Не по лекалам

Прошло три месяца. Три месяца с той ночи, когда Чонгук влез в окно, а наутро был разоблачён визгом Соны. Три месяца, за которые всё изменилось или, вернее, встало на свои места. Дом Чимина, когда-то тихий и пустой, теперь гудел жизнью. В гостиной вечно валялась чья-то камера или объектив. На кухне появилась вторая кофемашина — Чонгук притащил свою, старенькую, потому что «твоя слишком сложная, она меня ненавидит». В спальне на тумбочке с одной стороны лежали эскизы, а с другой карта памяти и запасной аккумулятор. Чимин чувствовал себя живым. Не просто функционирующим, не просто «держащимся», а по-настоящему, до краёв наполненным жизнью. Он просыпался рано, часто первым и несколько минут просто смотрел на спящего рядом Чонгука, на его разметавшиеся волосы, на приоткрытые губы, на ресницы, которые иногда вздрагивали во сне. Каждый раз внутри разливалось тепло — тихое, ровное, совсем не похожее на ту лихорадочную дрожь первых недель. Это было счастье. Обычное, человеческое, ничем не примечательное для мира, но для него — драгоценное. А потом он шёл в мастерскую и работал. Мастерская за эти месяцы превратилась в эпицентр творческого взрыва. Стены были завешаны эскизами, на столах громоздились рулоны тканей — шёлк, шифон, органза, — а в воздухе стоял запах угля, кофе и едва уловимый аромат нагретого утюга. Чимин работал как одержимый, но это была не та лихорадочная, выматывающая одержимость, что сжигала его перед прошлыми показами. Теперь он горел ровным, устойчивым пламенем. Идеи не кончались. Они текли сплошным потоком: в душе, за завтраком, на прогулке, посреди ночи. Он держал блокнот у кровати и часто, разбуженный образом, рисовал в темноте, пока Чонгук что-то сонно бормотал и притягивал его обратно под одеяло. — У тебя пальцы в угле, — ворчал Чонгук. — У меня идея... — Идея подождёт до утра. — Не подождёт... — Тогда рисуй быстро. Я без тебя мёрзну. Чимин рисовал быстро, а потом нырял обратно в тепло чужих рук. Коллекция рождалась постепенно. Она называлась «Эфемер: Продолжение» — сиквел к тому самому показу, после которого он чувствовал себя пустым. Теперь это слово наполнилось другим смыслом. Эфемерность — не как потеря, а как драгоценность момента. Красота, которая живёт секунду, но остаётся в памяти навсегда: как облака в золотой час, как шёпот за секунду до поцелуя, как свет на обнажённой коже... Чонгук стал не просто музой, а стал соавтором. Он не рисовал и не кроил, но его взгляд, его советы, его фотографическое чутьё на композицию помогали Чимину видеть иначе. Иногда он просто сидел в углу мастерской, обрабатывая свои кадры и Чимин ловил его профиль в свете окна, и новая линия рождалась сама собой. Первое платье сшили через месяц после той ночи. Чимин помнил этот момент до деталей. Шёлк цвета мокрого асфальта, струящийся, почти жидкий. Он работал над ним три дня почти без сна. Чонгук приносил ему еду, убирал пустые чашки и молча сидел рядом, когда требовалось. И когда платье было готово, Чимин просто стоял и смотрел на него. — Ну? — спросил Чонгук, подходя сзади и кладя подбородок ему на плечо. — Что скажешь? — Оно... — Чимин сглотнул. — Оно то, что я чувствую. — И что же ты чувствуешь? — Жизнь. Чонгук поцеловал его в плечо и ничего не сказал. Слова были не нужны. Сона, конечно, всё знала... Она была умна и слишком хорошо знала Чимина, чтобы не заметить перемен. В первую неделю после «разоблачения» она ходила с поджатыми губами и многозначительным взглядом, но быстро сдалась. Чонгук обезоружил её тем, что запомнил, какой чай она пьёт и однажды утром просто поставил перед ней чашку. — Я не пытаюсь его сломать, — сказал он тихо. — Я пытаюсь помочь ему собраться. Сона поджала губы, отпила чай и вздохнула. — Если ты причинишь ему боль, я тебя убью... У меня есть связи в индустрии. Тебя не возьмут даже на похоронные фотографии. — Не сомневаюсь... Больше они к этому не возвращались. Юнги отреагировал иначе. Он просто вручил Чонгуку ключ от входной двери, буркнув: — Чтобы больше не лазал через дуб. Он старый, ветки хрупкие. Убьёшься — Чимин мне не простит. — А ты? — А я тебе. Посмертно. Чонгук рассмеялся и взял ключ. Случай в кабинете стал легендой, которую они вспоминали шёпотом и давились смехом. Дело было днём, через два месяца после начала совместной жизни. Чимин работал над выкройками, когда Чонгук зашёл в кабинет и закрыл дверь. Просто подошёл сзади, обнял, положил ладони ему на грудь и прижался губами к затылку. — Я соскучился. — Ты видел меня полчаса назад. Чимин отложил карандаш и развернулся к нему. Одно объятие перетекло в поцелуй, поцелуй в прикосновения и через минуту Чонгук уже сидел на краю стола, а Чимин стоял между его разведённых коленей. Бумаги полетели на пол. — Тише, — прошептал Чонгук, целуя его шею. — Там Юнги где-то ходит. — Юнги внизу, — выдохнул Чимин. — Он не... Шаги в коридоре раздались совершенно внезапно. Громкие, чёткие, приближающиеся. Они замерли. — Чимин-а! — голос Юнги раздался прямо за дверью. — Ты куда дел образцы для рукавов? Я не могу найти! Чимин и Чонгук переглянулись в панике. Чонгук сидел на столе, наполовину расстёгнутый, с влажными от поцелуев губами. Чимин стоял перед ним, красный как рак и судорожно пытался застегнуть его рубашку обратно, но путал пуговицы. — Я... э-э-э... — голос Чимина предательски дрогнул. — Что? — Юнги помолчал. — Ты там не один? — Один! — хором ответили оба и тут же зажали друг другу рты. За дверью повисла пауза. Очень долгая. Потом Юнги вздохнул — так тяжело и обречённо, будто ему только что сообщили, что мира во всём мире не будет. — Чимин, — сказал он. — У меня к тебе только одна просьба. — Какая? — пискнул Чимин. — Пожалуйста, не на выкройках. Они нужны мне для работы... Шаги удалились. Чимин и Чонгук ещё секунду смотрели друг на друга, а потом рухнули в беззвучном хохоте. Чонгук сполз со стола на пол, Чимин уткнулся лбом в его плечо и тихо всхлипывал от смеха. — Мы как подростки, — прошептал Чонгук. — Мы хуже подростков. Подростки хотя бы запирают дверь. — Запирай теперь. — Буду. Но дверь они после этого действительно запирали. Ночи были их личным временем. Днём приходили Сона, Юнги, ассистенты, курьеры. Дом гудел работой: подготовка к показу шла полным ходом и времени на уединение почти не оставалось, но когда двери закрывались, а последние шаги стихали за порогом, Чимин и Чонгук оставались одни. Иногда они просто лежали в обнимку и разговаривали: о детстве, о мечтах, о страхах. Чонгук рассказал про отца, который ушёл, когда ему было десять, оставив только старый «Никон». Про маму, которая работала на двух работах и всё равно находила время смотреть с ним закаты. Про то, как в больнице, когда она болела, он снимал небо за окном, потому что больше ничего красивого вокруг не было. Чимин рассказал про свои университетские годы, про бедность, про то, как ночевал в мастерской на рулонах ткани. Про первую коллекцию, которую никто не заметил. Про вторую, после которой проснулся знаменитым и в тот же день понял, что одинок. — Больше не одинок, — сказал Чонгук, проводя пальцами по его виску. — Угу, — ответил Чимин. Иногда они занимались любовью так же нежно и страстно, как в первые ночи. Они научились понимать друг друга без слов, с полувзгляда, с полувздоха. Чонгук знал, что Чимин любит, когда его целуют в шею, а Чимин выучил, что Чонгук задерживает дыхание, когда ему особенно хорошо. Они всё ещё старались быть тихими — привычка, выработанная близким присутствием Соны и Юнги, — но иногда, в самые глубокие моменты, всё равно срывались на шёпот, полный имён и признаний. После они лежали, переплетясь и слушали, как за окном шумит дождь или ветер, или город затихает перед рассветом. — Я даже не знал, что могу столько чувствовать, — сказал однажды Чимин. — А я думал, что уже никогда не смогу, — ответил Чонгук. — Оказалось, просто не того человека встречал... За три месяца коллекция «Эфемер: Продолжение» выросла из нескольких эскизов в полноценную линию. Десять образов. Десять историй. Каждая о мгновении, которое хочется остановить. Утро началось с того, что Сона пришла ровно в девять, вооружённая планшетом, списком приглашённых и нервным блеском в глазах. Юнги уже был на ногах, разбирая финальные аксессуары. Чонгук сидел на кухне с чашкой кофе и камерой наготове — он вызвался снимать процесс за кулисами. — Сегодня утверждение, — объявила Сона, раскладывая бумаги на столе в гостиной. — Я пригласила байеров и спонсоров. Они посмотрят коллекцию до официального показа. Если всё пройдёт хорошо — мы открываем Неделю моды. — Всё пройдёт хорошо, — сказал Чонгук. — Откуда такая уверенность? — Сона приподняла бровь. — Потому что он гений. — Чонгук кивнул на Чимина, который как раз вошёл в комнату. — И потому что я видел эту коллекцию...она прекрасна. Чимин подошёл к столу и посмотрел на разложенные эскизы. Его эскизы. Платья и костюмы, которые он создал из воздуха, из света, из любви. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся одного из листов. — Я готов, — сказал он. — Впервые за долгое время — готов. Сона посмотрела на него. Потом на Чонгука. Потом снова на Чимина. — Тогда начинаем. И дом наполнился движением: ассистенты понесли образцы в импровизированную выставочную зону, Юнги в последний раз отглаживал детали, Чонгук поднял камеру и сделал первый кадр — Чимина, стоящего перед своими творениями. Чимин смотрел на свою работу и чувствовал, как внутри разливается покой. Не пустота, не страх, а покой. Всё было так, как должно быть...