Мустангер

      На берегу Аламо, кристально чистого притока Рио-де-Нуэсес, стояло скромное, но живописное жилище, одно из тех, каких много в Техаса.       Это была хижина, построенная из расщепленных пополам стволов древовидной юкки, вбитых стоймя в землю, с крышей из штыковидных листьев этой же гигантской лилии.       Щели между жердями, вопреки обячаям западного Техаса, были не замазаны глиной, а завешаны с внутренней стороны хижины лошадиными шкурами, которые были прибиты не железными гвоздями, а шипами мексиканского столетника.       Окаймляющие ревную долину обрывы изобиловали растительностью, послужившей стремительным материалом для хижины, – юккой, правой и другими неприхотливыми растениями; а внизу плодородная долина не много миль была покрыта прекрасным лесом, где росли ореховые деревья и дубы. Лесна полоса, собственно, ограничивалась долиной реки; вершины деревьев едва достигали верхнего края обрыва.       В массив леса со стороны реки местами удавались небольшие луга, или саванны, поросшие сочнейшей травой, известной в мексиканцев под названием «грама».       На одной из таких полукруглых полянок – у самой реки – находилось описанное выше незамысловатое жилище.       Хижина стояла в тени, спрятанная среди деревьев. Казалось, это укромное место было выбрано не случайно. Её можно было увидеть только со стороны реки, и то лишь в том случае, если встать прямо напротив нее.       Домик был совсем небольшой. Кроме двери, в нем не было других отверстий, если не считать трубы небольшого очага, сложенного в одной из стен. Деревянная рама двери была обтянута лошадиной шкурой и населена при помощи петель, сделанных из такой же шкуры.       Позади хижины находился навес, подпертый шестью столбами и покрытый листьями юкки; он был обнесен небольшой изгородью из поперечных жердей, привязанных в стволам соседних деревьев.       Такой же изгородью был обнесен участок леса около акта величиной, расположенной между хижиной и отвесным берегом реки. Земля там была изрыта и испещрена множеством отпечатков копыт и местами совершенно утоптанна; нетрудно было догадаться, что это кораль – загон для лошадей – мустангов.       Действительно, внутри этого загона было около десятка лошадей. Их дикие, испуганные глаза и порывистые движения не оставляли сомнений в том, что они только недавно пойманы и что им нелегко переносить неволю.       Убранство хижины не было лишено некоторого уюта и комфорта. Стены украшал ковер из мягких и блестящих шкур мустангов. Шкуры – чёрные, гнедые, пегие и белоснежные – радовали глаз.       Мебель была чрезвычайно проста: кровать – козлы, обтянутые лошадиной шкурой, два самодельных табурете и простой стол. В углу виднелось что то вроде второй постели – она была сооружена из тех же неизбежных лошадиных шкур.       Неожиданным в этой скромной хижина были полка с книгами, перо, чернила, почтовая бумага и газеты на столе. Были и другие вещи, говорившие не только о цивилизации, но и о утонченном вкусе: прекрасный кожаный сундучок, двуствольное ружье, серебряный кубок чеканной работы, охотничий рог и серебряный свисток.       Остальные вещи здесь более чем уместны: мексиканское, с высокой лукой, седло, уздечка с оголовьем из плетеного конского волоса, такие же поводья и два или три серапе.       На одном из табуретов сидел человек, который никто не мог быть самим мустангером. Он был совсем не похож на хозяина. По всей его внешности можно было безошибочно сказать, что это слуга.       Это был толстяк с крупной рыжих волос и с красным лицом. На нем был костюм из грубой ткани – наполовину плисовый, наполовину вельветовый, на ногах у него были ирландские башмаки. Не только ирландские башмаки и плисовые штаны выдавали его национальность, вся его внешность и манеры говорили о том, что он ирландец.       На подстилка из лошадиной шкуры перед тлеющим очагом, лежала большая собака, к которой и обращался ирландец, как будто ждал, что она поймет каждое его слово.       – Что, Тара, сокровище мое, – воскликнул человек, – хочешь назад, домой? Небось рада бы побегать во дворе замка по чистым плитам! И кормили бе тебя там как полагается, а то, глянь ка, кожа да кости. Мне и самому туда хочется, но кто знает когда молодой хозяин решит вернуться в родные места. Ну ничего, Тара, он скоро поедет в поселок, обещал и нас захватить. Ну уж и выпьем тогда хорошенько! Верно, Тара?       Услышав свое имя, собака подняла голову и фыркнула, будто хотела сказать «да».       – Да и теперь неплохо промочить горло, – продолжал ирландец, бросая жадный взгляд в сторону бутылки виски в углу. – Только бутылка то ведь уже почти пустая, и молодой хозяин может хватиться...       Все таки совершив шалость и отпив несколько значительных глотков виски из бутылки ирландец замолчал на некоторое время, но потом снова обратился к псу.       – И что это мастера Дина так тянет в поселок? Он сказал, что отправится туда, как только поймает крапчатого мустанга. И на что ему вдруг так понадобилась эта лошадка? Это неспроста. Хозяин уже три раза охотился за ней и не смог набросить верёвку на шею этой дикарки, – а ведь сам-то был на вороном!... Шш! Кто там?       Восклицание вырвалось у ирландца потому, что Тара соскочила со своей подстилки и бросилась к двери.       – Фелим! – раздался голос снаружи.       – Вот и хозяин, – пробормотал Фелим, вскакивая со стула и направляясь следом за собакой в выходу.       Выйдя за дверь, слуга увидел приближающегося мустангера. Как и следовало ожидать, он возвращался домой верхом на своей лошади; но теперь вороной, весь мокрый от пота, казался ещё более черным чем был на самом деле, бока и шея а него были взмылены.       Вороной был не один. На туго натянутом, привязанном к седельной луке лассо он вел за собой товарища – вернее пленника. Это был мустанг совершенно необычайной окраски. Даже среди огромных табунов, пасущихся в прериях, где встречаются лошади самых неожиданных мастей, такая масть была редкой.       Лошадь была темно-шокодадного цвета с белыми пятнами, разбросанными так же равномерно, как темные пятна на шкуре ягуара. Оригинальная окраска почиталась с идеальным телосложением. Она была широкогруда, с крутыми боками, стройными тонкими ногами и головой, которая могла бы служить образцом лошадиной красоты.       Красавица лошадь была кобылой; она принадлежала к табуну, который любил пастись в истоков Аламо, где мустангер три раза безуспешно преследовал ее.       Только на четвертый раз Дину посчастливилось. Чем вызвано неудержимое желание поймать именно эту лошадь, оставалось тайной мустангера.       Фелим ещё ни разу не видел хозяина таким довольным – даже когда Дин возвращался с охоты, как это часто бывало, с пятью или шестью пойманными мустангами.       – Ура! – закричал Фелим, как только увидел пленницу, и подбросил вверх свою шляпу. – Слава Святому Патрику, мистер Дин наконец поймал крапчатую! Ну и лошадка!.. Не диво, что вы так гонялись за ней. У нас на ярмарке мы могли бы заломать за нее любую цену, и ее бы все равно с руками оторвали. Куда же мы не поставим? В кораль со всеми?       – Нет, там не могут залягать. Привяжем лучше под навесом. Кастро, как гостеприимный хозяин, уступит ей свое место, а сам проведет ночь под открытым небом. Видел ли ты, Фелим, когда нибудь такого красавца... точнее – такую красивую лошадь?       – Никогда, мистер Дин, никогда в жизни! Вы её ещё совсем не объезжали?       – Нет, я займусь ею, когда будет побольше времени. Это надо сделать как следует. Страшно испортить такое совершенство. Начну объезжать ее, когда отведу в поселок.       – А когда вы туда собираетесь?       – Вот это хорошо! Известно ли вам, что у нас виски уже на исходе?       – Насчёт виски не беспокойся. Там ведь хватит и на сегодня и для завтрашнего путешествия. Пойдем сперва устроим крапчатую, а потом поговорим о целебном напитка, который, я знаю, ты любишь больше всего на свете, не считая самого себя конечно.       – И вас, мастер Дин! – добавил Фелим посмеиваясь.       Мустангер улыбнулся и соскочил с седла.       Крапчатую кобылу поставили по навес, а Кастро привязали к дереву. Фелим стал чистить его по всем правилам, принятым в прерии.       Утомленный до изнеможения, мустангер бросился на свою постель. Но несмотря на то, что ему пришлось провести несколько дней в седле, из них три последних – в непрерывной погоне за крапчатой кобылой, несмотря на страшную усталость, мустангер не мог уснуть.       Уже несколько дней он прибывал в таком состоянии. Слуга бы мог подумать, что хозяин горит нетерпением поймать кобылу, ели бы не знал, что беспокойство мастера началось раньше, чем он узнал о ее существовании.       Когда тот снова стал ворочаться с боку на бок, раздался голос слуги:       – Мастер Дин, что с вами? Скажите мне, ради Бога!       – Ничего, Фелим. Почему ты спрашиваешь?       – Да как же не спросить? Вы же ни на минуту не сомкнули глаз с того самого дня, как последний раз вернулись из поселка. Что то отняло у вас сон. Неужто вы мечтаете об одной из этих мексиканских девушек? Не поверю. Потомку Винчестеров так не годится.       Дин не знал что сказать. Нет, мексиканские девицы никак не могли вызвать в нем такое беспокойство, хоть он и редко оказывал себе в удовольствии провести с какой нибудь красавицей ночь. Его беспокоили голубые глаза, которые, как ему казалось, смогли посмотреть ему прямо в душу... Нет. Эту тему нельзя было развивать ни в голове, ни, тем более вслух.       – Глупости! Тебе всегда что-нибудь мерещится. Давай ка лучше закусим.       Фелим завозился с едой и как только он взял кубок и собрался идти за водой, Тара вдруг сдаём бросилась к двери.       – Это старик Сингер, – сказал Фелим, выглянув за дверь, и вышел поприветствовать гостя и набрать воды.       Человек, появившийся в двери был не меньше шести футов ростом. На нем были сапоги из рубленой кожи аллигатора и штаны из домотканой шерсти. Прямо на тело была одета рубашка из оленьей кожи, а поверх нее – выцветшая зелёная куртка. Сильно потрёпанная войлочная шляпа дополняла его скромный костюм.       Снаряжение Сингера было обычным для лесных охотников Северной Америки. Сумка с пулями и большой, изогнутый серпом рог для пороха были подвешены с правой стороны на ремешке, перекинутом через плечо; куртка была перехвачена широким кожаным поясом, на нем висели ножны, из которых высовывалась грубая рукоятка большого охотничьего ножа.       Охотнику было на вид лет пятьдесят. Кожа в него была смуглая от солнца, а черты лица на первый взгляд казались суровыми. Однако, приглядевшись, вы начнёте чувствовать, что этот человек не лишен спокойного юмора.       Звали его Робер Сингер, или старик Бобби Сингер, как его звали в узком кругу знакомых.       – Здорово, – лаконично сказал Бобби, загораживая дверь хижины своей фигурой.       – Здравствуй, Бобби! – ответил мустангер, вставая навстречу, – заходи, садись.       Охотник не заставил себя ждать, перешагнул через порог и уверенно уселся на чемодан, недоверчиво глянув на табурет, потому что: «Черт бы побрал эти табуретки, лучше бревно,чувствуешь по крайней мере, что оно под тобой не проломится» – так он высказался впервые оказавшись в доме мустангера, и с тех пор сидел на чем угодно, только не на табуретках.       – Ты как всегда пешком?       – Нет, со мной кляча; я привязал не к дереву. Я не охотился.       – Ты, кажется, совсем верхом не охотишься?       – Что я, дурак? Те, кто охотится верхом, круглые дураки.       – Но ведь в Техасе все так делают...        Дин заметно расслабился в присутствии мужчины, он смог отвлечь его от угнетающих мыслей. Дин ценил это, ценил то, кем стал для него этот человек, а стал он для мустангера, практически отцом; Бобби дал Дину то, чего не смог дать им с братом родной отец. Дин часто размышлял, и писал в письмах своему братишке, что обязательно их познакомит, оргументируя тем, что Сэму все равно придется приехать и посмотреть, где его любимый брат пропадал столько времени.       – Все или не все, но это дурацкий обычай, для ленивых дураков. На своих двоих я подстрелю больше дичи за день, чем верхом за целую неделю. Конечно, тебе лошадь необходима, у тебя дичь другая; но если выслеживать медведя, оленя или индюка, то на лошади их всех распугаешь.       – Закусить не хочешь? Правда, ничего, кроме оленины предложить не могу. Запасы совсем истощились. Последние три дня охотился за одним редкостным мустангом и не брал с собой ружья.       – А что за мустанг? – с большим интересом спросил охотник.       – Темно-шоколаднвя кобыла с белыми пятнами. Прекрасная лошадь!       – Черт побери, парень! Это как раз то дело, которое привело меня сюда. – старик заметно оживился и продолжил, – Я видел этого мустанга. Кобыла, говоришь? Этого я не знал, она ни разу не подпускала меня ближе чем на полмили. Я видел её несколько раз в прерии и решил, что тебе обязательно нужно ее изловить. И вот почему. После того как мы с тобой последний раз виделись, я был на Леоне. Туда приехал один человек, которого я знал ещё на Миссисипи. Это богатый плантатор; он жил на широкую ногу. Немало оленей и индюков я поставлял ему. Его зовут Эйнсли.       – Эйнсли? – мустангер хотел услышать эту фамилию настолько же сильно, насколько не хотел.       – Да. Это имя знают все на берегах Миссисипи. Тогда он был богат; да и теперь, видно, не беден, так как привел с собой добрую сотню негров. Кроме того, с ним приехал племянник, по имени Колхаун, у которого водятся деньжата, и делать парню с ними нечего, разве что отдать своему дядюшке взаймы. Теперь ближе к делу. У этого плантатора есть младший сын, большой охотник до лошадей. В Луизиане ездил на самых бешеных, каких только можно было найти. Он услышал, как я рассказываю старику о крапчатой мустанге, и не давал отцу покоя, пока тот не пообещал, что не пожалеет денег за эту лошадь. Сказал, что даст двести долларов. Конечно, все здешние мустангеры, как только об этом узнают, сразу же погоняться за лошадкой; и вот, не сказав никому ни слова, я поскакал сюда. Поймай крапчатую – и двести долларов в тебя в кармане!       Дин, услышав это, старался держать лицо для большей интриги, но внутри он просто светился. Лучшего расклада событий он и представить не мог. Лучшего хозяина для этой красавицы быть не могло.       – Пойдем со мной, Бобби. – сказал молодой человек, вставая и направляясь к двери.       Охотник пошел за ним, несколько удивленный неожиданным приглашением.       Дин провел гостя в навесы и спросил:       – Похожа эта лошадь на того мустанга, о котором ты говорил?       Лицо Бобби вытянулось от удивления, а потом засветилось улыбкой.       – Провались я на месте, если это не он! Повезло тебе, парень, – двести долларов как с неба свалились. Черт побери, ведь она стоит каждого цента. Ну и красавица! Вот радость для мистера Эйнсли.       

***

      Едва рассвело, все трое были на ногах. Позавтракав остатками жаренного индюка, принесенного Бобби, они стали смешно готовиться к отъезду. Вместе со старым охотником Фелим готовил диких лошадей к путешествию через прерию, привязывал их друг к другу. Дин тем временем занимался своим конем и крапчатой кабылой. Особенно большое внимание он уделял прекрасной пленнице: он тщательно рассказывал не гриву и хвост и счищал с блестящей шерсти пятна грязи – следы упорной погони, говорившие о том, как трудно было накинуть лассо на ее гордую шею.       – Брось! – сказал Бобби, не без удивления наблюдая за мустангером. Зря ты так стараешься. Альвара Эйнсли не откажется от своего слова.       Дин ничего не ответил, но, судя по улыбка, заигравшей на уголках его рта, можно было догадаться, что старик совсем не понял причины его особенного внимания к крапчатому мустангу.       Не прошло и часа, как мустангер уже двинулся в путь на своем вороном коне, ведя за собой на лассо крапчатую кобылу. Сзади резвой рысью бежал табун, за которым присматривал Фелим.       Бобби на своей старой кобыле с трудом поспевал за ними.       Позади, осторожно ступая по колючей траве, текстом Тара.       Бобби на своей старой кобыле с трудом поспевал за