Ожог души

***

Гарри Поттер появился на пороге дома на площади Гриммо в серый, дождливый вторник. Он пришёл один — без авроров, без подкрепления, без помпезного эскорта, который полагался главе Аврората по протоколу. Просто стоял под моросящим дождём, в старой маггловской куртке, ссутулившись, словно на его плечи давила невидимая тяжесть. Его знаменитый шрам — молния на лбу — казался особенно бледным на фоне усталого, осунувшегося лица. Гермиона увидела его из окна гостиной и замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Она знала, что этот момент настанет. Знала с той самой минуты, как они с Беллатрисой сбежали из Министерства. Но знание не делало реальность легче. — Он здесь, — сказала она тихо. Беллатриса, сидевшая у камина с книгой, мгновенно поднялась. Её палочка скользнула в ладонь — привычное, отточенное движение, которое за эти дни стало почти машинальным. — Один? — Один. — Он хочет говорить. — Беллатриса помолчала. — Или убить. — Гарри не убивает без предупреждения, — ответила Гермиона, хотя в голосе её не было полной уверенности. Тот Гарри, которого она знала, действительно не убивал. Но тот Гарри был её лучшим другом. А этот Гарри — глава Аврората, человек, который три недели искал предательницу и Пожирательницу смерти. Она не знала, осталось ли в нём что-то от прежнего Гарри. — Я выйду к нему, — сказала Гермиона. — Нет. — Беллатриса шагнула вперёд и взяла её за руку. Прикосновение было твёрдым, но нежным — за эти дни они научились касаться друг друга без страха. — Мы выйдем вместе. Или не выйдем вообще. — Если он увидит нас вместе, он может… — Он может что? — Беллатриса горько усмехнулась. — Арестовать меня? Я уже в розыске. Убить меня? Я заслужила смертный приговор двадцать раз. Единственное, чего он не может, — это заставить меня снова прятаться. Я всю жизнь пряталась — за отцом, за Волдемортом, за Рудольфусом, за собственной ненавистью. Хватит. Если это конец, пусть он будет честным. Гермиона посмотрела в её глаза — тёмные, глубокие, полные решимости и страха, — и кивнула. Она знала, что спорить бесполезно. Беллатриса Блэк никогда не умела отступать. Это было одной из причин, по которой она её… по которой она… Она всё ещё не могла произнести это слово даже мысленно. Они вышли вместе. Дождь усилился, барабаня по крышам, по мостовой, по плечам трёх людей, замерших на пустынной площади. Гарри стоял неподвижно, глядя на них, и его лицо было непроницаемым. Но Гермиона слишком хорошо знала его, чтобы не заметить, как дрогнули его губы, когда он увидел их вместе. Как сжались кулаки в карманах куртки. Как потемнели глаза за круглыми очками. — Гермиона, — произнёс он, и голос его звучал хрипло, словно он не говорил несколько дней. — Ты жива. — Я жива, Гарри. — Я думал… — он запнулся, подбирая слова. — Мы думали, что она тебя похитила. Что она тебя пытает. Что ты в плену. Рон места себе не находит. Джинни плачет каждую ночь. Мы перевернули весь Лондон вверх дном, а ты… — Я в порядке, — сказала Гермиона, и это было почти правдой. Почти. — Со мной всё хорошо. — Хорошо? — Гарри невесело рассмеялся. — Ты стоишь на пороге дома, где мы прятались во время войны, рука об руку с женщиной, которая убила Сириуса. Которая пытала Невилла. Которая… — он перевёл взгляд на Беллатрису, и в его глазах полыхнула такая ярость, что Гермиона инстинктивно шагнула вперёд, заслоняя её собой. — Я знаю, кто она, Гарри. — Тогда какого чёрта, Гермиона?! — Он почти кричал, и дождь, стекавший по его лицу, смешивался со слезами. — Какого чёрта ты с ней?! Что она с тобой сделала?! — Она ничего со мной не сделала, — ответила Гермиона. — Вернее, сделала. Но это сложно. Очень сложно. Я не ожидаю, что ты поймёшь с первого раза. Я только прошу тебя выслушать. — Выслушать? — Гарри покачал головой. — Ты просишь меня выслушать, почему моя лучшая подруга встала на сторону убийцы? Почему она предала всё, во что мы верили? Почему она прячется от меня, вместо того чтобы прийти за помощью? — Потому что я не могла прийти, — тихо сказала Гермиона. — Потому что я была связана с ней. Буквально связана — магией, проклятием, которое не давало нам разойтись. И потому что я боялась. Боялась, что ты не поймёшь. Боялась, что ты выберешь закон вместо дружбы. Боялась, что ты убьёшь её — и меня вместе с ней. Гарри молчал. Дождь продолжал барабанить по крышам, по мостовой, по их лицам. Где-то вдалеке прогремел гром — гроза приближалась. — Расскажи мне всё, — сказал он наконец. — С самого начала. Они сидели в гостиной дома на площади Гриммо — той самой, где когда-то собирался Орден Феникса, где Сириус мерил шагами комнату в ожидании новостей, где Гермиона, Гарри и Рон строили планы охоты на крестражи. Теперь здесь пахло пылью и сыростью, но камин горел, и в его свете лица казались почти прежними — лицами старых друзей, а не врагов. Гермиона рассказывала. Она ничего не скрывала — ни ритуала в Архиве, ни искажённого проклятия, ни вынужденного союза, ни медленного, мучительного пути от ненависти к чему-то иному. Она говорила долго, и Гарри слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но Гермиона видела, как меняется его взгляд — от ярости к недоверию, от недоверия к потрясению, от потрясения к чему-то похожему на боль. Беллатриса сидела поодаль, у камина, и молчала. Она понимала, что её слово здесь ничего не значит. Что для Гарри Поттера она навсегда останется убийцей его крёстного. И она принимала это. Принимала, потому что это было правдой. Когда Гермиона закончила, в гостиной воцарилось долгое, тяжёлое молчание. — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс Гарри, — что вы… что ты её… — Да, — сказала Гермиона. — Я люблю её, Гарри. Слова повисли в воздухе, как приговор. Она впервые произнесла это вслух — и осознала, что это правда. Страшная, невозможная, невероятная правда. Она любила Беллатрису Блэк. Женщину, которая пытала её. Женщину, которая убивала. Женщину, которая когда-то была для неё воплощением абсолютного зла. Но теперь она знала, что абсолютного зла не существует. Есть только люди — сломанные, искалеченные, запутавшиеся в собственных ошибках, — которые иногда делают правильный выбор, а иногда нет. Гарри закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. — Я должен арестовать вас обеих, — сказал он глухо. — Я — глава Аврората. Я присягал защищать закон. Ты — соучастница побега Пожирательницы смерти. Она — военная преступница. Если я не арестую вас, я предам всё, ради чего мы сражались. — Знаю, — сказала Гермиона. — Я знаю, Гарри. — Но если я арестую вас, — продолжил он, и голос его сорвался, — если я упеку тебя в Азкабан, я предам нашу дружбу. Я предам всё, через что мы прошли вместе. Я предам… я предам себя. Он поднял на неё глаза, и в них стояла такая мука, что Гермиона почувствовала, как разрывается её сердце. Не из-за связи. Из-за любви. Потому что она любила и его тоже — как брата, как лучшего друга, как часть своей души, которую невозможно вырезать без следа. — Есть третий путь, — тихо сказала Беллатриса, нарушая молчание. Гарри резко повернулся к ней, и его рука дёрнулась к палочке. — Какой? — Отпусти Гермиону. Скажи, что она действовала под принуждением. Что я контролировала её с помощью Империуса или чего-то подобного. Это будет ложь, но ложь, в которую все поверят. Твоя репутация не пострадает, а Гермиона вернётся к нормальной жизни. — А ты? — спросил Гарри. — А я исчезну. — Беллатриса говорила спокойно, почти буднично, словно обсуждала погоду. — У меня есть места, где можно спрятаться. Старые убежища, о которых не знает никто — ни Министерство, ни Пожиратели. Я уйду, и вы никогда больше обо мне не услышите. — Нет, — сказала Гермиона прежде, чем Гарри успел ответить. — Нет, я не согласна. — Гермиона… — Я сказала — нет! — Она повернулась к Беллатрисе, и в её глазах горел огонь. — Ты не исчезнешь. Ты не пожертвуешь собой, чтобы спасти меня. Мы связаны — не проклятием, а выбором. Я выбрала тебя. И я не откажусь от этого выбора ради «нормальной жизни». Нормальная жизнь без тебя — это не жизнь. Беллатриса смотрела на неё расширенными глазами, и в них читалось что-то, чего Гермиона никогда раньше не видела, — изумление, смешанное с благоговением. Словно она не могла поверить, что кто-то может выбрать её. Её — сломанную, запятнанную, недостойную. — Ты глупая, — прошептала она. — Ты глупая, упрямая, невозможная женщина. — Я знаю, — улыбнулась Гермиона сквозь слёзы. — Ты мне это уже говорила. Гарри смотрел на них, и что-то менялось в его лице — медленно, мучительно, как лёд, тающий под весенним солнцем. Он видел их вместе — Гермиону, свою лучшую подругу, и Беллатрису, своего заклятого врага, — и видел не просто двух женщин, а нечто большее. Нечто, чего он не мог до конца понять, но не мог и отрицать. — Я не могу дать вам своё благословение, — сказал он наконец. — Я не могу сказать, что я согласен с этим. Что я принимаю это. Потому что это неправильно. Потому что она убила Сириуса. Потому что она разрушила столько жизней. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Но я могу дать вам время. — Гарри встал, и его голос снова стал твёрдым — голос главы Аврората, принимающего решение. — Двадцать четыре часа. За это время вы исчезнете из Лондона. Уедете куда-нибудь, где вас не найдут. Я скажу аврорам, что следствие зашло в тупик. Что вы, вероятно, покинули страну. — Гарри… — начала Гермиона. — Это всё, что я могу сделать, — перебил он. — Всё, что я могу сделать для тебя как друг. Как глава Аврората, я должен был бы арестовать вас обеих. Но я не могу. Я не могу арестовать тебя, Гермиона. Ты — моя семья. И если она теперь часть твоей семьи… — он запнулся, и слово далось ему с трудом, — то я не трону и её. Ради тебя. Он направился к выходу, но на пороге остановился и обернулся. — Я не прощаю её, — сказал он, глядя прямо на Беллатрису. — И никогда не прощу. Но я доверяю Гермионе. Если она видит в тебе что-то, чего не вижу я… возможно, в этом есть смысл. Возможно. И он ушёл. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и две женщины остались одни в старом доме, где пахло дождём, пылью и — едва уловимо — надеждой. Они стояли молча, прижавшись друг к другу, и слушали, как гроза уходит на восток, оставляя после себя только тихий шелест дождя и запах озона. — Двадцать четыре часа, — прошептала Беллатриса. — У нас есть двадцать четыре часа. — Мы успеем, — ответила Гермиона. — Мы соберём вещи, найдём убежище… — Я не об этом. — Беллатриса взяла её лицо в ладони и заглянула в глаза. — У нас есть двадцать четыре часа, чтобы побыть просто двумя женщинами, которые любят друг друга. Без проклятий, без авроров, без прошлого. Просто… побыть. Гермиона смотрела в её тёмные глаза и видела там целую вселенную — боль, страх, любовь, надежду, отчаяние. Всё, что делало Беллатрису Блэк человеком. — Я хочу этого, — сказала она. — Больше всего на свете. — Тогда давай сделаем это. Двадцать четыре часа. Наши. Они собрали вещи за полчаса. Кулон Изабеллы Блэк, тетрадь Финеаса, немного зелий, смену одежды. Звезду Блэков Беллатриса надела на шею — и голубой камень мягко светился в ямке между ключицами, словно кусочек неба, упавший на землю. — Куда мы поедем? — спросила Гермиона. — Я знаю одно место. Там нас никто не найдёт. Они аппарировали на рассвете. Местом оказался маленький домик на скалистом побережье Корнуолла — белые стены, черепичная крыша, окна, выходящие на море. Здесь пахло солью и водорослями, а ветер пел в печных трубах древние песни. Беллатриса сказала, что это убежище принадлежало ещё её деду, который построил его для женщины, на которой не мог жениться. — Для магглы? — спросила Гермиона. — Для сквибки. Дальней родственницы, которую изгнали из рода. Он любил её и не хотел бросать. Дом переходил по наследству — от одного изгоя к другому. Теперь он наш. Они провели там день. И это был лучший день в их жизни. Они гуляли по берегу, собирая ракушки. Они сидели на скалах, глядя, как волны разбиваются о камни. Они целовались под солёным ветром, не прячась, не боясь, что кто-то увидит. Они готовили ужин на старой кухне — Беллатриса, как выяснилось, совершенно не умела готовить, и Гермиона хохотала до слёз, глядя, как она пытается нарезать овощи магией и чуть не поджигает занавески. Они говорили — о звёздах, о книгах, о будущем. О том, что будут делать, когда всё закончится. О том, что, может быть, однажды они вернутся в мир — не как Пожирательница и Невыразимка, а как просто Белла и Гермиона. Это была мечта. Они обе знали, что это мечта. Но они цеплялись за неё, как утопающий цепляется за обломок корабля. Ночью они лежали в старой кровати, прижавшись друг к другу, и слушали шум моря. Звезда Блэков на груди Беллатрисы мерцала в темноте, и её свет смешивался с золотым свечением татуировок. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось, — прошептала Гермиона. — Я тоже, — ответила Беллатриса. — Но… — Не говори «но». Просто помолчи. Просто побудь со мной. Беллатриса поцеловала её в лоб, и они уснули — впервые за долгое время без кошмаров, без боли, без страха перед завтрашним днём. А наутро всё изменилось. Гермиона проснулась от того, что татуировка на запястье пульсировала особенно сильно. Она открыла глаза и увидела, что Беллатриса уже не спит — сидит на краю кровати с каменным лицом, сжимая в руке палочку. — Что случилось? — Они нас нашли. — Кто? — Все. Гермиона подбежала к окну и выглянула наружу. На скалах вокруг домика стояли фигуры в мантиях — десятки фигур, окруживших убежище плотным кольцом. Авроры в алых мантиях с одной стороны. Пожиратели смерти в чёрных — с другой. Две армии, объединённые единственной целью. Впереди авроров стоял Гарри Поттер — не как друг, а как глава Аврората, обязанный исполнять закон. Впереди Пожирателей — Рудольфус Лестрейндж, чьё лицо искажала гримаса торжествующей ненависти. — Мы в ловушке, — сказала Гермиона. — Да, — ответила Беллатриса. — Но мы ещё живы. Она встала, накинула мантию и повернулась к Гермионе. Её лицо было спокойным — странным, пугающим спокойствием человека, который принял решение. — Что бы ни случилось сегодня, — сказала она, — помни: я ни о чём не жалею. — Белла… — Пообещай мне кое-что. — Что? — Если придётся выбирать — выбирай себя. Спасай себя. Возвращайся к Гарри, к своей жизни, к своему будущему. Не позволяй мне утащить тебя во тьму. Я — уже часть этой тьмы, и мне из неё не выбраться. Но ты… ты — свет. Ты всегда была светом. И я хочу, чтобы этот свет продолжал гореть. — Я не оставлю тебя, — сказала Гермиона, и слёзы потекли по её щекам. — Знаю. Поэтому я и прошу. — Беллатриса взяла её лицо в ладони и поцеловала — долго, нежно, отчаянно. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Это единственное хорошее, что я сделала в своей жизни. Она отпустила её и шагнула к двери. — Белла, подожди! Но Беллатриса уже вышла наружу, под серое небо Корнуолла, навстречу двум армиям, окружившим дом. И Гермиона бросилась за ней, зная, что это, возможно, их последний бой.