Чао, Портороссо!

      Эрколе, у которого чудесным образом исцелились все раны, всё-таки заставили чистить городской фонтан. Посмотреть на представление пришли не только Злата и Альберто. Вокруг постепенно собралась целая толпа. На Эрколе уже не было бинтов, зато был неприглядного вида фартук грязно‑серого цвета, который он ещё недавно высмеивал, называя «рабочей униформой неудачников». Фартук висел на нём криво. Жёлтые резиновые перчатки он натянул с брезгливостью, морща нос. Перчатки были ему велики и сползали с рук, заставляя его то и дело их поправлять. При этом он недовольно фыркал и бросал злобный взгляд на уборщика, выдавшего ему этот «костюм позора». Эрколе, оказавшийся в центре внимания, краснел всё сильнее. Он бормотал что-то непристойное, стоя на коленях, и тёр тряпкой так, будто хотел стереть сооружение с лица земли. Его движения были резкими, а лицо искажала гримаса недовольства. Особенно его раздражала вечно улыбчивая физиономия каменного Луки, возвышающегося над ним. Статуя насмешливо взирала на его мучения. Эрколе уже разрисовывал статую и пытался сломать, но камни оказались для его изнеженных рук слишком тяжёлыми и твёрдыми. Только деревянный посох Эрколе и мог уничтожить. Он ломал посох, вспоминая, как «Аутсайдеры» сломали его гарпун. Но Альберто каждый раз делал новый, причём красивее прежнего.       «Си, смотрите на меня, пустоголовая массовка. Может, ещё билеты начнёте продавать?.. Можно ли было ожидать, что такой всеми любимый человек, как я, будет заниматься подобными унизительными вещами? Что крутого победителя и самого модного человека города перестанут боготворить и уважать?.. Нет, и ещё раз нет! Ну и ладно! И плевать! Наслаждайтесь зрелищем, предатели, пока можете! Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда чудовища начнут нападать на вас или вы все заразитесь неизвестными морскими болезнями! Потом будете ползать передо мной на коленях и умолять спасти вас, но будет уже поздно!»       Некоторые взрослые с насмешкой наблюдали за ним, перешёптываясь и показывая на него пальцами. Дети больше не играли, а тихо наблюдали со стороны. Один малыш был зачарован тем, как взрослый дядя в ярких перчатках ползал вокруг фонтана. Некоторые из морского народа тоже стояли неподалёку. В их глазах читалось удовлетворение от того, что человек, так открыто их презиравший и распространявший о них лживые слухи, теперь оказался в столь нелепом положении. Злата чувствовала себя неуютно. Она не думала, что все будут настолько пристально обращать на это внимание. Ей даже стало немного жаль Эрколе, несмотря на его поведение. Она покосилась на Альберто.       — Пойдём отсюда? Я уже насмотрелась.       — А я ещё нет, хочу насладиться моментом. Смотри, как он злится!       «Эх, и зачем он начал сочинять про меня? Ещё и принялся злить полицейского. Если бы он вовремя остановился, то не мыл бы сейчас в наказание при всех этот фонтан, в который его в прошлом ещё и швырнули... Надеюсь, он хоть чему‑то научится после этого урока».       Спустя некоторое время, когда Эрколе уже заканчивал чистить фонтан, прибежал Симоне. Альберто что‑то сказал ему на ухо, заговорщически понизив голос, и незаметно двинулся за фонтан, хитро подмигнув Злате. Она поняла, что сейчас произойдёт что-то недоброе. Симоне подошёл к Эрколе и весело произнёс:       — Чао, кажется, ты снова в центре внимания, как ты и любишь. Прямо как на подиуме или в театре. Публика в восторге!       Эрколе выпрямился, насколько позволяла поза на коленях у фонтана, и бросил на Симоне испепеляющий взгляд. Его пальцы судорожно сжимали тряпку, пропитавшуюся грязной водой, а на лбу вздулась вена, пульсируя в такт учащённому сердцебиению.       — Ты разве не должен заниматься написанием «увлекательнейших» статей про рождение новых блохастых гатти, потерю будильника или приготовление особенно большой пиццы для своей второсортной газетёнки? Убирайся с глаз моих, пока я не решил, что твои уши — отличная замена тряпке, — прошипел он, едва сдерживая ярость.       — Я возьму у тебя интервью? Как тебе должность уборщика?       Эрколе резко горизонтально взмахнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.       — Спари́ши, ушастый, не то буду чистить этот уродливый фонтан тобой!       — Очень странно, ты же любишь давать интервью. Всего пару вопросов. Это правда, что ты испортил те замечательные рисунки и наговорил на гостью нашего города? Ты никогда не слышал, что клевета, как уголь: не обожжёт, так замарает?       — Эти каракули вовсе не замечательные! И я не наговаривал! Ты видел её клыки?! Она опасна!       — Видел, у неё добрая улыбка. Она путешественница и...       — Серьёзно?! Мне абсолютно плевать, ушастый! — Он сделал выразительный скользящий жест, более чем подтверждающий его слова, будто смахнул кончиками ногтей капельки воды с нижней части подбородка. — Я же сказал тебе!..       — Бэ, если не хочешь говорить, тогда сделаю снимок для джорнале. Когда мы тебя ещё увидим в таком замечательном фартучке и с тряпкой в руках? Хотя, если ты будешь продолжать в таком же духе, то довольно часто. Кстати, ты пропустил вон то пятнышко. Это странно, ведь сомы очень хорошо умеют чистить.       — Ах ты, мелкий!..       — Пора принять ванну! — крикнул Альберто и в следующий миг с громким всплеском прыгнул в фонтан прямо за спиной Эрколе, разбрызгивая воду во все стороны.       Эрколе всего окатило водой. Его причёска, которую он так тщательно укладывал, испортилась. Слегка отросшие волосы прилипли к лицу, чёлка упала на глаза, а капли стекали по носу и подбородку. Фартук намок и облепил тело, став тяжелее и неприятнее. Завязки на шее затянулись туже. Холодная вода стекала за шиворот и двигалась по спине, словно ледяная змея.       Прозвучал отчётливый щелчок камеры. Симоне не упустил момента и поймал идеальный кадр: мокрый Эрколе в фартуке и перчатках, ошарашенный, с прилипшей к лицу чёлкой, а за его спиной — Альберто только что вынырнул из воды с широкой ухмылкой. Вспышка на мгновение ослепила Эрколе, оставив перед глазами танцующие цветные пятна.       Толпа затихла.       Эрколе перестал воспринимать мир. Звуки исчезли, в глазах потемнело, а время остановилось. Ему показалось, что он проваливается в бездну унижения. Голос Альберто прозвучал для него как гром среди ясного неба:       — Сом в естественной среде обитания! Ха-ха!       Симоне засмеялся первым. Дальше подхватили все остальные, кроме Златы. Площадь наполнилась смехом, который эхом отражался от стен домов, усиливался и безжалостно разносился по всем переулкам Портороссо. Этот смех ножом резанул по и без того расшатанным нервам Эрколе. Несколько человек радостно хлопали в ладоши, как на представлении в цирке. Кто‑то даже начал скандировать:       — Сом! Сом! Сом!       Симоне засмеялся ещё сильнее, когда увидел, какой он сделал снимок.       — Вот это кадр! Это точно будет на первой полосе! «Знаменитый Эрколе Висконти осваивает новую профессию: городской уборщик!» Эрколе, какой же ты здесь!.. — он замолчал, увидев, с какой ненавистью на него смотрит промокший.       Злата была готова провалиться сквозь землю, но пришлось бежать к маленькому журналисту, на которого надвигался разгневанный Эрколе, а Альберто слишком сильно смеялся, чтобы заметить опасность. Эрколе сделал режущее движение рукой поперёк горла.       — Ты, лопоухий никчёмный идиота! Я сломаю твою чёртову камеру и оторву тебе уши!       Симоне испуганно попятился. Перед ним встала Злата.       — Ба́ста, ты ничего ему не сделаешь.       — Смотрите-ка, кто здесь. Хвостатая креатура. Это из-за тебя я оказался в таком положении! — Он по-детски злобно топнул ногой, снял перчатки и бросил в неё. — Чёртова пеше!       Она проигнорировала брошенные перчатки.       — Не из-за меня. Не надо было лгать. Тебе надо успокоиться, а мы втроём сейчас уйдём.       Альберто вышел из фонтана, отряхнулся, забрызгав своего врага, и расслабленной походкой, с высоко поднятой головой, направился к друзьям.       — Ха-ха! Да, пожалуй, нам пора. Хотя я смотрел бы и смотрел. Ты такое посмешище, сом.       Задира бросился к нему, но встретил хвост Златы. Она не ударила его, но сам Эрколе налетел на неё так, что его отбросило назад, и он, вскрикнув, упал в фонтан, ударившись спиной. Альберто воскликнул:       — Два — ноль в пользу фонтана, сом!       Злата тяжело вздохнула, прикрыв глаза, а остальных снова пробрал смех.       Вода на несколько секунд поглотила Эрколе с головой, и он увидел над собой жутко улыбающуюся каменную гримасу Луки, искажённую колебаниями воды и бликами солнца. Эрколе охватили ужас и боль в спине. Ему казалось, что вода поднимается всё выше и выше, а сверху на него начали давить невидимые руки. Из ощущения того, что он тонет на большой глубине, его вывели насмешливые голоса. Вокруг звучал чёртов смех. Как вода, он заполнял всё вокруг. Теперь его охватил гнев. Опять опозоренный тиран вскочил на ноги, отфыркиваясь и стряхивая воду с волос.       — З-заткнитесь! Заткнитесь, все! Ты за это ответишь! Вы все ответите! Слышите?! Гадкие монстры и предатели-люди! Ми вендикеро́! Вы все будете жалеть о том, что посмели смеяться надо мной! Эрколе Висконти! — Он сорвал с себя насквозь промокший фартук и с силой бросил его в каменного монстра так, что тот ударился о грудь и сполз вниз, оставив мокрый след. — Я вам всем ещё покажу, жалкие ничтожества!       Повисло молчание.       Злата отодвинула ребят подальше, закрывая их собой. Вылезая из фонтана, Эрколе задел трясущейся ногой край и упал. Он неуклюже распластался на земле. Группа детей неподалёку, не сдержавшись, тихо засмеялась. Эрколе пронзил их взглядом, полным такой ненависти, что дети отступили на шаг.       — Я же приказал вам заткнуться! — взревел Эрколе, поднимаясь.       Он схватил железное ведро с водой и с яростным криком бросил его в сторону детей. Люди разом ахнули. Альберто успел поймать ведро на лету и упал от силы броска, ударившись. Дети подбежали к нему.       — Ста́и бэне?!       — Ударился?       — Ерунда, всё нормально, — успокоил Альберто.       Одна из старушек крикнула, постучав указательным пальцем по виску:       — Эрколе, ты совсем с ума сошёл?! Хулиган!       С ней согласился полный старик:       — Джусто! — Затем он крикнул, перемещая руки вверх-вниз перед грудью, касаясь её кончиками пальцев: — Ко́са стаи фаче́ндо?!       Эрколе схватил швабру и хотел швырнуть ею в них, но Злата подбежала к нему и вырвала её из рук. Он не успел возмутиться, потому что она схватила его за шиворот и встряхнула, подняв над землёй. Пойманный пискнул, поджав руки и ноги.       «Как котёнка за шкирку поймала. Что же с тобой, дураком, делать?»       Его глаза расширились, а губы дрожали, придавая ему ещё более беспомощный вид.       — Поставь меня на землю, сквамоза!       — Посмотри на себя: мокрый, грязный, злой. Разве так должен выглядеть «великий Эрколе Висконти»? Ты понимаешь, что творишь? Уймись уже. Хватит позориться и вести себя как душевнобольной. Хотя у тебя явно что-то не так с психикой.       — Всё у меня в порядке с психикой! Это вы все ненормальные, а не я!       — Ты кричишь так громко, будто пытаешься убедить в этом себя, а не других... Ты создаёшь проблемы там, где их нет. Ты сам себя загнал в эту ситуацию. Прекрати бросаться на окружающих, они даже не чудовища.       Злата отпустила его. Эрколе тут же отбежал от неё и крикнул, проведя пальцем по горлу:       — Ты зря перешла мне дорогу, пеше!       — От сома слышу.       — Ты ответишь за всё!       — Ты уже говорил это. Может, подойдёшь поближе и наконец призовёшь меня к ответу? — Он в ответ грубо выругался и показал жест превосходства, согнув руку с кулаком на уровне груди и хлопнув другой рукой возле сгиба, отчего у Златы плавник на хвосте встал дыбом, и она выругалась: — Маркс твою Энгельс! Ты лощёный франт! Буржуй недорезанный! Я тебе сейчас по губам и рукам дам за такое!       Злата направилась к Эрколе, незаметно показав ему грубый жест угрозы: сложила пальцы на уровне живота в «пистолеты» и быстро помахала ими вниз-вверх, слегка опустив и направив друг на друга указательные пальцы.       — Не подходи ко мне! — сразу испуганно вскрикнул Эрколе и удрал, спотыкаясь на неровностях брусчатки.       Злата послала ему вдогонку ещё несколько советских ругательств, которые никто не понял, махнула на него рукой и подошла к Альберто.       — Ты как?       — Я в норме.       — Хорошо. Вот ведь придурок этот хлыщ.       — Ага, и трус, вон как помчался от тебя.       — Пф, ну да... Молодец, что успел поймать ведро.       Дети закивали и начали благодарить Альберто, а потом подбежали к Злате и начали благодарить и её. Она заметила восхищение в их глазах. К ней приблизилось несколько взрослых и пожилых людей. Зазвучал беспорядочный шум, сопровождавшийся множеством движений рук.       — Как вы отлично его на место поставили!       — Грацие, ты не дала этому эгоцентричному избалованному хулигану швырнуть в меня швабру.       — Да ничего такого... — попыталась вставить Злата, но её голос потонул в других.       — Какое у Эрколе смешное лицо было, когда она его подняла!       — Он совсем из ума выжил, кидается на всех подряд! Фарабу́тто!       — Классический гадкий нарцисс, думающий только о себе и не способный к эмпатии! Считает себя важным, а на других ему плевать! Он видит в других лишь инструменты для самоутверждения и хочет постоянно доминировать!       — Си, пи́кколо пеше считает себя гра́нде, потому что живёт в небольшом пруду.       — Я всегда знала, что он редкостный негодяй. Ещё и сумасшедший!       — Вы недавно прибыли в город? Как вас зовут?       — Зла...       — Откуда вы? Почему вы в таком виде? Вроде сухо.       — Я...       — Надеюсь, выходки этого не сильно испортили впечатление о нашем городе?       — Всё в поря...       — Позволь угостить тебя моим джелато, и тебя, Альберто, тоже! Вы заслужили!       Её ещё о многом спрашивали, часто не давая ответить. Злата не привыкла быть в толпе людей, но их доброжелательный настрой вскоре успокоил её. Спустя какое-то время она в компании Альберто и Симоне ушла с площади. Альберто приблизился к Симоне.       — Ух, что за чудесный день! Покажи-ка мне этот снимок ещё раз... Ха! Великолепно! Вот это кадр: Эрколе в фартуке, с прилипшей чёлкой и выражением лица, будто увидел живого морского змея у себя в сэндвиче! Надо обязательно напечатать! Пусть все увидят, что бывает с теми, кто обижает остальных!       Злата же имела другое мнение. На фотографии Эрколе получился настолько жалким и нелепым, что походил на корявый детский рисунок или карикатуру. В его лице выделялись непропорционально большой нос, выступающие скулы, заметный кадык, пухлые губы и маленький подбородок. Ей стало жаль его. Она помнила его язвительные слова, угрозы и высокомерие, но сейчас, глядя на снимок, видела лишь испуганного, растерянного человека, которого все высмеивали.       — Симоне, ты же не вставишь это в джорнале? Выглядит так нелепо.       — Разумеется, вставлю! Пускай все полюбуются. Наконец-то отомщу за уши. Он смеялся над ними и обзывал меня. Тянул меня за них, если я не отдавал ему сольди. Было больно, я просил его остановиться, плакал, а он смеялся! Посмотрим, кто теперь будет смеяться!       — ...Только не надо хотя бы на первую полосу это вставлять.       — На первой полосе будет твоё интервью! Грацие, что спасла мою камеру и мои уши! Я думал, что мне конец. Я уже думаю над заголовком. Может... «Кто настоящий монстр?» или «Альберто и Злата спасают людей от Эрколе»?       — Или «Сложные отношения Эрколе с фонтаном продолжаются». Ха! Злата, встретимся завтра?       — Давай лучше потом, мне надо... урегулировать все записи. Я сама приду к тебе.       — Оу, ладно, тогда ещё встретимся.       — Не забудь прочитать джорнале! А дома́ни!       — Конечно, а прэ́сто.       Она пошла к краю города и зашла в море. Вечерело. Небо над горизонтом разгоралось всё ярче, превращаясь в грандиозное полотно, сотканное из огненных мазков. Она полюбовалась небом, горевшим оранжевыми и красными всполохами, потом вдохнула средиземноморский воздух.       «Прекрасный, сладкий воздух с толикой густой терпкости. Никак не могу надышаться».       В лучах солнца тёмное море искрилось, отражая теплоту неба. Пенное кружево двигалось между камнями, а шуршащий отлив походил на кошачье мурлыканье. Злата самой себе казалась маленькой, но вместе с тем она чувствовала свободу.       «Как можно быть злым в таком чудесном месте? Сам же себе вредит».       Она хотела нырнуть, но остановилась. Злата сильнее принюхалась чутким носом. Эрколе был где-то недалеко, от него разило едкой и горькой яростью, словно дымом от костра. Ещё какой-то запах, такой знакомый. Какое-то животное, а точнее... Когда она поняла, кого учуяла, то стремглав поплыла по следу.       

* * *

      Эрколе хоть и убежал, но вернулся, когда заметил, что Злата не преследует его. Он надеялся, что люди, узрев, как она скалится и ведёт себя как животное, кидаясь на него, испугаются и нападут на неё. Или хотя бы отвернутся от неё. Он незаметно выглянул из-за дома, прищурившись, и сначала обрадовался, увидев, как её окружили со всех сторон. Но потом, вглядевшись внимательнее, разглядел их улыбчивые лица и услышал, о чём они говорят. Он искренне не понимал: как эти недоумки не видят, что она почти всех их выше на голову, как угрожающе нависает над ними? Не видят, какие ужасные у неё клыки и змеиный хвост? Он даже головой потряс, не веря своим глазам.       «Какого чёрта они любезничают с чудовищем?! Она не сделала ничего хорошего! Она напала на человека! Они сами видели! Почему они думают, что я виноват?! Они посмели смеяться надо мной! Что вся эта массовка вообще о себе возомнила?! Пускай будут благодарны, что я не швырнул в них ничего тяжелее ведра и швабры! К тому же они глупцы, предатели и заслужили это! О, как они с ней носятся! Ко́за?! Ещё и бесплатное джелато двум сквамози готовы дать?! Класс, давайте все будем бесплатно отдавать еду и вещи этим бродягам! Вот даже сейчас! Они не видят, что это не улыбка, а оскал?! Что вы все ей лыбитесь, придурки, а мелкие как восхищённо смотрят! Никто же не знает, что у неё на уме, она в любой момент может разорвать любого! Горожане, ещё большие идиоти, чем я думал!»       Он продолжал наблюдать, и ему становилось всё хуже и хуже. Ненависть и зависть съедали его изнутри, оставляя после себя горечь и пустоту. Существа ели бесплатный и вкусный десерт. Кто‑то смеялся над шуткой Альберто. Он изображал, как Эрколе падает в фонтан, комично размахивая руками и выпучивая глаза. Старушка с морщинистыми руками потрепала его по голове, улыбаясь так тепло, будто он был её внуком. Двое детей радостно качались на длинном хвосте Златы, смеясь и переговариваясь, а она, вместо того чтобы оттолкнуть их, мягко покачивала хвостом. О её ноги тёрлась чёрная кошка, мурлыча и выгибая спину. Вот Злата уже о чём‑то мило беседовала с тремя старушками, кивая и улыбаясь, а те оживлённо жестикулировали в ответ. Кто‑то опять назвал его придурком и задирой. Альберто в этот момент спародировал его, выпятив губы и сделав усики с помощью джелато, отчего все вокруг расхохотались, хлопая себя по коленям и вытирая слёзы смеха.       Эрколе уже не слышал разговоров. Всё сливалось в одну оглушительную какофонию радости. Лица челяди плыли перед глазами, теряя черты и индивидуальность, оставляя только улыбки, которые в его воспалённом сознании постепенно превращались в насмешливые оскалы, направленные лично против него. Её переливчатая чешуя, блестя ярким золотом в солнечных лучах, жгла его глаза. Он сжал зубы так сильно, что челюсти заболели, а в висках от напряжения застучало. Пульс звучал в ушах, будто кто‑то бил в барабан у него в голове.       «Почему они восхищаются ими?.. Почему они любят их?! Почему никто не понимает, что я прав?! Все в Портороссо сошли с ума! Предатели! Больные! Отвратительные монстры! Не прощу! Никогда их всех не прощу! Они все против меня! Все сговорились! А я — единственный нормальный здесь!»       Эрколе отцепился от стенки и, пошатываясь, ушёл с площади, сгорбившись и опустив голову. Он шёл, не разбирая дороги. Лишь бы поскорее оказаться подальше от этого всеобщего восторга. Однако он всё ещё слышал радостные голоса, доносившиеся издалека, а на глаза то и дело попадались новые, дружелюбные по отношению к монстрам произведения искусства: фрески на стенах, где люди и существа мирно беседовали, барельефы с улыбающимися мордами, статуэтки, изображавшие дружбу разных видов. Он бросил в один из барельефов бутылку, которая с треском разбилась, отколов кусочек от каменной улыбающейся морды, и быстро скрылся между домами. Эрколе приостановился около вокзала Портороссо. Он слышал, что и там хотят установить что-то новое.       «Не многовато ли? Портороссо скоро станет похож на „Парк монстров“ в Бомарцо. Может, ещё переименовать город в Монстророссо и выселить всех людей? Оставить только этих чудовищ, чтобы они тут всем заправляли? А люди?.. Люди будут прятаться по углам, как я сейчас!»       Эрколе хотелось и здесь что-нибудь сломать. Кинуть камень в большие часы на фасаде вокзала, чтобы разбить их стеклянный купол и остановить время? Или разбить окно в табачной лавке «Табаккери́я ди Портороссо», где продавались билеты, сигареты, лото, закуски, напитки, открытки и сувениры — всё то, что делало жизнь обычной, привычной и человеческой? Он представил, как стекло разлетается на тысячи осколков, люди выбегают из лавки, кричат и зовут полицию, а он просто стоит и смотрит.       Его взгляд остановился на металлических рельсах. Они влекли. Мир вокруг давно уже стал походить на какой-то нелепый, отвратительный, пугающий сон, и конца этому бреду было не видно. А ведь можно так легко закончить все свои страдания: шагнуть под поезд и больше не чувствовать этой боли и разочарования. Посмотрев на расписание, он узнал, что сегодня поезд не приедет. Ближайший будет только завтра утром.       «Ну и ладно... Это будет больно?.. Какая разница? Сейчас всё равно хуже некуда. Всё потеряно. Все против меня... В этот раз я не испугаюсь».       Эрколе несколько секунд буравил рельсы взглядом, затем тряхнул головой и резко сорвался с места. Он ничего такого не сделает, пока не поставит всех тварей и горожан на место. Пока не докажет, что он — Эрколе Висконти — достоин уважения, а не насмешек. Пока не заставит их всех признать свою ошибку. Пока не восстановит справедливость. Свою справедливость.       Он пробежал немалое расстояние, всё дальше и дальше от домов, которые, словно расписные клыки, смыкались над ним плотными рядами. Устав от крутых подъёмов и спусков, отнимавших последние силы, он, тяжело дыша, остановился на одном из редких здесь галечных пляжей. Камни были округлыми и отполированными морем, но их мягкая форма не могла помочь успокоиться. Грудь ходила ходуном, перед глазами плавали тёмные пятна, в боку кололо, а сердце билось так часто, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди и покатится по камням.       Ему было тяжело дышать этим морским воздухом, насыщенным его ужасным поражением. Больше не раздавались насмешливые и ненавидящие голоса. Эрколе слышал шорох листвы, находившихся рядом кустов, травы и деревьев, но звучало и ещё кое-что. Кошмарный гул огромной водной массы отдавался в теле неприятной вибрацией, проникал в кости и заставлял зубы непроизвольно сжиматься. Это был рокочущий звук, напоминающий дыхание зверя. Эрколе с ненавистью посмотрел на море, лизавшее край суши, словно оно хотело поглотить всю землю. Оно уже это делало, отправив на сушу своих гадких порождений — этих тварей с хвостами, плавниками и чешуёй, которые пользовались расположением горожан, получали бесплатное джелато и улыбки, смеялись над ним и унижали его достоинство. Для этой стихии он был таким же ничтожным, как камешки, попираемые его собственными ногами. Какая же обманчивая эта сияющая гладь. Она предлагала что-то прекрасное и удивительное под собой, а на деле там только обжигающий холод, едкая соль, сильное давление, мерзкие чудовища и всепоглощающая тьма, в которой теряешься без следа. Растворяешься, как капля, и исчезаешь, будто тебя никогда не было и не должно было быть.       — Чёртово море! — выкрикнул он, сжимая кулаки.       Ногти впились в мягкие ладони и оставили следы в виде полумесяцев. Боль немного отрезвила и заставила сосредоточиться на физических ощущениях. Он судорожно схватился за влажные, взъерошенные волосы, пропуская сквозь пальцы пряди, липнувшие к вспотевшему лбу. Его бушующая ярость искала выход. Она призывала к решительным действиям и подстёгивала к мести, чтобы восстановить то, что он считал справедливостью.       «Если бы Тошнулия не помешала мне окунуть бродяжку в фонтан, всё было бы по-другому! Надо было кинуть в фонтан их троих!»       Подойдя к морю, он хотел швырнуть туда что-нибудь. В знак протеста против этой стихии, судьбы и всего мира, ополчившегося против него. Но он заметил движение у самой кромки воды. По поверхности, оставляя за собой едва заметный волнистый след, плыла змейка серо‑оливкового цвета с тёмными пятнышками, расположенными в шахматном порядке. Не заметив застывшего Эрколе, змейка выползла на гальку и стала практически незаметной. Её окраска идеально маскировала её среди камней.       Эрколе увидел рядом с собой небольшой камень, но достаточно большой и смертельный для маленького существа. Его поверхность была шершавой, с зазубренными краями. Он отличался от остальных идеальных гладких камней на этом пляже.       «Хотя бы от одной морской креатура я прямо сейчас и избавлюсь. Пусть хоть кто‑то почувствует мою силу, власть и превосходство!»       Медленно, с подрагивающими от предвкушения руками, он взял камень, осторожно приблизился к жертве, стараясь не издавать звуков, и занёс руки над головой. Галька слегка хрустнула под ногами, заставив змейку замереть холодным изваянием. Затем она приподняла переднюю часть тела, устремив свой взор прямо на юношу. Эрколе отразился в её круглых зрачках, окружённых светлой радужкой. Он увидел отражение человека с лицом, искажённым от гнева. Он сильнее сжал камень.       «...Я не какой‑то жалкий неудачник. Я не объект насмешек! Я не ничтожество! Я всегда был и буду победителем! Это моя судьба! Моё предназначение! Я рождён, чтобы господствовать, чтобы диктовать условия, а не подчиняться обстоятельствам! Я — Эрколе Висконти, и моё номе должны помнить, уважать и бояться!»       Мир исчез. Остался только он, камень и беззащитное существо. Сейчас было важно только одно: доказать себе, что он ещё чего‑то стоит, его сила не иллюзорна, и он способен заставить мир склониться перед его волей.       «Если бы я тогда проткнул их гарпуном во время гонки, то всё было бы иначе! Умрите!»       Его мышцы напряглись. Камень вот‑вот должен был сорваться вниз, чтобы навсегда стереть с лица земли это маленькое создание...       — Нет! — Злата, выпрыгнув из воды в брызгах и сверкающих каплях, стремительно бросилась вперёд.       Она сбила хулигана с ног и прижала его к земле. Не отпуская его, она обернулась и облегчённо выдохнула, увидев уплывающую по воде перепуганную змейку. Та, почувствовав опасность, шустро скрылась в глубине, оставив лёгкую рябь на поверхности. Злата на секунду задержала взгляд на том месте, где только что была змейка, и мысленно пожелала ей благополучно добраться до безопасного укрытия. Затем посмотрела на не менее перепуганного схваченного юношу. Она держала его несильно, но ему казалось, что она специально придавливает его, чтобы причинить боль от колющей спину гальки. Он не сразу смог выговорить:       — С-слезь с меня! Никто не смеет хватать меня и нависать надо мной! Это я выше остальных! Я — Эрколе Висконти, и моё номе знают все в этом городе! Все должны меня уважать!       — Ох, что же ты сегодня вытворяешь? Или ты всегда такой? Удивительно, что тебя так долго терпели. Ведёшь себя как бамбино. Разве это достойно того, кто выше всех остальных? В твоих вызывающих поступках нет ни силы, ни мудрости.       — Почему ты вообще здесь оказалась?! Ты преследуешь меня?! Я всем расскажу!       — Нет, я учуяла тебя и змею. Я подумала, что...       Эрколе рассмеялся неприятным смехом:       — Ха! Учуяла?! Ха-ха! Ты действительно обычное анимале, умеющее имитировать людей и нашу речь! Прибежала спасать свою сорэ́лла? Или это твоя мамми́на? Вы очень похожи, прямо одинаковые хвосты и морды! Ви́пере!       — Это был водяной уж. Они не ядовиты и не опасны для людей. Зачем ты пытался его убить?       — Потому что это мерзкая серпэнте, как и ты! Я имею полное право делать с ней всё, что захочу! Я человек, и я сильнее этой креатура!       — ...Випера здесь только ты. Так и брызжешь своим ядом. Он отравляет твой разум и душу.       — Ой-ой, какие пафосные речи от обыкновенного монстра.       — Ты правда не понимаешь, что чуть не оборвал жизнь живому существу без малейшей на то причины? Не ради еды или защиты, а чтобы потешить своё эго. Ты хотел ощутить себя сильным за счёт слабого. Это низко.       Он закатил глаза.       — Для такой дылды, как ты, всё низко. Избавь меня от своих нравоучений, сквамоза. Слезь с меня и убирайся обратно на глубину, на самое дно, где тебе и место!       — Тебе надо перестать быть таким. Ты не видишь, как к тебе все относятся? Остановись. Или хочешь, чтобы тебя окончательно возненавидели?       — Ко мне все отлично относились до появления таких, как ты!       — Вовсе нет. Ты до этого мучил бамбини, они боялись тебя, и ты раздражал взрослых своими выходками. Тебя никто и никогда не любил по‑настоящему. Все просто терпели тебя — из вежливости, жалости или страха.       — Не смей так говорить! Ты ничего не понимаешь!       — Я-то как раз всё понимаю, в отличие от тебя. Если хочешь, чтобы к тебе хорошо относились, надо и к другим относиться так же, а то, как ты ведёшь себя, и то, что ты делаешь, — это отвратительно. Конечно, к тебе плохо относятся. Обижать слабых... это же просто ничтожно и позорно. Ты хоть понимаешь, сколько всего плохого сделал? Ты хоть раз задумывался, что ты делаешь и к чему тебя это приведёт? Эрколе, сделай это хотя бы сейчас, пока не...       — Ах, маммина недовольна моим плохим поведением, какой ужас! — Он в притворном ужасе приложил руку ко лбу, потом нагло ухмыльнулся. — И что же ты сделаешь, а? Лишишь меня карманных сольди и сладкого? Запретишь гулять? В угол поставишь или отшлёпаешь?       Злата задумчиво смотрела на его нахальную физиономию. Она неожиданно улыбнулась. В этой улыбке не было злости, но было что‑то такое, от чего у Эрколе по спине пробежал холодок.       — Почему нет? Меня вполне устраивает последнее. Неплохая идея, грацие, что подсказал. Переворачивайся, и приступим.       Улыбка на его лице немного погасла, а взгляд стал растерянным.       — К чему приступим?       — К порке, разумеется. — Она вновь стала серьёзной. — Совершающий много зла получит в ответ большее зло. Кажется, придётся заняться твоим воспитанием всерьёз, рагаццо сту́пидо. Если бы здесь был мой дед, он бы задал тебе, но я и сама справлюсь. Ремня, к сожалению, нет, правда, можно было бы воспользоваться ивовыми прутиками, но за ними долго идти. Так что придётся сделать это моей граблей или змеиным хвостом. Что предпочитаешь?       Его прежняя бравада исчезла без следа, уступив место панике. После секундного замешательства Эрколе завопил во весь голос, забыв о своей гордости и важности:       — Па́цца! Ла́шами анда́ре!       — Ого. У тебя может быть настолько высокий голос? Думаю, ты побил рекорд по визгу.       — А-а-а! Безумный монстр! На помощь!       — Ты только что побил свой же рекорд. Кого зовёшь на помощь? Не тех ли людей, которым сегодня джура́то венде́тта и в которых швырялся вещами? Не говоря уже о том, что делал до этого. Ты думаешь, они побегут тебя спасать?       — Свирепый монстр нападает на меня! — продолжал кричать Эрколе, извиваясь под ней, но Злата держала крепко.       — Хватит метаться, как лосось на нересте. Твой крик и так долетел до города, но всем плевать. Так бывает, когда плохо обращаешься с окружающими. Никто не будет спасать того, кто сам никому никогда не помог и только причинял всем боль. Люди запоминают не громкие слова о величии, а поступки, и твои поступки говорят сами за себя, и не в твою пользу.       — Аю́то! Аюта́теми!       — ...Подожду, пока до тебя не дойдёт, что никто не придёт к тебе на помощь. Потому что ты выбрал для себя этот путь. Ты мог бы быть другим — добрым, справедливым и уважающим других. Но ты выбрал путь обидчика, и вот результат.       Он продолжил верещать, и спустя какое‑то время, когда Злата уже думала, что оглохнет от его воплей, он затих. Грудь его вздымалась и опускалась, руки безвольно опустились, а в глазах появилась не только злость, но и растерянность, даже страх. Эрколе завертел головой, не веря, что никто не услышал его крики и никто не спешит на помощь. Он вглядывался в очертания домов на горизонте, в тени деревьев, ожидая, что появится кто‑то, но вокруг была только тишина, нарушаемая лишь шумом волн.       — Устал? Боже, я даже не начала ещё бить, а ты так разорался, будто я тебя режу. — Он попытался вырваться, но никак не мог столкнуть её. — Ого, какой силач. Забавно, что твоё номе — это итальянский вариант номе Геркулес. Герой и победитель чудовищ. М-да, оно и видно. Хотя у тебя есть черты Геркулеса. Такой же горделивый, эгоистичный, инфантильный и легко выходишь из себя.       — Баста! Отстань от меня! — прохрипел Эрколе.       — Вот и просящие нотки пошли.       — Нет! Я никогда не прошу! Я требую!.. Кхе-кхе, — он закашлялся.       — Требовательный ты мой.       — Чего ты хочешь? Сольди? Я дам их тебе, нищенка.       — Нет. Я только хочу, чтобы ты перестал безобразно себя вести. Я уже могу перейти к воспитательному процессу? Воспользуюсь своей лапищей.       — ...Ты же это несерьёзно?       — Более чем серьёзно.        «Почему со мной такое происходит?! Почему эта креатура не может отстать от меня?!»       — Ти о́дио!       — Ты многих ненавидишь. Постараюсь это как-нибудь пережить.       — У тебя нет более важных дел, чем издеваться надо мной, монстр?!       — У тебя нет более важных дел, чем издеваться над детьми и изводить всех, человек? Ты тратил время на то, чтобы унижать других, а я трачу его на то, чтобы показать тебе, что так делать нельзя. Может, это и не самое важное дело во вселенной, но для тебя, похоже, оно сейчас самое нужное.       — Кем ты себя возомнила?! Ты не имеешь никакого права! У тебя вообще никаких прав нет, как и у всех анимале! Иди погоняйся за пеше или своим хвостом и оставь меня! Иначе ты почувствуешь мой гнев, и я отомщу тебе, креатура!       Схватив гальку, он швырнул её. Злата не вздрогнула, только закрыла глаза, когда камешки ударились о неё. Потом Злата так на него посмотрела, что Эрколе пробрал холод.       — Ты не умеешь вовремя остановиться. — Она быстрым движением перевернула юношу и схватила его руки за спиной. — Лучше хвостом, так будет больнее.       Эрколе задёргался.       — Нет-нет-нет! Нон фа́рло!       — Как быстро ты переходишь от угроз к мольбе. Не бери такие высокие ноты, я же так оглохну, пока буду...       — Лашами андаре!       Злата сильно ударила хвостом. Не по нему, а по гальке у его головы. Эрколе вздрогнул и вскрикнул, сжавшись.       — Сказала же, хватит орать. — Он наконец затих, и она продолжила: — Ты постоянно издеваешься над всеми, делаешь больно, бросаешься угрозами и оскорблениями, но считаешь, что не заслуживаешь подобного отношения к себе? Симоне рассказал, как ты мучил его, таская за уши. Я наслушалась историй от бамбини. Все истории ужасны.       — ...Они любят всё преувеличивать. Не было ничего настолько ужасного. Просто шутки и игры.       — Ты постоянно делал им больно. Выбирал тех, кто слабее и не мог дать тебе отпор.       — Ты считаешь себя мстительницей?! Тебе просто нравится издеваться над другими! Не строй из себя святошу!       — Это не вендетта, и я не получаю от этого удовольствия. Я хочу, чтобы твои мозги встали на место, и ты наконец понял, что твои действия имеют последствия. Постарайся не орать и расслабить тело. Будет недолго, но достаточно, чтобы ты запомнил.       Эрколе заметил, что её хвост медленно поднялся вверх, изгибаясь дугой над его спиной.       — Н-не делай этого! Остановись! — в его голосе зазвучали панические нотки.       — Когда они умоляли тебя остановиться, что ты делал? Ты смеялся, продолжал и получал удовольствие от их страха. Разве нет?       — Н-но... твой хвост прямо как кнут, будет же очень больно.       — В этом суть.       — ...Я не выдержу.       — Ты настолько нежный? Тогда тем более усвоишь урок. Боль запомнится надолго.       Он в последний раз дёрнулся и осмотрелся по сторонам, ища помощи, но рядом никого. Никто не пришёл к нему. Ни один прохожий не появился на тропинке. Ни один взрослый не откликнулся на его отчаянные крики. Эрколе сжался, издав обречённый, мученический вздох, содержащий в себе ни много ни мало всю боль этого ужасного мира:       — Так нечестно.       — Нечестно? Си, жизнь часто бывает нечестной. Но ты сам сделал её такой для других, и это вернулось к тебе бумерангом. Ты понимаешь, как много народу сейчас хотело бы быть на моём месте и устроить тебе хорошую взбучку? По крайней мере, я не увлекусь этим и сумею остановиться вовремя. Так что радуйся, что это сделаю именно я, а не кто-то другой, кто захочет тебе просто отомстить и насладиться твоей болью, а не воспитать.       — ...Всё равно нечестно, — почти беззвучно произнёс он, и в его глазах заблестели непролитые слёзы.       Злата почувствовала, как его напряжённое тело забила дрожь.       — Боже... Эрколе, какой же ты кода́рдо. — Она смотрела на него несколько секунд, потом расслабила хвост и простонала: — О-о-ох, так и быть. Попроси вежливо, и я подумаю над тем, чтобы отпустить тебя... Ну?.. Теперь ты молчишь?.. Вот как гадости городить, так тебя не остановишь, а как попросить о чём‑то — сразу язык проглотил. Просто попроси вежливо тебя отпустить... Боль или вежливость — это несложный выбор... Последний шанс, Эрколе, или тебе влетит... Я серьёзно, ты у меня как минимум неделю сидеть не сможешь. Тебя устраивает подобная перспектива?       — ...П... П-пер фаворе.       — Я не расслышала. Повтори.       — ...Пер фаворе.       — Ты постоянно называешь меня монстром и тому подобным, — продолжила Злата, слегка покачивая хвостом в воздухе. — Мог бы для разнообразия назвать меня «ихтиандром» — в переводе с греческого означающим «рыбочеловек», но сомневаюсь, что ты читал книгу Беляева «Человек-амфибия». Так что было бы неплохо, если бы ты просто назвал меня по номе. — Она сделала паузу, ожидая ответа. — ...Ты же помнишь, как меня зовут?       — ...Си.       — И как же?       — ...Зо... Э... Зе...       — Зоэзе. Ты уверен?       — Ладно, я не помню! — резко вскинулся он, и в этом возгласе промелькнула прежняя строптивость. — Я не обязан запоминать ничьих номи!       — Я вот твоё номе сразу запомнила, Эрколе... Ми киамо Злата. Повтори.       Он передразнил, нарочито небрежно и с насмешкой:       — «Ми киамо Злата». — Её хвост угрожающе замахнулся в воздухе, и Эрколе поспешно добавил: — Аспэ́тта-аспэ́тта! Я всего лишь пошутил! Я пошутил!       — Ты и нескольких секунд не способен продержаться. Хотя бы один удар тебе не повредит.       — П-повредит! Ну правда, я просто пошутил.       — ...Назови моё номе. Нормально.       — Злата, — наконец произнёс он ровным голосом, без тени иронии.       — Теперь с волшебным словом на букву «п». Эрколе, не вздыхай так, будто сейчас откинешься. Последнее усилие, и я отстану от тебя.       — ...Злата, лашами андаре, пер фаворе, — попросил он почти смиренно.       — Наконец-то. Как же долго от тебя пришлось добиваться обычной вежливости. — Не услышав очередной дерзости, она удовлетворённо кивнула и отпустила его. — Постарайся больше не хулиганить, а то получишь. И не думай, что я шучу.       Эрколе мигом отбежал от неё на приличное расстояние, остановился, обернулся и крикнул, стараясь вложить в голос как можно больше презрения:       — Пацца! Злацца! Ненормальная даже для сквамози!       Злата тяжело вздохнула, призывая всё своё терпение. Она прикрыла глаза и сжала пальцами переносицу, считая до пяти, а потом сказала:       — И нескольких секунд не прошло. Соно пацца, си. Вай ви́а и не доводи меня до греха.       — Ты не можешь прогонять меня из моего города! И никто не может мне приказывать! — Он важно упёр руки в бока и вздёрнул подбородок, стараясь выглядеть внушительно. — Я сам решу, когда уйду!       Её это даже умилило.       «Какой же глупый ребёнок, несмотря на возраст».       Он стоял, переминаясь с ноги на ногу. Она с интересом наблюдала за ним. Эрколе нервно сглотнул, раздумывая, как бы ему достойно удалиться, не потеряв лица окончательно. Через несколько секунд она спросила:       — Никак не можешь расстаться со мной? Понравилось совместное времяпрепровождение?       — Вот ещё! Считаешь себя самой умной?! Тебе повезло, что я разочаровался в нашей полиции! Только поэтому не пойду писать заявление о нападении сумасшедшего чудовища-садиста на бедного беззащитного человека!       — Раз я такой садист, то, может, продолжим то, на чём остановились?       Её хвост слегка завилял в предвкушении. Эрколе, не ответив, сделал пару шагов назад. Злата тихо хихикнула.       «Дурачок. Думает, что я могу это сделать... Ну, может, только один небольшой удар, но не более того».       Он стоял и надеялся, что она уйдёт первой. Она не собиралась уходить. Злата видела, как он начинает нервничать в непривычной для себя обстановке. Было интересно видеть его таким. Она вспомнила одну относительно недавнюю песню Элвиса Пресли и тихо начала напевать её, слегка покачивая головой в такт:       — Ты не кто иной, как гончий пёс,       Плачешь всё время.       Ты не кто иной, как гончий пёс,       Плачешь всё время.       Что ж, ты и кролика не поймал,       И ты не друг мне.              Когда они сказали, что ты первоклассный,       Что ж, это была просто ложь.       Когда они сказали, что ты первоклассный,       Что ж, это была просто ложь.       Что ж, ты и кролика не поймал,       И ты не друг мне.              Эрколе раздражённо сказал:       — Хмф, не знаю, что меня удивляет больше: то, что морской дикарь знает музыку, или то, что до вас, в вашу закрытую страну за железным занавесом что-то доходит из развитой цивилизации?       Злата улыбнулась и с сарказмом сказала:       — А ты разве не знал, что рок-н-ролл изобрели русские коммунисты, чтобы уничтожить американские ценности? Было бы странно, если бы я не слышала такую музыку.       — Ладно, не придуривайся. Ты наверняка украла у кого-то пластинку. Монстры любят таскать чужие вещи.       — Нет. Я вполне честно купила её на чёрном рынке в Ленинграде. — У Эрколе после этих слов вырвался смешок, но он быстро сделал вид, что закашлялся, прикрыв рот рукой. — Я купила необычную пластинку. У нас песни Элвиса и многие другие иностранные песни записывают на рентгеновских снимках. Это называется «музыка на костях». Но сейчас начинают появляться доступные магнитофоны, и скоро кустарная грамзапись уйдёт в закат.       — ...Это не самая свежая песня.       — Я знаю, но ты заставил меня вспомнить именно эту. Знаешь, о чём она?       Он вспомнил, как увлекался рок-н-роллом, проводил время с Чиччо и Гуидо, учил их танцевать и обсуждал с ними песни Элвиса. Было вполне неплохо. Почему нельзя вернуть то время?       — Баста. Я всё равно не собираюсь уходить первым. Первой уйдёшь ты.       — Эта песня о женщине, которая выгоняет своего эгоистичного мужчину. И сначала песня не походила на рок-н-ролл, а была исполнена от лица женщины в блюзовой манере. «Гончего пса» написали евреи для темнокожей певицы Большой Мамы, а публике в итоге больше всего зашёл вариант в исполнении белого мужчины с, насколько я знаю, немного изменённым, более простым текстом. Но на деле, знаешь, глубокий смысл, задуманный автором изначально, не важен, когда песня начинает владеть людьми. Каждый сам придумает ей свой смысл, и для каждого он будет единственным истинным. А ты как думаешь? У тебя наверняка есть какие-нибудь мысли по этому поводу. Ты похож на фаната Элвиса.       Похож. Конечно, похож. Он был им.       Эрколе не понимал её. Не понимал, чего она хотела добиться и какие преследовала цели. Зачем ей с ним разговаривать? Ведь с ним никто не хочет разговаривать, а она, тем более, только что угрожала ему незавидной участью.       — Молчи, просто молчи. Я не хочу с тобой разговаривать.       Злата слегка склонила голову, внимательно глядя ему в глаза. Он пытался не отводить взгляд, но всё же сделал это и тут же притворился, что заметил какую-то грязь на своей одежде. Он тщательно протёр чистый участок ткани и вздрогнул, услышав посерьёзневший голос.       — При переломе некоторые используют только обезболивающее, но оно не лечит. Это лишь временная иллюзия того, что ситуация стала лучше. Кость срастается неправильно, и наступает момент, когда приходится столкнуться с проблемой лицом к лицу. Больше не получается делать вид, что всё в порядке. Единственным выходом становится снова сломать неправильно сросшуюся кость и правильно её срастить, но самостоятельно с этим может быть сложно справиться. — Она заметила, как он сжал пальцы и стиснул зубы. — Болезнь, созданная силой мысли, может быть исцелена другой мыслью. С этим можно бороться, и можно победить, тогда станет легче.       — Я не болен и не позволю себя сломать! Единственные, кого я должен победить, — это монстры! Прекрати строить из себя чёртова психолога, сквамоза! Ты ничего обо мне не знаешь!       — Неужели? Тогда поправь меня, если я ошибаюсь. Весь твой образ жизни — это затянувшееся детство в оболочке псевдозрелости. Ты носишь модную одежду, делаешь себе укладку, вызывающе себя ведёшь, разъезжаешь на «Веспе» под громкую музыку и требуешь, чтобы тебя уважали и тебе прислуживали. Всё это игра в важного человека, а не подлинная взрослость. Взросление требует эмоциональной зрелости, ответственности и умения выстраивать здоровые отношения, чего ты не умеешь делать и чего панически боишься. Ты застрял на границе детского и взрослого миров, защищая свои детские символы власти, и при этом пытаешься имитировать взрослого мужчину с помощью усиков. Ты держишься за гонку, за свой статус местного чемпиона, за возможность командовать младшими, потому что это позволяет тебе избегать тех серьёзных вызовов, которые предъявит тебе настоящий взрослый мир, а сейчас ты бесишься больше обычного, потому что тебя скинули с твоего пьедестала. Твоя детская иллюзия, которую ты так долго оберегал, разрушена. Твоя несостоятельность и твоё одиночество обнажены перед всеми, и ты ничего не можешь с этим сделать. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что твоё поведение — это картина трагикомического подросткового кризиса, и агрессия служит защитным фасадом, что скрывает страх перед будущим. Уж извини за пафосные речи от обыкновенного монстра.       — ...Я решил, что ухожу прямо сейчас! Это моё решение! Я могу приходить и уходить из Портороссо, когда мне вздумается! Потому что это мой город! Не твой и ничей больше!       Злата устало сказала:       — Как скажешь. — Она помахала ему рукой. — Счастливо, Эрколе.       Он, раздражённо шикнув, ушёл прочь.       «Совсем не умеет нормально общаться... Или отвык».       Злата вернулась в свой домик, где поведала обо всём произошедшем камню. — Ох, Зубастик, что за день. Хорошо, что Эрколе никому не смог навредить... Эх, а ведь мог бы вести себя нормально и спокойно жить со всеми в мире... Надеюсь, завтра всё будет спокойнее.