочкой, и путы рассыпались чёрным пеплом. Её глаза горели холодным огнём. Стало ясно: поединок затягивается. Обе волшебницы были примерно равны по силе, и исход мог решиться только одним — ошибкой. Кто первая допустит промах, та и проиграла. И тут Беллатриса сделала нечто совершенно неожиданное. Вместо того чтобы продолжить атаку, она отступила на шаг и выставила перед собой левую руку — ту, что держала сферу. Хрусталь вспыхнул алым, осветив её лицо снизу, превратив его в демоническую маску. — Хватит играть, — произнесла она, и голос её зазвучал ниже, глубже, словно исходил не из человеческой глотки, а откуда-то из-под земли. — Ты сама напросилась. — Что ты делаешь?! — крикнула Гермиона, чувствуя, как воздух вокруг начинает плавиться от жара. Сфера в руке Беллатрисы засияла так ярко, что стало больно глазам. — То, что должна была сделать давно, — прошептала Беллатриса, и её губы растянулись в безумной улыбке — той самой, что снилась Гермионе в кошмарах. — Aeternum Ligamen! Тёмное заклинание вырвалось из палочки Беллатрисы одновременно со светом из сферы. Два потока — один чёрный, как смоль, другой кроваво-алый — слились воедино, образовав нечто совершенно невозможное: луч, который был одновременно и материальным, и эфемерным, похожий на жидкое пламя. Он рванулся к Гермионе, и она поняла, что щит не выдержит. Не выдержит ничего. Это была магия такого уровня, с которым она никогда не сталкивалась — даже в битве за Хогвартс, даже в Отделе Тайн, даже в самых страшных книгах Запретной секции. Инстинкт самосохранения отключил разум и включил тело. Гермиона не успела бы увернуться — луч двигался слишком быстро. Но она успела сделать другое. В левом кармане мантии, в специальном футляре, лежал артефакт, над которым она работала последний год — незарегистрированный, опасный, запрещённый к использованию без санкции Отдела. Поглотитель чар, работающий на принципе обратной магической энтропии. Теоретически он должен был развеивать любые заклинания, но на практике… На практике Гермиона ещё ни разу его не испытывала. Потому что испытания должны были состояться только через месяц. Выбора не было. Она выхватила артефакт — небольшой серебристый диск, похожий на карманные часы без циферблата, — и активировала его, одновременно выставляя перед собой палочку и выкрикивая единственное защитное заклинание, которое пришло в голову: — Protego Maxima! То, что произошло дальше, не поддавалось никакому разумному объяснению. Поглотитель чар сработал — но не так, как должен был. Вместо того чтобы нейтрализовать тёмное заклинание, он столкнулся с ним, создав эффект, похожий на попадание молнии в магический реактор. Три силы — тёмный поток Беллатрисы, кровавый свет сферы и экспериментальный артефакт Гермионы — схлестнулись в одной точке, и мир взорвался беззвучным взрывом. Гермиона не услышала грохота. Вместо этого наступила абсолютная тишина — такая глубокая, какой не бывает даже в самом глубоком подземелье. А потом её ударила боль. Не физическая — по крайней мере, не только физическая. Это была боль, пронизывающая каждую клетку тела, каждый уголок сознания, каждое воспоминание. Она ощутила себя обнажённой, вывернутой наизнанку, растянутой между двумя точками мироздания. Она увидела Хогвартс. Она увидела Малфой-мэнор. Она увидела лицо матери — не своё, не Гермионино, — и поняла, что это мать Беллатрисы. Она увидела Волдеморта, склоняющегося над юной девушкой с чёрными кудрями. Она увидела кинжал, оставляющий шрам на грязнокровкиной руке, и этот шрам пульсировал болью в её собственной плоти. А потом всё кончилось. Гермиона пришла в себя на холодном каменном полу. Архив был разрушен: стеллажи опрокинуты, сферы разбиты вдребезги, факелы погашены, и только странное багровое свечение исходило откуда-то из центра зала. Она попыталась пошевелиться и застонала — каждое движение отдавалось острой болью в запястье. Запястье горело огнём. Она подняла руку к лицу и в багровом полумраке увидела то, от чего кровь застыла в жилах. На коже, там, где только что была лишь бледная полоска старого шрама, теперь красовалась татуировка. Чёрная, словно выжженная раскалённым металлом. Змея, обвивающая розу. Змея сжимала цветок в смертельном кольце, а роза — невозможное, противоестественное — прорастала сквозь чешую, пуская корни прямо в тело змеи. Они были неразрывны, неразделимы, спаяны в едином символе, который пульсировал в такт биению её сердца. В трёх метрах от неё зашевелилась Беллатриса. Она тоже очнулась, тоже застонала, тоже поднесла руку к глазам. И на её запястье, Гермиона могла поклясться, горела точно такая же татуировка. — Что… что ты натворила, грязнокровка? — прохрипела Беллатриса. В её голосе, пожалуй, впервые за всё время их знакомства, звучал настоящий, непритворный страх. — Я? — Гермиона с трудом села, прижимая горящее запястье к груди. — Это ты запустила какое-то древнее проклятие! Что это было?! — Aeternum Ligamen, — прошептала Беллатриса. — Вечная Связь. Оно должно было привязать тебя ко мне, сделать моей рабыней, чтобы я чувствовала каждую твою боль, каждое унижение. Это должно было стать моим триумфом, моим… — Она запнулась. — Но оно пошло не так. Эта штука, которую ты активировала… Она всё исказила. — То есть ты хотела меня поработить, а вместо этого мы… что? — Гермиона ощутила, как внутри закипает ярость — горячая, очищающая, вытесняющая страх. — Что теперь с нами, Лестрейндж?! Беллатриса не ответила. Она медленно, словно во сне, потянулась к валявшейся рядом палочке. Гермиона мгновенно вскинула свою, но в этот момент татуировка на запястье вспыхнула особенно ярко, и обе женщины скорчились от одновременного приступа боли. Палочки выпали из ослабевших пальцев. — Не смей, — выдохнула Гермиона сквозь стиснутые зубы. — Не смей колдовать. Ты сама видишь — это отзывается в нас обеих. Что бы ни случилось, мы теперь связаны. — Я не связана с грязнокровкой! — взвизгнула Беллатриса. — Я — чистокровная Блэк, наследница великого рода! Я не могу быть связана с… — Заткнись! — рявкнула Гермиона, и от неожиданности Беллатриса действительно замолчала. — Заткнись и слушай. Твой ритуал провалился. Мой артефакт исказил его. Вместо односторонней связи мы получили двустороннюю. Я чувствую твою боль, ты чувствуешь мою. И если ты попытаешься меня убить, ты убьёшь себя. Поняла? Беллатриса смотрела на неё во все глаза, и в этом взгляде читалась такая смесь ненависти, ужаса и растерянности, что Гермиона почти пожалела её. Почти. — Это пройдёт, — сказала Беллатриса после долгой паузы. Голос её дрожал, но она явно пыталась взять себя в руки. — Я найду способ разорвать связь. Я не могу быть привязана к такой, как ты. Это… это неправильно. — Да уж куда правильнее, — фыркнула Гермиона. — Ладно, ищи. А пока ты ищешь, мы обе — заложницы этой… татуировки. И раз уж так вышло, что мы не можем убить друг друга, предлагаю временное перемирие. До того момента, как ты найдёшь способ всё исправить. Беллатриса открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Где-то наверху, на предыдущих уровнях Министерства, послышались шаги и встревоженные голоса. Охранник, видимо, очнулся и поднял тревогу. С минуты на минуту сюда ворвутся авроры во главе с Гарри Поттером, и тогда объясняться придётся уже обеим. — Уходим, — сказала Гермиона, принимая решение быстрее, чем осознала его. — Сейчас. — Я не пойду с тобой, — огрызнулась Беллатриса. — Тогда оставайся. Авроры схватят тебя и упекут в Азкабан, где ты будешь медленно сходить с ума от дементоров, а я буду сходить с ума вместе с тобой, потому что, заметь, мы теперь связаны. — Гермиона поднялась на ноги, подобрала палочку и протянула вторую Беллатрисе. — Выбирай. Азкабан — или временный союз. У тебя пять секунд. Беллатриса колебалась ровно три. Потом выхватила палочку из рук Гермионы и вскочила сама — одним текучим, кошачьим движением. — Только до тех пор, пока я не сниму это проклятие, — прошипела она. — А потом я лично вырежу твоё сердце и скормлю его гиппогрифу. — Договорились, — кивнула Гермиона, не обращая внимания на угрозу. — А теперь бежим. Я знаю потайной ход в Отдел Тайн. Оттуда можно аппарировать незаметно для антиаппарационных чар. Они побежали. Две женщины, которые минуту назад пытались убить друг друга, теперь бежали плечом к плечу по тёмному коридору, а их запястья горели одинаковыми татуировками. Гермиона чувствовала спиной присутствие Беллатрисы — не только физически, но и как-то иначе, на каком-то новом, пугающем уровне. Она ощущала её дыхание, её пульс, её ярость — словно всё это было её собственным. И подозревала, что Беллатриса чувствует то же самое. Впереди была неизвестность, наполненная вопросами. Как работает связь? Можно ли её разорвать? И что будет, когда об этом узнают остальные — Гарри, Министерство, выжившие Пожиратели? Но один вопрос, самый простой и самый страшный, пульсировал в такт татуировке на запястье: что происходит, когда ты начинаешь чувствовать боль своего злейшего врага так же остро, как свою собственную? Ответ придёт позже. А пока — бежать, петлять по тёмным коридорам, слушать нарастающий шум погони позади и надеяться, что потайной ход ещё не обнаружили. Они выскочили к винтовой лестнице, и Гермиона, не сбавляя скорости, прошептала заклинание, открывающее проход. Стена дрогнула, разъехалась в стороны, явив узкий лаз, пахнущий сыростью и временем. Гермиона нырнула в него первой, Беллатриса — за ней. Проход закрылся за их спинами, отрезая звуки погони. В полной темноте, в тесном пространстве, где можно было двигаться только гуськом, они остановились перевести дух. Сердце Гермионы колотилось где-то в горле, запястье горело, перед глазами плыли багровые круги. — Куда мы идём? — тихо спросила Беллатриса. — Понятия не имею, — честно ответила Гермиона. — Но куда бы мы ни шли, идти нам теперь вместе. В темноте послышался короткий, истерический смешок Беллатрисы. — Ненавижу тебя, грязнокровка. — Взаимно, Лестрейндж. Взаимно. Они двинулись дальше в темноту, и татуировки на их запястьях мерцали во мраке, как два маяка, поймавшие один и тот же сигнал бедствия.