Не по лекалам

Ночь опустилась на дом Чимина тихо и плотно, как шторы из тяжёлого шёлка. За окнами давно стихли шаги прислуги, погасли огни в гостиной и только в кабинете на втором этаже всё ещё горел приглушённый свет лампы. Чимин сидел на кровати, одетый в домашнее — мягкие серые брюки и растянутую футболку, которую он носил ещё с университетских времён. Он поджал под себя ноги, обхватил колени руками и смотрел на телефон. Экран то гас, то снова загорался от прикосновения пальца — Чимин машинально включал его, проверяя чат, хотя звук уведомлений был включён на полную громкость. Прошёл час с тех пор, как он отправил то самое сообщение. Одно слово. «Приходи». Ответа не было. За этот час он успел передумать всё: что Чонгук не получил сообщения...что получил, но не захотел отвечать. Потом, что он, наверное, сидит сейчас где-то, читает это «приходи» и думает: «Какой же жалкий этот Чимин. Сначала сбежал с собственных съёмок, потом три дня молчал, а теперь зовёт к себе посреди ночи». Он успел встать, подойти к двери, прислушаться к тишине дома — ни звука, только холодильник гудит внизу да где-то тикают часы. Успел вернуться обратно. Успел разозлиться на себя за эту дурацкую надежду, которая опять проросла, как сорняк сквозь асфальт. — Дурак, — прошептал он в пустоту. — Зачем я написал... Зачем я вообще... Он не закончил. Потому что в окно что-то стукнуло. Сначала тихо, почти неразличимо, будто ветка качнулась от ветра. Чимин замер. Потом стук повторился громче, настойчивее. Камешек ударился о стекло и отскочил. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Чимин медленно, словно во сне, поднялся с кровати и подошёл к окну. Кабинет находился на втором этаже, но прямо под окном рос старый раскидистый дуб — он помнил его с тех пор, как купил этот дом. Толстые ветви тянулись почти к самому стеклу и сейчас на одной из них, вцепившись одной рукой в оконную раму. Чимин отдёрнул штору. За стеклом, в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь мокрую листву, был Чонгук. Взъерошенный, мокрый от снова начавшегося дождя, с прилипшей ко лбу чёлкой и царапиной на щеке, видимо, задел ветку, пока лез. Они встретились взглядами. Чонгук улыбнулся — виновато, радостно, безумно и одними губами произнёс: «Открой». — Ты с ума сошёл! — выдохнул Чимин, распахивая створки. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий дождём, мокрой корой. Чонгук, не теряя времени, перекинул ногу через подоконник и буквально ввалился внутрь неловко, почти кубарем. Споткнулся о край ковра, проехался коленом по полу и рухнул, больно ударившись локтем о ножку стула. — Чёрт, — прошипел он, поднимаясь и отряхивая мокрые джинсы. — Надо было гимнастикой в детстве заниматься. — Ты... ты... — Чимин стоял над ним, не в силах подобрать слова. — Ты с ума сошёл! Второй этаж! Дуб! Дождь! Ты мог сорваться! — Но не сорвался же. — Чонгук наконец выпрямился, потирая ушибленный локоть. Его глаза блестели в полутьме. — Ты написал «приходи». Я пришёл. — Я написал час назад! — голос Чимина сорвался на что-то среднее между смехом и всхлипом. — Я ждал тебя днём, Чонгук! Днём! Когда нормальные люди входят через дверь! А не через окно второго этажа посреди ночи! — Меня не пускают через дверь, забыл? Охрана. Сона-щи. Твоё «плохое самочувствие». — Чонгук шагнул ближе. — А я не мог ждать до утра. Я три дня ждал...Знаешь, что такое три дня, когда ты не отвечаешь на сообщения? Чимин молчал. — Это слишком долго, — тихо закончил Чонгук. — Я больше не мог... Он стоял посреди комнаты мокрый, с прилипшей к щеке прядью, в перепачканных джинсах, с новой царапиной поперёк скулы и смотрел на Чимина. Не с упрёком или жалостью, а с чем-то таким, от чего у Чимина перехватило дыхание. — Ты псих, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Настоящий псих... — Возможно. — Чонгук сделал ещё один шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. — Но я здесь и я никуда не уйду, пока ты меня не выслушаешь. Ну, или, не выгонишь, но даже если выгонишь, я, наверное, опять залезу через окно. У меня неплохо получается. Чимин смотрел на него — на этого нелепого, невозможного, прекрасного человека, который только что рисковал жизнью на скользком дубе, чтобы его увидеть. На человека, который три дня писал ему сообщения в пустоту. Который пришёл к дверям и был отвергнут. И который всё равно не сдался. — Я слушаю, — сказал он тихо. Они сидели на краю кровати, почти касаясь плечами. Чонгук скинул мокрую кофту и остался в футболке — простой, белой, которая прилипла к его плечам, потому что он тоже успел промокнуть, пока сидел на ветке. В комнате горела только лампа на рабочем столе и её свет делал тени на лице Чонгука мягкими, почти невесомыми. За окном дождь усилился и теперь барабанил по стеклу часто-часто, как нетерпеливые пальцы. — Я слушал твои голосовые, — признался Чимин, глядя в пол. — Все... — Я догадался, — ответил Чонгук. — Когда ты не отвечал, я думал может, ты просто не слушаешь. Может, удалил, не открывая. Но потом почувствовал...что просто не отвечаешь. — Почему ты не перестал? — Чимин поднял на него глаза. — Три дня сообщений в никуда. Зачем? Почему ты просто не сдался? — А ты бы сдался? Вопрос повис в воздухе. Чимин отвёл взгляд. Он знал ответ. Он бы не сдался. Он тоже не умел сдаваться — даже когда всё внутри кричало «хватит». — Расскажи мне, — попросил Чонгук. Его ладонь легла поверх руки Чимина, сжала пальцы. — Что случилось? Почему ты ушёл? Почему не отвечал? Чимин долго молчал. Он смотрел на их переплетённые пальцы — тонкие, бледные, дизайнерские и чуть более грубые, фотографические, с въевшейся под ноготь краской. Рука Чонгука была тёплой и от этого простого тепла хотелось плакать. — Я испугался, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, но он заставил себя продолжать. — Когда я увидел Минхо и как он смотрел на тебя... Как трогал тебя, но ты не отстранился. Я вдруг понял, что ты...не мой. Что у тебя есть прошлое. Есть люди, которые знают тебя дольше и, может быть, лучше. Есть кто-то, кто когда-то... кто был с тобой, а я...просто работа. Просто дизайнер, который нанял тебя для кампейна... — Чимин... — Подожди. — останавил его. — Дай я договорю, иначе не смогу. — Он глубоко вздохнул, собирая слова, которые копились три дня. — Я давно ничего не чувствовал. Вообще ничего. Пустота. Месяцы пустоты. Я просыпался и не понимал, зачем. Я рисовал и линии умирали на бумаге. Я думал, что всё кончено. Что я больше не творец. Что я вообще больше не человек, а просто функция. Дизайнер...бренд...имя. Он замолчал. Чонгук ждал. — И вдруг появляешься ты. Нелепый. Смешной. С дурацкими утками и остывшим кофе. С болтающейся пуговицей. Ты говоришь мне про швы на шёлке, про облака, про «сделай один стежок». И я вдруг начинаю дышать. Рисовать. Улыбаться. Я смотрю на тебя и пустота отступает. Понимаешь? Ты выгоняешь её просто тем, что ты есть. Он перевёл дыхание. В горле стоял ком. — И это так страшно, Чонгук. Так страшно зависеть от кого-то. Потому что если ты уйдёшь... если ты решишь, что это всё было просто проектом... я снова стану пустым. Я не выдержу этого во второй раз. Я едва выдержал первый. В комнате стало тихо. Только дождь стучал по стеклу, только где-то внизу мерно гудел холодильник. Чонгук молчал, а потом вдруг притянул его к себе неловко, сильно, почти грубо и обнял. Одной рукой за плечи, другой за затылок. Прижал к своей груди, туда, где билось сердце быстро, неровно, как у пойманной птицы. — Послушай меня, — сказал он в макушку Чимина. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я расскажу тебе про Минхо. Всё, что ты хочешь знать. Мы встречались два года. Я думал, это навсегда, а потом он уехал в Париж на Неделю моды и переспал там с каким-то дизайнером. Итальянцем, кажется...или французом...я не запоминал. Он сказал, что это была «случайность». Что «так бывает». Что «это ничего не значит». Но для меня значило. Для меня это значило всё. Чонгук говорил спокойно, но Чимин чувствовал, как напряглись его плечи. — Я ушёл в тот же день. Собрал вещи и ушёл. И с тех пор я не был ни с кем. Не потому что всё ещё люблю его — нет. Я давно ничего к нему не чувствую. Просто не встречал никого, ради кого захотелось бы снова рискнуть. — Он помолчал. — До тебя. Чимин поднял голову и их глаза встретились. — Ты не лишний, Чимин. Ты не пустое место и не просто работа. Ты первый человек за очень долгое время, с которым я могу быть собой. Не фотографом. Не бывшим. Не «подающим надежды». Просто собой. Ты смотришь на меня и я чувствую, что существую. Понимаешь? Я существую, потому что ты на меня смотришь. Чимин всхлипнул совсем тихо, но плечи его дрогнули. — Я думал, это всё только проект, — прошептал он. — Я думал, ты просто жалеешь меня. Что я сломленный, уставший, потухший... — Ты не потухший. — Чонгук провёл ладонью по его волосам, мягко, успокаивающе. — Ты просто замер, а я тебя отогрел. Чуть-чуть. Я просто сидел рядом. — И лазил через окна. — И лазил через окна, — согласился Чонгук с улыбкой. — Но это потому, что ты стоил того. Чимин закрыл глаза. Слова Чонгука обволакивали его, как тёплая вода, проникали в те пустоты, которые он считал безнадёжно мёртвыми. Он чувствовал, как внутри что-то оттаивает — не быстро, не вдруг, но неумолимо. Как лёд, который наконец тронулся с места после долгой зимы. — Останься, — прошептал он. — Сегодня...сейчас...пожалуйста. — Я и не планировал уходить через окно обратно. Там ветка скользкая, а я уже один раз чуть не упал. Они оба тихо рассмеялись. Смех стих и в комнате снова стало тихо, но это была другая тишина — не та, что давила на плечи и заставляла сжиматься сердце. Эта тишина была мягкой, как старое покрывало. В ней можно было дышать. Чонгук всё ещё держал Чимина за руку. Его большой палец вырисовывал круги на тыльной стороне ладони медленно, почти рассеянно, как будто он сам не замечал этого жеста. — Ты, наверное, замёрз, — сказал вдруг Чимин, покосившись на всё ещё влажную футболку Чонгука. — Ты мокрый. — Есть немного, но я привык. Я вообще часто мокну...работа такая. Птицы, дожди, закаты под ливнем. — Это не работа. Это образ жизни. — Ну да. Образ жизни. — Чонгук улыбнулся. — Но если честно, я бы не отказался от пледа. Или от чего-нибудь тёплого. Чимин поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда плед — большой, вязаный, серый, как те самые облака. Он протянул его Чонгуку и их пальцы снова соприкоснулись. — Садись, — сказал Чимин. — На кровать. Там теплее... Они забрались на кровать, укрылись пледом и легли рядом: сначала на спине, глядя в потолок. Чимин чувствовал тепло чужого тела так близко, что кружилась голова. Чонгук лежал неподвижно, но его присутствие заполняло комнату запахом дождя, кофе, чего-то ещё, неуловимого и очень личного. — Можно тебя обнять? — спросил Чонгук шёпотом, как будто громкий голос мог разрушить этот хрупкий момент. — Да, — выдохнул Чимин. Чонгук повернулся на бок и медленно, словно давая возможность отступить, обвил рукой талию Чимина. Притянул его ближе, так, что между телами не осталось зазора. Чимин чувствовал тепло чужого тела сквозь тонкую ткань футболки. Чувствовал, как бьётся сердце Чонгука или это его собственное гремело в ушах? — У тебя очень громкое сердце, — прошептал Чонгук. — Это не моё. Это твоё. — Может, оба... Они лежали в тишине. Чонгук гладил его спину медленно, успокаивающе, ведя ладонью от лопаток к пояснице. Чимин прикрыл глаза. Это было почти невыносимо — столько нежности сразу после стольких дней пустоты, но он не хотел, чтобы это прекращалось. Чонгук, казалось, почувствовал его состояние. Его ладонь, лежавшая на спине Чимина, двинулась вверх по позвоночнику, позвонок за позвонком, к шее. Пальцы коснулись загривка, погладили короткие волоски у основания черепа. Чимин вздрогнул не от холода, а от того, каким острым, пронзительным оказалось это прикосновение. Слишком давно его никто так не трогал. Слишком давно он не позволял. — Не бойся, — шепнул Чонгук. — Ничего не бойся. Его губы коснулись лба Чимина. Легко, почти невесомо. Задержались на секунду и двинулись дальше — переносица, веки (Чимин послушно закрыл глаза), скулы. Он покрывал его лицо поцелуями, как будто рисовал карту, запоминал каждую линию, каждую тень. — Я хотел это сделать ещё тогда, — прошептал он. — В примерочной. Когда мы стояли так близко... — Я тоже, — признался Чимин, не открывая глаз. — Но мне было страшно. — А сейчас? — Сейчас меньше... Губы Чонгука нашли уголок его рта, задержались там и наконец накрыли его губы. Поцелуй был медленным, изучающим. Чимин выдохнул в него длинно, прерывисто, как после долгого бега. И ответил неумело, робко, но...ответил. Они целовались долго, не спеша. Чонгук целовал его так, будто у них было всё время мира. Его ладонь теперь лежала на щеке Чимина, удерживая его лицо нежно, но настойчиво. Вторая рука всё ещё гладила спину, но теперь ниже и смелее. Пальцы прочерчивали дорожки вдоль позвоночника, спускаясь к пояснице, задерживаясь на кромке домашних брюк. Чимин чувствовал, как внутри нарастает жар. Забытое, почти похороненное желание поднималось откуда-то из глубины, разливалось по телу горячей волной. Он сам потянулся к Чонгуку — провёл ладонями по его плечам, по шее, зарылся пальцами в всё ещё влажные волосы на затылке. Они отстранились на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Глаза Чонгука в полутьме казались чёрными, бездонными. Зрачки расширились так, что почти не осталось радужки. — Чимин-а, — позвал он и от этого интимного, личного обращения у Чимина перехватило дыхание. — Можно мне?.. Он не договорил, но его рука, замершая на талии Чимина, чуть сжалась — вопрос был понятен без слов. — Да, — выдохнул Чимин. — Всё, что хочешь. Всё... И Чонгук, всё ещё глядя ему в глаза, медленно повёл ладонь ниже. Пальцы скользнули под резинку домашних брюк, под ткань белья — невесомо, дразняще. Чимин закусил губу и прикрыл глаза, но Чонгук тут же шепнул: — Смотри на меня...пожалуйста. Я хочу видеть твои глаза... Чимин послушался. Это было трудно — удерживать зрительный контакт, когда по телу разливалось такое, но он держал. Смотрел в тёмные, бездонные глаза Чонгука, пока тот высвобождал его из ткани. Чонгук на секунду опустил взгляд — туда, вниз, — и его дыхание сбилось. — Ты красивый, — прошептал он. — Я знал, что ты красивый, но не настолько. Чимин хотел ответить что-то, но слова растворились на языке, потому что Чонгук наконец прикоснулся к нему. Сначала подушечки пальцев: лёгкие, почти щекотные. Они прошлись по всей длине, изучая и пробуя. Чимин вздрогнул всем телом и судорожно вцепился в плечо Чонгука. Тот тихо усмехнулся, но не насмешливо, а с каким-то благоговейным удивлением. — Тише, — прошептал он, наклоняясь к его уху. Его дыхание обжигало шею, от него пахло кофе и ночным дождём. — Я здесь. Я держу тебя. Его пальцы сомкнулись вокруг члена не сильно, но достаточно, чтобы Чимин тихо застонал. Ладонь была тёплой, чуть шершавой от работы с камерой. Чонгук начал двигать рукой: медленно, плавно, с каждым движением чуть ускоряясь. Он не торопился, не срывался в грубость — он словно дирижировал телом Чимина, читая его реакции: вот здесь дыхание сбилось, значит, продолжим; вот здесь пальцы сильнее сжали плечо — хорошо, ещё. Его большой палец кружил по головке, размазывая выступившую смазку, делая движения более скользкими. Чимин вцепился в его футболку обеими руками и задышал часто, неровно. Комната наполнилась звуками: шорох ткани, влажные движения, сбитое дыхание двух людей. — Хорошо? — спросил Чонгук и в его голосе слышалась нежность пополам с чем-то почти благоговейным. — Да... да... не останавливайся... Чонгук не остановился. Он продолжал ласкать его, то ускоряя темп, то почти замирая, растягивая удовольствие до предела, а потом снова наращивая ритм. Он целовал его шею, ключицу, мочку уха. Шептал какую-то ерунду, от которой у Чимина кружилась голова: — Ты такой красивый... ты не представляешь... я так долго этого хотел... с того самого дня на кастинге... когда ты сказал «останься»... я подумал «вот он», тот, ради кого... Чимин слушал этот шёпот и чувствовал, как внутри что-то распускается — тугая, давно забытая пружина, скрученная годами одиночества и страха. Каждое слово Чонгука падало в него, как капля в пересохшую почву. Каждое прикосновение возвращало к жизни. Он чувствовал приближение оргазма. Оно накатывало волнами, как прилив. Сначала далеко, потом ближе, ближе. Мышцы живота напряглись, дыхание стало прерывистым и он уже не мог сдерживать тихие, сдавленные стоны. — Сейчас... — выдохнул он. — Чонгук... я сейчас... — Давай, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Я держу тебя. Я здесь. Всё хорошо. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в плечо Чонгука. Тело выгнулось дугой, пальцы до боли сжали ткань чужой футболки. Волна наслаждения была почти болезненной — такой острой, что на глаза снова навернулись слёзы. Он чувствовал, как горячая влага стекает по пальцам Чонгука, как тот продолжает мягко, успокаивающе гладить его, пока дрожь не утихает. Несколько секунд они лежали молча. Чимин всё ещё прятал лицо на плече Чонгука, не в силах поднять голову, не в силах поверить, что это случилось. Чонгук бережно вытер его краем собственной футболки — той самой, которую теперь точно нужно было стирать. Поцеловал в висок...в макушку...куда-то в волосы. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Кажется, да. — Голос Чимина был хриплым, почти незнакомым. — Кажется, впервые за долгое время — да. Чонгук улыбнулся и притянул его ближе. Чимин уткнулся носом в его ключицу, вдохнул запах дождя и кофе — этот запах теперь навсегда будет ассоциироваться с покоем, — и закрыл глаза. Чонгук натянул повыше сбившееся покрывало, укутал их обоих и замер. — Я больше никуда не уйду, — прошептал он куда-то в макушку Чимина. — Если ты, конечно, не против. Чимин не ответил словами. Вместо этого он теснее прижался к нему, закинул руку на грудь и со вздохом — долгим, глубоким, почти счастливым — расслабился. Они уснули под шум дождя. Утро наступило внезапно и бесцеремонно. Солнце заливало кабинет, пробиваясь сквозь незашторенное окно — Чонгук так и не задёрнул его, когда влезал. Птицы орали на дубе, как сумасшедшие. Где-то внизу уже гремела посуда и слышался приглушённый голос Соны, которая, кажется, обсуждала с кем-то по телефону расписание на день. Чимин открыл глаза первым. На секунду он замер, не понимая, почему ему так тепло и удобно, а потом почувствовал — рука на его талии. Тяжёлая, тёплая и дыхание где-то над ухом — ровное, спокойное. Он медленно, очень осторожно повернул голову. Чонгук спал рядом, разметавшись по подушке, с приоткрытым ртом и выражением абсолютного, детского покоя на лице. Царапина на его щеке за ночь чуть подсохла и теперь выглядела как боевой трофей. Чимин лежал в кольце его рук, всё ещё прижимаясь спиной к его груди и чувствовал, как мерно вздымается чужое дыхание. Волосы Чонгука совсем высохли и теперь торчали в разные стороны. «Он здесь. Он правда здесь». Чимин улыбнулся глупо, счастливо и закрыл глаза, чтобы продлить этот момент. Ему хотелось запомнить его навсегда: утренний свет на лице Чонгука, тепло его тела, ощущение защищённости, которое он не испытывал уже очень, очень давно. Дверь распахнулась без стука. — Чимин-щи, доброе утро! Уже почти девять, а ты... — Сона сделала шаг в комнату с подносом в руках и её голос оборвался на полуслове. Чай в чашке опасно накренился. Она стояла на пороге, не в силах пошевелиться и смотрела на кровать. На двух мужчин — одного спящего, другого уже проснувшегося. На сбитое покрывало. На футболку, валяющуюся на полу. На очевидную, не требующую комментариев картину. — О боже... — выдохнула она. — О боже мой! И завизжала. Визг был коротким, но оглушительным — таким, что Чонгук подскочил на кровати, как ужаленный и с грохотом свалился на пол, запутавшись в покрывале. — А?! Что?! — он ошалело озирался, пытаясь понять, где находится и почему пол такой твёрдый. Чимин зажмурился и мысленно сосчитал до трёх, молясь, чтобы земля разверзлась под ним. Земля не разверзлась. Стало только хуже. В коридоре уже раздавались быстрые шаги. Юнги влетел в комнату через секунду — заспанный, в халате нараспашку, с расчёской в руке вместо оружия и с выражением лица человека, который ожидал увидеть как минимум грабителя. — Чимин?! Он осёкся, переведя взгляд с Сони (которая всё ещё стояла с открытым ртом, указывая дрожащим пальцем на кровать) на саму кровать. На Чимина, который натянул покрывало до подбородка. На Чонгука, который пытался выбраться из вороха ткани, путаясь в собственных ногах. На царапину на его щеке. На футболку на полу. Повисла мёртвая тишина. Юнги моргнул. Медленно...очень медленно. Его взгляд метнулся к распахнутому окну, потом к дубу за окном, потом снова к кровати. Он явно только что сложил два и два. — Так, — сказал он наконец и его голос был пугающе спокойным. — Я так понимаю, «плохое самочувствие» мы больше не используем? — Юнги... — начал Чимин. — Нет-нет, хён, я рад. — Юнги поднял руку, останавливая его. — Я правда рад, но в следующий раз, когда твой... эм... ночной гость будет проникать через окно, предупреди меня. Чтобы я не хватался за расчёску при криках. — Я не специально! — пискнула Сона, всё ещё не в силах отвести взгляд от кровати. — Я думала, он заболел! А он тут... тут... — Сона-щи, — Чонгук наконец выбрался из покрывала и теперь сидел на полу, пытаясь пригладить волосы, — я всё объясню. Правда...это не то, что вы... — Не то? — Сона наконец обрела дар речи и теперь, кажется, собиралась выдать тираду. — Ты проник в дом! Через окно! Ночью! Ты вообще понимаешь... — Он меня впустил! — Чонгук ткнул пальцем в Чимина. — Я не взломщик! — Технически ты взломщик, — заметил Юнги с лёгкой улыбкой. — Окно — это всё-таки проникновение. — Юнги, не помогай! Сона закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох. Кажется, она пыталась найти в себе силы для того, чтобы не закричать снова. Чимин воспользовался паузой, чтобы сесть на кровати и принять хотя бы относительно достойный вид. — Я всё объясню, — сказал он. — Но сейчас, пожалуйста, дайте нам пять минут. Хотя бы одеться. Сона открыла рот, чтобы что-то сказать, но Юнги взял её за плечи и мягко развернул к выходу. — Пойдём, Сона-щи. Они разберутся, а тебе, кажется, нужно выпить чаю...и мне. Всем нужен чай! — Я не хочу чай, — пробормотала она. — Я хочу знать, что происходит в доме. — В доме Чимина, — поправил Юнги. — Это важное уточнение... Дверь за ними закрылась. В комнате снова стало тихо. Чимин и Чонгук переглянулись. — Ну, — сказал Чонгук, всё ещё сидя на полу. — Кажется, нас раскрыли. — Кажется, — Чимин упал обратно на подушку и закрыл лицо руками. — Я убью тебя... — Ты говорил это вчера. Но вместо этого... — Замолчи. Чонгук захихикал тихо, нервно, но совершенно счастливо. Потом поднялся с пола, подошёл к кровати и улёгся рядом, бесцеремонно закидывая руку на Чимина. — Ни о чём не жалею, — сказал он. Чимин отнял руки от лица и посмотрел на него. На это невозможное, смешное, прекрасное лицо с царапиной на щеке. — Я тоже, — сказал он тихо. — Ни о чём. И впервые за долгое время в его доме было слышно не только эхо пустоты, но и чей-то смех.