Ожог души

***

Звезда Блэков пульсировала в их соединённых ладонях, как живое сердце. Они вернулись из фамильного склепа, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая руины поместья в кроваво-золотые тона. Кулон Изабеллы Блэк они забрали с собой — точнее, он словно сам захотел пойти с ними, притянувшись к их общей магии, как железо к магниту. Теперь он лежал на столе в библиотеке лондонского дома, и обе женщины сидели по разные стороны стола, глядя на него с одинаковым выражением — смесью надежды и страха. — В тетради Финеаса описан ритуал, — сказала Гермиона, листая пожелтевшие страницы. — Он называется «Перековка уз». Нужно, чтобы оба участника добровольно отдали свою кровь артефакту-якорю и одновременно произнесли слова намерения. Не заклинание — именно намерение. То, чего они хотят от связи. — И чего мы хотим? — спросила Беллатриса. Её голос звучал глухо, а пальцы нервно постукивали по столу. — Мы должны сформулировать это. Чётко. Иначе ритуал может пойти не так. Гермиона задумалась. Чего она хотела? Ещё неделю назад ответ был прост: разорвать связь, освободиться, вернуться к прежней жизни. Но теперь… Теперь прежняя жизнь казалась далёкой и почти чужой. Она изменилась. Они обе изменились. И связь, которую они проклинали, стала чем-то большим, чем просто проклятием. — Я хочу, чтобы связь перестала быть цепью, — сказала она наконец. — Чтобы она не контролировала нас, а служила нам. Чтобы мы могли выбирать — быть вместе или порознь. Чтобы расстояние не причиняло боли. Чтобы эмоции передавались, только когда мы сами этого хотим. — Свобода, — подытожила Беллатриса. — Ты хочешь свободы. — Да. Но не от тебя. — Гермиона подняла глаза и встретилась взглядом с Беллатрисой. — Я хочу свободы быть с тобой. Или не быть. По своему выбору, а не по принуждению проклятия. Беллатриса долго молчала. Её лицо оставалось неподвижным, но связь выдавала целую бурю — страх, надежду, благодарность и что-то ещё, глубокое и тёплое, как подземное озеро. — А я хочу, — медленно произнесла она, — чтобы связь больше не причиняла тебе боль. Ты… ты не заслужила этой боли. Ни тогда, в Малфой-мэноре, ни сейчас. Я не могу изменить прошлое, но я могу сделать так, чтобы будущее было другим. Я хочу, чтобы связь стала тем, чем она должна была быть с самого начала. Не проклятием. А… даром. — Даром, — повторила Гермиона, и слово это прозвучало как музыка. Они приступили к ритуалу в полночь. Библиотеку освещали только свечи — четыре по углам импровизированного круга, начерченного мелом на полу. В центре круга лежал кулон Изабеллы Блэк, и его голубой свет смешивался с золотым мерцанием свечей, создавая причудливую игру теней на стенах. Гермиона и Беллатриса встали друг напротив друга. В правой руке каждая держала палочку, в левой — ритуальный нож с серебряным лезвием, найденный в том же склепе. Татуировки на запястьях горели особенно ярко, словно предчувствуя, что грядёт. — Ты готова? — спросила Гермиона. — А ты? — Нет. Но давай сделаем это. Беллатриса усмехнулась — той самой, прежней, дерзкой усмешкой, которая теперь казалась почти родной. — Ты первая. Я за тобой. Гермиона поднесла нож к левой ладони. Рука дрожала, но она заставила себя сделать надрез — быстрый, точный, неглубокий. Кровь выступила тёмными каплями, и она сжала ладонь в кулак, позволяя каплям упасть на кулон. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, — произнесла она, и голос её звучал ясно и твёрдо, — отдаю свою кровь добровольно. Я желаю, чтобы эта связь стала свободной. Чтобы она не причиняла боли. Чтобы она служила мосту, а не цепи. Я принимаю ту, кто стоит напротив меня, — её прошлое, её настоящее, её будущее. Я выбираю быть с ней не потому, что должна, а потому, что хочу. Беллатриса сделала свой надрез. Её кровь упала на кулон, смешиваясь с кровью Гермионы, и камень вспыхнул ослепительным белым светом. — Я, Беллатриса Друэлла Блэк, — произнесла она, и её голос дрожал от напряжения, — отдаю свою кровь добровольно. Я желаю, чтобы эта связь стала искуплением. Чтобы она исцелила раны, которые я нанесла. Чтобы она стала тем, чем я не умела быть всю свою жизнь, — любовью, а не ненавистью. Я принимаю ту, кто стоит напротив меня, — её чистоту, её силу, её прощение, которого я не достойна. Я выбираю быть с ней не потому, что проклята, а потому, что она — единственный свет, который я видела за долгие годы тьмы. Слова повисли в воздухе, и на мгновение ничего не происходило. А потом кулон взорвался светом. Это был не физический взрыв — скорее волна чистой магии, прокатившаяся по комнате и вошедшая в обеих женщин одновременно. Гермиона почувствовала, как татуировка на запястье вспыхивает — но не болью, а чем-то совершенно иным, похожим на освобождение. Цепи, которые она ощущала всё это время, не исчезли — но они изменились, стали гибкими, тёплыми, живыми. Как объятия, а не как оковы. Она увидела — нет, не увидела, а почувствовала — всё, что чувствовала Беллатриса. Но теперь это не было насильственным вторжением. Это было приглашением. Открытой дверью. Мостом. И Беллатриса чувствовала то же самое. — Получилось, — выдохнула Гермиона. — Мерлин, получилось… — Проверим, — сказала Беллатриса. — Отойди. Гермиона сделала шаг назад. Потом ещё один. Потом ещё. Она отошла на пять метров, на десять, на пятнадцать — и боли не было. Татуировка просто тепло пульсировала, как напоминание о связи, но не причиняла страданий. — Я могу отойти ещё дальше? — спросила она. — Попробуй. Если что, я почувствую. Гермиона вышла из библиотеки, спустилась по лестнице, прошла через гостиную и вышла в коридор. Расстояние увеличивалось — двадцать метров, тридцать, сорок. Связь истончалась, но не рвалась, не причиняла боли. Просто становилась тише, как музыка, доносящаяся издалека. Она могла уйти. Прямо сейчас. Выйти за дверь, аппарировать в Министерство, сдаться аврорам, рассказать Гарри всё — и связь не убьёт её. Не убьёт Беллатрису. Они были свободны. Она развернулась и пошла обратно. Беллатриса стояла в дверях библиотеки, и её лицо было бледным. Она тоже почувствовала, что Гермиона могла уйти навсегда. И она не стала бы её удерживать. — Ты вернулась, — сказала она, и голос её дрогнул. — Да, — просто ответила Гермиона. — Я выбрала. Они стояли в дверном проёме, разделённые каким-то жалким метром, и этот метр был наполнен всем, что они пережили вместе. Болью, страхом, ненавистью, пониманием, уважением, нежностью. Всем, что привело их к этому моменту. Беллатриса сделала шаг вперёд. Гермиона не отступила. Их губы встретились — и на этот раз никакая боль не прервала поцелуй. Он был осторожным, почти робким, словно обе боялись, что это сон, что сейчас всё рассыплется, что связь снова накажет их за дерзость. Но связь молчала. Только тёплое золотое свечение разливалось от татуировок, освещая их лица. Поцелуй длился вечность — или, может быть, всего несколько секунд, но этих секунд хватило, чтобы всё изменилось. Когда они отстранились, обе тяжело дышали, и в глазах Беллатрисы стояли слёзы. — Я не знаю, как это называется, — прошептала она. — Я тоже, — ответила Гермиона. — Но это настоящее. Это самое настоящее, что у меня было за долгое время. — Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты это знаешь? — Возможно. Но я выбираю тебя. Они провели остаток ночи в гостиной, сидя у камина, завернувшись в одно покрывало на двоих. Они говорили — впервые за всё время говорили по-настоящему, не о ритуалах, не о связи, не о Пожирателях и Министерстве, а о себе. О детстве. О мечтах. О том, чего они хотели от жизни до того, как война искалечила их обеих. Беллатриса рассказывала о звёздах. О том, как она часами сидела у телескопа, записывая координаты, вычисляя орбиты, мечтая открыть что-то, чего никто раньше не видел. Гермиона рассказывала о родителях — о том, как стирала им память, как плакала потом, как до сих пор не может простить себе, что выбрала магический мир вместо них. — Мы обе потеряли свои семьи, — сказала Беллатриса. — Только я потеряла свою из-за ненависти, а ты — из-за любви. — Может быть, мы можем стать друг для друга… чем-то вроде семьи? — тихо спросила Гермиона. Беллатриса не ответила словами. Она просто взяла руку Гермионы и прижала к своей щеке, закрыв глаза. Утро застало их спящими на диване, переплетёнными, как две ветки одного дерева. Солнце, наконец пробившееся сквозь лондонский туман, золотило их лица, и в этом свете они казались почти юными, почти не тронутыми войной, почти счастливыми. Но счастье было хрупким. Гермиона знала это. Знала, что где-то там, за стенами старого дома, их ищут — авроры Гарри, остатки Пожирателей Рудольфуса, а может быть, и те, и другие одновременно. Знала, что рано или поздно этот момент настанет. Что миру не понравится их союз. Что бывшая Пожирательница и бывшая Невыразимка — слишком опасная комбинация, чтобы оставить её в покое. Но пока — пока у них было это утро. Это солнце. Это тепло. И она собиралась насладиться каждым мгновением, прежде чем буря накроет их с головой. — О чём ты думаешь? — спросила Беллатриса, не открывая глаз. — О том, что будет дальше. — Дальше будет трудно. — Я знаю. Но вместе — мы справимся. Беллатриса открыла глаза и посмотрела на Гермиону долгим, серьёзным взглядом. — Что бы ни случилось, — сказала она, — помни: я ни о чём не жалею. Ни об этом. Ни о тебе. — Я тоже, — ответила Гермиона. — Я тоже. И это была правда.