В этой тишине

— Ты ведёшь себя как последний мудак. Слова сорвались раньше, чем Ханджи успела их остановить. Она увидела, как Ривай замер. Всего на мгновение. Но этого хватило. Он остановился. Медленно повернул голову. И посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого большинство солдат моментально вспоминали обо всех своих ошибках за последние три года. — Осторожнее со словами. — Или что? Она дерзила. Всё ещё дерзила. Устало. По-ханджевски. Ривай прикрыл глаза. Будто считал. До десяти. До двадцати. До бесконечности. — Ты только делаешь вид, будто тебя ничего не касается.  Ханджи почувствовала знакомое ощущение. То самое. Когда она заходила слишком далеко. Когда она вдруг нащупывала что-то живое под его ледяной выдержкой. — Будто тебе всё равно. — Только это не правда.  — А тебе обязательно копаться там, где не просят? Она уже собиралась уйти. Развернуться. Но не успела. Ривай двинулся первым. Пальцы упёрлись ей в центр груди, в ремень экипировки, пересекавший форменную рубашку. Толчок оказался достаточно сильным, чтобы остановить её на полушаге. Не больно. Но неожиданно. — Ривай! Ханджи неловко качнулась назад. Он шагнул следом. Один шаг. И почему-то этого оказалось слишком много. Кабинет остался прежним. Те же стены. Те же лампы. Те же стопки бумаг. Но воздуха вдруг стало меньше. Ривай смотрел на неё. Хмуро. На его скулах заходили желваки. Плечи напряглись под рубашкой. — Я не спасаю сумасшедших. Каждое слово падало между ними тяжёлым грузом. Будто подчёркивая. Будто вбивая ей в память. — Я смотрю, как они дохнут. Ханджи замерла. Она знала этот голос. Так он говорил о вещах, которые действительно имели значение. И внезапно вся его холодность обрела другой смысл. Она вдруг поняла, что перестала слышать всё остальное. Шум за окном. Скрип дерева. Собственное дыхание. Остался только этот взгляд. Будто он действительно видел её. Не командира. Не учёного. Не источник бесконечных проблем. Её. На скулах проступили тени. Челюсть напряглась. Он выглядел так, словно собирался сказать что-то ещё. Что-то жёсткое. Что-то привычное. Что-то способное вернуть мир на место. Но почему-то молчал. — Ты закончил? — Закончил что? — Отчитывать меня. — Не я припас тебе пару оскорблений, после собрания. Ветер тянулся через плац длинными прохладными порывами. Снизу доносились голоса. Стук сапог по камню. Звон металла. Ривай стоял на деревянном помосте над плацем, положив ладони на перила. Белая рубашка шевелилась под ветром. Рукава были закатаны до локтей. — Я предупреждал тебя. Голос был ровным. Без раздражения. Без злости. Он даже не смотрел на неё. Смотрел вниз на солдат. — Я знаю. — Нет. Короткая пауза. — Не знаешь. Она поморщилась. — Началось. Ривай повернул голову. Посмотрел на неё. Спокойно. От этого было хуже. — Ты продавила эти испытания через командование. — Потому что это было необходимо. — Проигнорировала замечания. — Не все. — Достаточно. Она закатила глаза. Старый спор. Старая песня. — Ты решила, что правила существуют для всех, кроме тебя. Почему она так решила? Может, потому что сама их писала. Не правила, а эти бесконечные предохранители, инструкции и ограничения.  Технику безопасности.  У себя на коленке. Для людей, которые всё равно её нарушат. Для исследований, которые всё равно потребуют риска. — Ты говоришь так, будто я не знаю, что делаю. Ханджи поморщилась. Потому что молчание оказалось убедительнее любых слов. Ветер перебирал её волосы. Гонял по плацу пыль. Солнце уже клонилось к вечеру. Ривай покачал головой. Чуть заметно. Будто окончательно убедился, что разговаривать с ней бесполезно. Несколько секунд они молчали. Да где-то внизу инструктор срывал голос на новобранцах. Ханджи смотрела перед собой. Потом подняла руку. Без всякой задней мысли. Пальцы скользнули по его шее. Легко. Мимоходом. Так же рассеянно, как она поправляла собственные очки. Ривай замолчал. На полуслове. Его взгляд остался где-то внизу, на плацу. Только мышцы едва заметно напряглись. — Нашла, чем заняться? Почти грубо. Почти. Ханджи усмехнулась уголком губ. Она почувствовала под ладонью тёплую кожу. Биение пульса. И почему-то продолжала прикасаться. Не пытаясь обдумать его слова. Ветер снова тронул волосы. Ривай прикрыл глаза. Всего на мгновение. А потом наклонил голову. Зажал её ладонь между щекой и своим плечом. Ханджи молчала. Снизу доносились голоса солдат. Чей-то смех. — В следующий раз, — произнёс он, — хотя бы сделай вид, что собираешься дожить до старости. Он заметил это не сразу. Не в первый месяц. Не во второй. И даже не тогда, когда начал искать её взглядом в помещении. Гораздо позже. В один совершенно обычный вечер. Она шла через двор штаба. Быстро. Как всегда. Вприпрыжку так, будто ей было двенадцать лет, а не столько, сколько было на самом деле. Ривай стоял на крыльце. Ждал кого-то. И вдруг поймал себя на том, что смотрит. Просто смотрит. На её походку. Странную. Пружинистую. Слишком лёгкую для человека, который таскает на себе столько мертвецов. Она двигалась так, словно земля не имела над ней полной власти. Будто каждый шаг был почти насмешкой над притяжением. И ноги. Длинные ноги. Вечно куда-то несущие её раньше головы. Он отвёл взгляд. Сразу. Раздражённо. Потому что память иногда работает против человека. Без предупреждения. Без разрешения. Без всякой жалости. На секунду ему показалось, что он снова видит её. Не Ханджи. Другую. Из другого времени. Из тех лет, когда он был ещё достаточно глуп, чтобы привязываться к людям. Бесстыжая походка. Этот смех. Потом лицо распалось. Стёрлось. И осталась только Ханджи. Которая уже что-то орала солдатам, посреди двора. Размахивая руками. Как человек, которого невозможно заткнуть. Ривай тихо выругался. Почти с хронической усталостью. Потому что понял. Дело было не в сходстве. Совсем не в нём. Ханджи не напоминала кого-то одного. В этом и заключалась проблема. Она собирала в себе всех. Всех, кого он когда-либо потерял. Иногда смотрела на него так открыто, что внутри поднималась старая, почти забытая боль. Он ненавидел это. Потому что давно научился жить с потерями. Потому что прошлое должно было оставаться прошлым. Вся эта выстроенная годами крепость начинала трещать. Не от нежности. Нежность он бы пережил. Нежность была слабостью. Понятной. Предсказуемой. Нет. Это было что-то другое. Желание вернуть то, что вернуть невозможно. Удержать то, что никогда не принадлежало тебе. Схватить за горло. Надавить. Заставить отдать назад хотя бы одного человека. Хотя бы одного. Ханджи снова засмеялась. Где-то внизу. Во дворе. Громко. Безобразно. На весь штаб. Ривай нахмурился. На мгновение. А потом медленно выдохнул через нос. Потому что правда была простой. До отвращения простой. Она никого ему не напоминала. Ни Изабель. Ни Петру. Ни кого-либо ещё. Это была ложь, которую он рассказывал себе. Ханджи была хуже. Потому что всех остальных он уже потерял. А её — ещё нет. Отойди. Стоп. Стой. Но тело не слушало доводов. Взгляд скользнул по ней и задержался слишком надолго. Опасно долго. Он устал. От бесконечного самоконтроля. От её присутствия рядом. От её улыбок. От насмешек. От того, как она смотрела на него иногда, даже не понимая, что делает. Ривай выдохнул. Медленно потёр ладонью лицо. А потом сделал шаг вперёд. Ханджи удивлённо моргнула. Он оказался совсем близко. Настолько, что она почувствовала знакомый запах чистой ткани и металла. Ривай упёрся ладонью в стену возле её головы. Будто отрезая ей путь. Не резко. Не угрожающе. Скорее машинально. Теперь он возвышался над ней. Без возможности сделать вид, что между ними ещё осталось безопасное расстояние. — Ривай? Она смотрела на него снизу вверх. Сидела на деревянном ящике. Его голова опустилась ей на плечо. Так неожиданно, что она несколько секунд вообще не понимала, что произошло. Тяжесть чужого тела ощущалась вполне реальной. Лоб упирался куда-то возле её виска. Пряди его волос щекотали щёку. Ханджи застыла. — Ты умираешь? Голос почему-то тоже стал тише. — Замолчи. — Значит, нет. — К сожалению. Она усмехнулась. Очень осторожно, чтобы не спугнуть этот момент. Ривай тяжело выдохнул ей в плечо. Почти смешок. Почти раздражение. Почти благодарность. Что-то среднее между всем сразу. Время вдруг стало странной и совершенно бесполезной вещью. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то засмеялся. По двору пронеслись голоса. Но здесь всё это звучало приглушённо. Будто происходило очень далеко. Ривай не двигался. И она тоже. Только потом осторожно подняла руку. Коснулась его плеча. Без мыслей. Без намерений. Просто потому что это казалось правильным. Он даже не отреагировал. Его дыхание скользнуло по её коже. Её пальцы зацепили ткань его рубашки. Неуверенно. Воздух между ними стал густым. Невозможно думать. Невозможно помнить о чём-либо кроме него. Кроме этой близости. Кроме того, что натягивалось между ними. Ладонь скользнула выше. Удерживая её рядом. Не позволяя увеличить расстояние, словно оно могло всё испортить, словно после этого ещё существовал путь назад. Пальцы Ханджи поднялись к его шее. Коснулись кожи. И этого оказалось достаточно. Что-то внутри него окончательно сорвалось. Проклятье. Он чувствовал её дыхание. Чувствовал её рядом. Так близко, что внутри поднималось это. Тёмное. Неудобное. Неуправляемое. Слов всё равно не находилось. Поэтому вместо слов были руки. Ладонь легла на её бедро. Округлое. Слишком близкое. Ханджи втянула воздух. Он почувствовал это сразу. Почувствовал её реакцию. И вместо того чтобы отступить, лишь прикрыл глаза на короткое мгновение. Ошибка. Они оба это понимали. Но никто не пытался её исправить. Его голова чуть склонилась. Губы едва коснулись её ключицы. Коротко. Почти невесомо. От этого прикосновения по её телу прошла дрожь. Ладонь на её бедре скользнула дальше. И от этого движения внутри у неё стало ещё хуже. Или лучше. Она уже не понимала. Только смотрела. Будто проверяла на смелость. Будто всё это время смотрела мимо него. А теперь прямо. Ханджи встретилась с ним взглядом. И почти сразу пожалела об этом. Потому что в его лице больше не осталось привычного равнодушия. Только сосредоточенность. Та, после которой решения уже не отменяли. Нет. Нет. Нет.  — Нет. Он отстранился. Молча смотрел на неё несколько секунд. В груди неприятно сжалось. Ривай отступил. На шаг. Потом ещё на полшага. Ханджи осталась сидеть. Не двигаясь. Только смотрела на него. Растерянно. Ошеломлённо. Будто сама не понимала, что делать дальше. — Если собираешься уйти — уходи. Ривай отвернулся. В голове стоял гул. Мысли рассыпались раньше, чем успевали оформиться. Он больше не понимал, что собирается делать дальше. И теперь уже ничего не мог изменить. Да и не хотел. Он думал об этом уже неделю. И это бесило. Не сама мысль. Факт её существования. Потому что обычно его голова работала без лишнего мусора. Есть задача. Есть решение. Всё. Но. Ханджи. Имя, которое не поддавалось никакой системе, ни одному из тех внутренних расчётов, на которые он обычно опирался. Ривай сидел один. За стенами что-то скрипело. Ветер бился в ставни. Он думал. Медленно. Как человек, который ищет выход из тупика и заранее знает, что выхода нет. Что он вообще мог ей предложить? Вопрос был идиотским. Поэтому возвращался снова и снова. Что? Без красивых слов. Без этой чуши, которую люди обычно называют чувствами. Что реально у него есть? Деньги? Связи? Будущее? Тут он поморщился. Будущее. У них даже следующая неделя всегда существовала под вопросом. Усталость уже въелась под кожу. Стала частью костей. Частью взгляда. Частью походки. Последние годы вообще многое изменили. Когда-то он двигался иначе. Теперь движения стали экономнее. Жёстче. Каждый шаг словно был заранее просчитан. Каждый жест лишён всего ненужного. Люди называли это дисциплиной. Иногда грубостью. Что ей могло быть от него нужно? Этот вопрос нравился ему ещё меньше. Потому что ответа не существовало. Она могла получить внимание где угодно. Уважение тоже. Даже восхищение. Чёрт её знает почему, но люди тянулись к ней. Как тянутся к огню. К безумию. К фокусникам. К катастрофам. Ханджи умудрялась быть всем этим одновременно. А он? Он был человеком, которого боялись трогать без причины. Человеком с дурным характером. С дурной репутацией. Что ей от него нужно? И ещё хуже. Что ему нужно от неё? Ривай закрыл глаза. Будто это помогло бы. Будто вопрос исчезнет, если не смотреть ему в лицо. Но он уже знал ответ. Давно знал. Просто.  её. Ханджи, не хочешь обменять свою пизду на трёхметрового?  Пальцы Ханджи зацепились за железный поручень. Сжались до побелевших костяшек. Но это всё равно не помогало удержаться. Потому что дело было в узкой койке. В ногах, которые с неё соскальзывали. В пальцах ног, которые касались холодного пола. В руках, вцепившихся в перила над изголовьем. В том невозможном ощущении, когда мир начинает растворяться. Медленно. Безжалостно. Толчок за толчком. И внутри неё что-то тоже растворялось. Словно вместе с его ритмом поднималась часть её самой, а всё остальное сгорело внизу живота. Дыхание спёрло почти сразу. Не резко. Не от страха. Скорее от невыносимости. От того, как широко оказались разведены её ноги. Грудная клетка словно забыла, как работать правильно. Воздух входил короткими глотками. Неровно. Слишком мало. Она пыталась вдохнуть глубже, но каждый новый толчок только сбивал её. Растягивал внутри. И будто рёбра не справлялись с тем количеством напряжения, которое оказалось в ней.  Форточка была открыта. И ветер коснулся лица. Скользнул вдоль шеи. И по позвоночнику прошла дрожь. Длинная. Медленная. Тягучая. От самого затылка вниз. До поясницы. Ривай провёл кончиками пальцев вдоль её позвонка. Ханджи судорожно выдохнула. Застонала. От этого стона волосы на руках поднялись сразу. Мелкими колючими мурашками. Её волосы распушились. Несколько прядей вырвались из-под очков и затрепетали возле лица. Ривай двигался. Она чувствовала его так, словно кожа стала тоньше. Каждый толчок слишком глубоко. Каждая перемена дыхания отзывалась внутри тела. Напряжение поднималось всё выше. И вместе с этим росло ощущение падения. Странное противоречие. Она поднималась. Но внутри всё продолжало падать. Куда-то глубоко под рёбра. Туда, где сердце вдруг начинало биться слишком сильно. Слишком громко. Каждый удар ощущался в горле. В дрожащей груди. В кончиках пальцев. Она сглотнула. Сухо. Он окружал её со всех сторон.  Близкий настолько, что казалось — ещё немного, и можно будет коснуться самой его сути. От этой мысли внутри всё сжалось. Не от тревоги. От восторга. Такого сильного, что он становился почти болезненным. Как будто чувства перестали помещаться в её теле. Словно сердце стало слишком большим для груди. Она вся сжалась.  Пульсацией у самого основания его члена. Ривай поднял голову. Пришлось сощуриться от наплыва эмоций.  Удержаться. От волн удовольствия. От желания двигать бёдрами. Ветер тут же подхватил несколько коротких прядей у виска. Они дрогнули. Соскользнули на лоб. Он раздражённо качнул головой назад. Отбрасывая их с лица. Движение вперёд получилось слишком сильным. По шее тут же пробежало напряжение. Натянулось под кожей. Он выдохнул стон. Сквозь зубы.  Ханджи выругалась.  Прогнулась в спине. И вдруг слишком отчётливо почувствовала его тело. Тяжесть плеч. Напряжение предплечий. Как он переносит вес с одной ноги на другую, балансируя на узкой койке. Как работают мышцы под белой кожей. Как грудная клетка поднимается после каждого вдоха. По животу прошла короткая дрожь. Глубокая. Тягучая. Ему на неё лучше было не смотреть. Потому что стоило взглянуть вниз, как всё внутри резко обрывалось. Словно кто-то натягивал невидимую струну до предела. И она звенела так, что становилось трудно дышать. И хотелось кончить. Внутрь неё. Ривай глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие. Заставил расправить плечи ещё сильнее. Он наклонился к ней ближе. Закрыл глаза всего на секунду. И её пальцы тут же скользнули по горлу. По линии челюсти. По скулам. Запутались в волосах. Они коснулись лба. Щёк. Он почувствовал это прикосновение почти болезненно отчётливо. Будто сейчас каждое ощущение стало в несколько раз сильнее. Каждый вдох. Каждый удар сердца. В этом было что-то опасное. Что-то опьяняющее. Осознание того, что она под ним. Не отворачивается. Не отводит взгляд. Напряжение продолжало подниматься. Только его пальцы время от времени скользили по железному поручню.  Только ветер перебирал тёмные пряди. И почему-то в этот момент он чувствовал себя удивительно живым. До напряжения в члене. До дрожи вдоль позвоночника. До тяжёлого вдоха, который застрял где-то под рёбрами и так и не захотел превращаться в стон. Она обнимала его. Тепло. Не страсть. Не жадность. Не то бешеное желание, от которого сводит мышцы и мутнеет голова. Что-то совсем другое. Тихое. Домашнее. Он уткнулся носом ей под плечо. Закрыл глаза. И замер. Слушая. Её дыхание. Шорох простыни. Собственное сердце. Которое почему-то больше не колотилось, как перед боем. Она перебирала его волосы. Медленно. Не думая об этом. Слишком хорошо. Слишком непривычно. Он не помнил, чтобы его когда-нибудь держали вот так.  Просто потому что не хотят отпускать.  И от этого мир вокруг становился каким-то далёким.  Ненужным.  Существовали только её руки. Её тепло. Её запах. Тяжесть её ноги поверх его ноги. Мягкое прикосновение подбородка к его макушке. Мелочи. А ему казалось, что именно из них состоит жизнь. Настоящая. Та, которой у него никогда не было. Он чуть сильнее прижал её к себе. Неосознанно. Просто потому что хотелось убедиться. Что она здесь. Что не исчезла. Что это не очередная жестокая шутка мира. Ханджи что-то сонно пробормотала. Потёрлась щекой о его волосы. И только крепче обняла его в ответ. Так просто. Так бездумно. Словно даже во сне не собиралась отпускать. Чтобы он только не отдал за это. Любую цену. Любую. Лишь бы она продолжала обнимать его так. Словно умереть готова была. Но не отдать. Он медленно выдохнул. Этого оказалось достаточно. Нет. Больше чем достаточно. Потому что на самом деле он хотел не её тело. Он хотел вот это. Хотел быть тем человеком, которого она впускает так близко. Которого принимает. Без условий. Без доказательств. Без необходимости заслуживать право остаться. Хотел принадлежать месту, которое называлось её руками. Хотел возвращаться сюда. Он никогда не сказал бы этого вслух. Но сейчас, лежа лицом у неё под плечом, он вдруг понимал: если в его жизни и существовало место, где ему позволено быть слабым — то оно находилось здесь. Между её руками. В её тепле. В её сонном дыхании. В этой тишине.