Ожог души

***

Аппарация из Отдела Тайн едва не убила их обеих. Гермиона до последнего не была уверена, что потайной ход выведет за пределы антиаппарационного купола — теоретически старые туннели, прорытые ещё до основания Министерства, не подчинялись современным чарам, но теория одно, а практика другое. Когда каменный пол под ногами сменился деревянным настилом, а запах сырости — запахом дождя и бензиновых паров, она поняла: получилось. Они вышли в каком-то маггловском переулке на окраине Лондона, где тусклые фонари освещали мусорные баки и облупившуюся кирпичную кладку. А потом Беллатриса попыталась аппарировать без неё. — Куда?! — Гермиона успела схватить её за рукав, но поздно — воздух уже сгустился, пространство пошло рябью, и она почувствовала, как тело пронзает острая, выворачивающая наизнанку боль. Не физическая — глубже. Будто кто-то потянул за невидимую нить, вшитую прямо в солнечное сплетение, и принялся наматывать её на раскалённую иглу. Беллатриса вскрикнула и рухнула на колени. Аппарация прервалась, оставив после себя тошнотворное ощущение незавершённого падения. Гермиона тоже опустилась на землю, прижимая ладонь к груди и пытаясь отдышаться. Татуировка на запястье пульсировала багровым. — Пятьдесят метров, — выдавила она сквозь зубы. — Максимум. Если мы расходимся дальше, начинается это. — Откуда ты знаешь? — прошипела Беллатриса, поднимаясь с асфальта. Её роскошные чёрные кудри растрепались, мантия была порвана на плече, а на бледном лице горели два лихорадочных пятна румянца. Ярость и боль смешались в ней в гремучую смесь, и Гермиона чувствовала это тоже — глухо, на задворках сознания, как эхо чужой эмоции. — Примерно прикинула. Когда ты отошла, боль усилилась пропорционально расстоянию. Экстраполируя, я могу предположить, что на пятидесяти метрах она станет невыносимой, а на ста — летальной. — Экстраполируя, — передразнила Беллатриса с невыразимым презрением. — Вот как ты теперь разговариваешь, грязнокровка? Как книжка? — Я всегда так разговаривала, — спокойно ответила Гермиона. — Просто раньше тебе было плевать, потому что ты была занята пытками. А теперь, раз уж нам предстоит провести вместе неизвестно сколько времени, советую привыкнуть. Беллатриса дёрнулась, как от пощёчины, но сдержалась. Видимо, боль от несостоявшейся аппарации ещё не прошла, а испытывать её повторно не хотелось. Она отвернулась, кутаясь в изорванную мантию, и принялась оглядывать переулок с таким видом, будто каждая кирпичная стена лично оскорбила её чистокровное достоинство. — Где мы? — спросила она наконец. — Маггловский Лондон. Кажется, Ист-Энд. Я здесь бывала пару раз по работе. — По работе, — фыркнула Беллатриса. — Ты хоть понимаешь, что теперь ты — соучастница? Ты помогла сбежать Пожирательнице смерти, которую искал весь Аврорат. Если твой драгоценный Поттер узнает, он упечёт тебя в Азкабан быстрее, чем меня. Гермиона вздохнула. Она думала об этом. Думала ещё там, в архиве, когда принимала решение бежать вместе. Гарри не поймёт. Гарри — её лучший друг, почти брат, но он слишком привык делить мир на чёрное и белое. Для него Беллатриса Лестрейндж — абсолютное зло, и любое сотрудничество с ней — предательство. А она, Гермиона, только что перешла черту, даже не успев осознать этого. — Я не соучастница, — сказала она тихо. — Я заложница. Так же, как и ты. Ты заложница своего же проклятия, я — заложница обстоятельств. Мы обе хотим одного и того же — разорвать связь и разойтись навсегда. Пока это не произойдёт, мы вынуждены держаться вместе. Логично? — Логично, — нехотя признала Беллатриса. — Ненавижу логику. — Привыкай. А теперь вставай. Нужно найти укрытие на ночь. Авроры прочешут весь Лондон, и нам нельзя попадаться никому — ни им, ни остаткам твоих друзей-Пожирателей, которые, я уверена, тоже захотят узнать, куда ты пропала. Беллатриса поднялась, отряхнула мантию от невидимой пыли и посмотрела на Гермиону долгим, изучающим взглядом. — Есть одно место, — сказала она наконец.— Дом на площади Гриммо. Он принадлежал моей семье. — Двенадцать, площадь Гриммо, — кивнула Гермиона. — Я знаю. Мы прятались там во время войны. Сейчас дом пустует, Гарри передал его в распоряжение Ордена, но Орден распущен. Вероятно, там никого нет. — Ты жила в доме моих предков? — В голосе Беллатрисы прорезалось что-то новое — не ярость, скорее, странная смесь возмущения и почти благоговейного ужаса. — Грязнокровка — в доме Блэков? — Там много кто жил, — отмахнулась Гермиона. — И поверь, дом был не в восторге. Портрет твоей тёти Вальбурги орал на нас каждый раз, когда мы проходили мимо. Но сейчас это лучший вариант. Там есть защитные чары — старые, родовые, они всё ещё действуют. Авроры туда не сунутся, а твои Пожиратели — тем более. Слишком много заклятий против незваных гостей. — Я знаю, — медленно произнесла Беллатриса. — Я сама их накладывала. Когда мне было семнадцать. На мгновение повисла тишина. Гермиона вдруг остро осознала, что женщина, стоящая перед ней, когда-то была юной девушкой, которая накладывала защитные чары на семейный особняк. У которой был дом, семья, будущее. И куда всё это делось? В какой момент она стала той Беллатрисой Лестрейндж, что вырезала слово «грязнокровка» на руке беспомощной школьницы? — Идём, — сказала Гермиона, отгоняя ненужные мысли. — Аппарируем вместе. Возьми меня за руку. — Что?! — Ты не можешь аппарировать одна — мы уже выяснили. Я не могу аппарировать на площадь Гриммо, потому что не знаю точные координаты визуально, только адрес. Ты знаешь дом, ты там выросла. Значит, мы аппарируем вместе. Берёмся за руки и перемещаемся. Это не предложение руки и сердца, Лестрейндж, это логистика. Беллатриса смотрела на протянутую руку Гермионы так, словно ей предлагали подержать дохлую крысу. Но выбора не было — она сама это понимала. И через несколько секунд колебаний её длинные, унизанные перстнями пальцы сомкнулись на запястье Гермионы — повыше татуировки, чтобы не касаться её. Гермиона ответила тем же. — На счёт три. Раз, два… Мир сжался в точку, дёрнулся и развернулся заново — теперь это была тёмная, безлюдная площадь, окружённая старыми георгианскими особняками. Дома номер одиннадцать и тринадцать стояли бок о бок, разделённые лишь узким проулком. А между ними — ничего. Пустое место, которое словно само собой выпало из поля зрения. — Двенадцать, площадь Гриммо, — выдохнула Беллатриса, и в её голосе прозвучала странная, почти забытая интонация — тоска по дому, которую не могла заглушить даже многолетняя ненависть ко всему маггловскому миру. Пустое место пошло рябью. Из ниоткуда начал проступать фасад старого особняка — высокого, мрачного, с грязными окнами и облупившейся краской. Дом Блэков явил себя, словно призрак, вызванный из небытия голосом своей блудной дочери. Гермиона отпустила руку Беллатрисы и первой шагнула к двери. Татуировка на запястье слегка потеплела, но боли не было — они оставались в допустимом радиусе. Значит, связь действительно работала как невидимый поводок: пока держишься рядом, можно жить, стоит отойти слишком далеко — и начинается пытка. Дверь открылась без скрипа — старые петли, смазанные ещё Кикимером много лет назад, всё ещё держались. В прихожей было темно и пахло пылью. Гермиона зажгла палочку невербальным Люмосом и осветила знакомый коридор: длинный, узкий, с выцветшими обоями и рядом портретов на стенах. Портреты молчали — видимо, их обитатели спали или просто не заметили вторжения. А может, почувствовали кровь Блэк и решили промолчать. Беллатриса вошла следом и замерла на пороге. В тусклом свете палочки её лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, неподвижное, с широко распахнутыми глазами. — Сколько лет, — прошептала она. — Я не была здесь с тех пор, как отец умер. Тётя Вальбурга не пускала меня. Считала, что я опозорила род, выйдя замуж за Родольфуса. — Лестрейнджи — чистокровные, — заметила Гермиона. — Что же в этом позорного? — Лестрейнджи — французские выскочки, — отрезала Беллатриса. — У них нет ни магии в крови, ни чести, только деньги. Отец Родольфуса купил титул, а Вальбурга этого не простила. — Она прошла вперёд, ведя пальцами по пыльным перилам лестницы. — Для Блэков важнее всего — происхождение. Даже чистая кровь бывает разной чистоты. Смешно, правда? — Смешно, — согласилась Гермиона, хотя ей было совсем не смешно. Она впервые видела Беллатрису такой — не безумной убийцей, не высокомерной аристократкой, а просто женщиной, которая вернулась в дом своего детства и вспоминает старые обиды. Это было непривычно. Это было почти человечно. Они прошли в гостиную. Здесь всё осталось по-прежнему: тяжёлые бархатные портьеры, старинный камин с гербом Блэков, диваны, обитые тёмно-зелёным штофом. На стене висел гобелен с фамильным древом, и Беллатриса направилась прямо к нему, не обращая внимания ни на что другое. Гермиона наблюдала, как она подняла палочку, осветила гобелен и замерла, разглядывая своё имя. — Они выжгли меня, — сказала она глухо. — Вальбурга выжгла меня, как только я вышла замуж. Видишь? Вот здесь, между Нарциссой и Андромедой. Пустое пятно. Гермиона подошла ближе и увидела: между двумя именами действительно зияла выжженная дыра, словно кто-то ткнул в гобелен сигаретой. Сёстры Блэк — три звезды, три красавицы, три судьбы. Нарцисса, вышедшая замуж за Малфоя и ставшая женой Пожирателя смерти. Андромеда, сбежавшая с магглорождённым и стёртая с древа навсегда. И Беллатриса — средняя, самая яркая, самая талантливая, — тоже стёртая, только по другой причине. — Моя мать умерла, когда мне было десять, — сказала вдруг Беллатриса, и Гермиона вздрогнула от неожиданности. — Отец воспитывал нас один. Он был… строгим. Он говорил, что Блэки должны быть сильными. Что чистота крови — это всё. Что любые чувства — слабость. — Она горько усмехнулась. — Я поверила. Я так сильно поверила, что стала лучшей ученицей Волдеморта. И знаешь, что самое смешное? — Что? — тихо спросила Гермиона. — Он тоже меня использовал. Так же, как отец, как Родольфус, как все. Я была инструментом. Оружием. Никто никогда не видел во мне человека. Даже я сама. В комнате повисла тяжёлая тишина. Гермиона не знала, что сказать. Она ожидала чего угодно — новой атаки, проклятий, попытки сбежать, — но не этого. Не внезапной, почти исповедальной откровенности от женщины, которую она ненавидела больше всех на свете. А потом она поняла: это связь. Проклятая связь, о которой они почти забыли. Эмоции Беллатрисы просачивались через невидимый канал, и вместе с ними просачивались воспоминания — нечёткие, обрывочные, но достаточно сильные, чтобы ощущаться как собственные. Тоска по дому. Горечь отвержения. Глухая, многолетняя боль, спрятанная под маской безумия. И если Гермиона чувствовала это от Беллатрисы, значит, Беллатриса чувствовала что-то и от неё. — Я не хочу быть в твоей голове, — сказала Гермиона, делая шаг назад. — И не хочу, чтобы ты была в моей. — Думаешь, я хочу? — Беллатриса резко обернулась, и в её глазах снова загорелся знакомый огонь. — Думаешь, мне приятно чувствовать твои эмоции, грязнокровка? Твою мерзкую, липкую жалость? Твоё самодовольство? Твой страх? Я не просила об этом. Это всё ты — ты со своим артефактом! Если бы ты не вмешалась, всё прошло бы как надо! — Как надо?! — Гермиона тоже повысила голос. — Ты хотела поработить меня, сделать своей марионеткой! Ты хотела пытать меня вечно, чувствуя каждую мою боль! И ты называешь это «как надо»?! — Да! — выкрикнула Беллатриса. — Да, именно так! Потому что ты — грязнокровка, ты — грязь под ногами истинных волшебников, ты не заслуживаешь ничего, кроме боли! Они стояли друг напротив друга в тёмной гостиной старого дома, и воздух между ними искрился от напряжения. Татуировки на запястьях горели, посылая импульсы боли — связь реагировала на их эмоциональный всплеск, усиливая его, замыкая в порочный круг ярости. А потом Гермиона сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она засмеялась. — Что? — опешила Беллатриса. — Что смешного?! — Ты, — сказала Гермиона, утирая выступившие слёзы — не то от смеха, не то от боли, не то от усталости. — Ты стоишь здесь, в доме, откуда тебя вышвырнули, и кричишь о чистоте крови женщине, с которой связана неразрывным проклятием. Твоя магия переплетена с моей. Твоя жизнь зависит от моей. Мы — две половины одного проклятия, и чем громче ты орёшь о том, что я грязь, тем смешнее это звучит. Потому что теперь мы — одно целое, нравится тебе это или нет. Беллатриса замолчала. Её грудь тяжело вздымалась, кулаки сжимались, но она молчала — и это молчание было красноречивее любых проклятий. — Я найду способ, — сказала она наконец, и голос её был глухим, как будто она говорила из-под земли. — Я найду способ разорвать эту связь. Даже если для этого мне придётся перерыть всю библиотеку моих предков и вызвать демонов, о которых ты даже не слышала. Я не буду связана с тобой. Не буду. — Отлично, — кивнула Гермиона. — Ищи. Я тоже буду искать. А пока — предлагаю разойтись по разным комнатам. Ты знаешь дом, выбирай любую. Я займу ту, где раньше жили мы с Джинни. Она развернулась и пошла к лестнице, но у дверей остановилась и бросила через плечо: — И да, Лестрейндж. Если ночью тебе приснится что-то из моих воспоминаний — не пугайся. Я видела твои. Значит, ты увидишь и мои. Это часть сделки. Беллатриса ничего не ответила. Она осталась стоять у гобелена, глядя на выжженное пятно между именами сестёр. Гермиона поднялась на третий этаж, нашла знакомую комнату — ту самую, где они с Джинни делили одну кровать во время войны, — и рухнула на пыльное покрывало, не раздеваясь. Сил не было ни на что. Она чувствовала себя выжатой, как лимон, и одновременно переполненной — чужими эмоциями, чужими воспоминаниями, чужой болью, которая теперь стала своей. Связь работала постоянно, она поняла это только сейчас. Даже в спокойные моменты что-то просачивалось — не мысли (к счастью, это были не мысли), а смутный эмоциональный фон, как далёкий шум моря в раковине. Если сосредоточиться, можно было различить оттенки: усталость, гнев, печаль, одиночество. Много одиночества. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон. И почти сразу начались кошмары. Это были не совсем её кошмары. Она стояла в огромном зале с чёрными стенами. Вокруг горели факелы, отбрасывая на пол длинные дрожащие тени. В центре зала, на возвышении, стоял человек, которого она узнала мгновенно — лысая голова, змеиное лицо, красные глаза. Волдеморт. Но он был моложе, чем на последних фотографиях, — лет сорок, не больше. И он смотрел на неё с отеческой нежностью, которой она никогда не видела у него. — Беллатриса, — произнёс он, и его голос звучал вкрадчиво, ласково, почти любяще. — Ты готова? — Да, мой Лорд, — ответила она — нет, не она, Беллатриса, — и голос её дрожал от восторга и благоговения. — Я готова служить вам. Я готова отдать всё. — Ты будешь моей лучшей, — улыбнулся Волдеморт. — Ты будешь моей правой рукой. Вместе мы очистим магический мир. Вместе мы вернём ему былое величие. Но сначала ты должна доказать свою преданность. Ты готова принять Метку? — Да, мой Лорд. Жгучая боль пронзила предплечье. Череп и змея проступали на коже, как раскалённое клеймо, и Беллатриса — юная, прекрасная, полная надежд — смотрела на них с обожанием. А потом картинка сменилась. Тот же зал, но факелы погашены. Волдеморт лежит на полу — мёртвый, жалкий, съёжившийся, как сломанная кукла. Беллатриса стоит над ним на коленях и кричит — кричит так, что срывает голос. Вокруг суетятся авроры, кто-то пытается её поднять, но она не чувствует ничего, кроме чудовищной, всепоглощающей пустоты. Её бог мёртв. Её цель исчезла. Вся её жизнь, все её жертвы, всё, во что она верила, — всё рассыпалось в прах. Гермиона проснулась в холодном поту. За окном только начинало сереть — предрассветный лондонский туман стелился по пустынной площади. Татуировка на запястье горела, и в этом горении было что-то новое — не просто боль, а чужое, отчаянное, безутешное горе. Где-то на первом этаже, в одной из дальних комнат старого дома, Беллатриса Лестрейндж тоже не спала. И Гермиона знала это так же точно, как знала собственное имя. Потому что связь не спрашивала разрешения. Она просто была — как дыхание, как сердцебиение, как шрам, который никогда не заживёт.