Цветок тьмы

1 марта 1983 года, особняк Шедоухарт-холл, учебная комната — Семья Шедоухарт всегда заканчивала факультет великого Салазара Слизерина! Мистер Хасс, старый волшебник с пожелтевшими от времени пальцами и вечно поджатыми губами, расхаживал вдоль доски, на которой были выведены мелом генеалогические схемы. Имена, даты, ветви рода — факты, которые четверо детей, сидевших за дубовыми столами, знали наизусть с тех пор, как научились говорить. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, и в комнате царил полумрак, рассеиваемый лишь магическими светильниками. За окнами простирались заснеженные угодья Шедоухарт-холла — чёрные голые деревья, белые поля, серое небо. Адалия не выдержала первой. Она уронила голову на скрещенные руки, вытянулась на парте и протянула: — Мистер Хасс, мы это и так знаем. Расскажите нам, как правящая семья получила проклятие. За соседними столами сидели остальные. Бьянка Калевала Шедоухарт — прямая как струна, с ледяными серыми глазами, унаследованными от матери-Лестрейндж. Её светлые волосы были убраны в безупречный узел, а на коленях лежал пергамент, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Она редко говорила на уроках, предпочитая наблюдать. И сейчас её глаза внимательно следили за каждым движением Ады, и в них читалось то, чего не должно быть в глазах ребёнка, — настоящая, глубокая, укоренившаяся неприязнь. Они с Адой родились почти в один день — пятого и шестого декабря 1976 года. Только Адалия родилась первой. Наследницей. А Бьянка — на сутки позже. Второй. В побочной ветви. И этого Бьянка не могла ей простить. Рейвен Дювересс Шедоухарт — светловолосая, голубоглазая, с острым подбородком и вечной усмешкой на губах. Её пергамент был украшен пометками на полях — не по теме урока. Рейвен обожала быть в курсе всего. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и лениво постукивала кончиком пера по чернильнице. Блейк — старший сын Блайка и Дювересс, близнец Рейвен, — серьёзный мальчик с нахмуренными бровями, который даже в шесть лет старался во всём подражать отцу. Он единственный из четверых, кто не смотрел на Аду с неприязнью. Скорее — с осторожностью. Как смотрят на огонь: красиво, но может обжечь. — Мисс Адалия, вам следует научиться вести себя! — строго произнёс мистер Хасс, нависая над девочкой. — Воспитанные дети поднимают руку. И сядьте прямо. Ада выпрямилась ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но глаз не отвела. Она встретила взгляд преподавателя спокойно и холодно — взгляд, совершенно не свойственный шестилетнему ребёнку. — Мистер Хасс, нам и вправду интересно, — подняла руку Рейвен, и учитель немедленно расцвёл одобрительной улыбкой. Рейвен покосилась на Аду с выражением плохо скрытого превосходства. Их соперничество началось не вчера — оно тянулось с тех пор, как девочки осознали, кто из них наследница, а кто — «всего лишь» кузина из побочной ветви. — Что ж… — мистер Хасс развернулся к доске и принялся чертить странный символ, похожий на цветок с шестью лепестками. Мел скрипел в тишине. — Эта история идёт не первый век. Многие считают её легендой, красивой сказкой, а проклятие рода — наказанием за жестокость. Но всё было иначе. Род Шедоухарт всегда отличался добротой и благосклонностью к тем, кто стоял ниже. Тогда они ещё не делили власть ни с кем и правили всей Англией волшебного измерения в одиночку, не уступая даже Блэкам. Дети замерли. Даже Рейвен перестала рисовать на полях. — А началась эта история, — продолжал учитель, и голос его из сухого, лекционного превратился в нечто иное — глубже, тише, таинственнее, — с того, что жена тогдашнего главы рода умирала во время тяжёлой беременности. *** Много веков назад, в 1734 году, жил лорд по имени Дарган Иранский Шедоухарт. Он был справедлив и милосерден — качество, которое в тёмные века встречалось реже золота. Под его рукой не было ни голода, ни страха. Замки стояли крепко, урожаи были щедры, а магия текла в крови Шедоухартов чистой и сильной рекой. И была у Даргана жена. Её звали Лили. Говорили, что красота Лили могла соперничать с красотой луны, а доброта её была такова, что даже домовые эльфы плакали от счастья, служа ей. Дарган любил её не так, как любят жён в знатных семьях — по договору, по расчёту, по необходимости. Он любил её так, как любят саму жизнь. Так, словно без неё мир терял краски. — Главная ветвь Шедоухартов всегда женилась по любви, — добавил мистер Хасс, бросив короткий взгляд на Аду. — Это единственный закон, который не смела оспорить даже магия. Ада чуть подалась вперёд. Она слышала эту историю и раньше — обрывками, шёпотом, в намёках. Но полностью — никогда. И вот Лили понесла под сердцем дитя. Весь замок ликовал. Но счастье оказалось недолгим. Беременность протекала тяжело. Лили слабела с каждым днём, и колдомедики лишь качали головами. Ребёнок рос, но мать угасала. Близился срок, и стало ясно: Лили не переживёт родов. Дарган не спал ночами. Он перевернул все библиотеки, опросил всех знахарей — ответ был один. Его жена умрёт. И тогда он услышал о Чёрном Цветке. Никто не знал точно, где он растёт. Одни говорили — в чаще, куда не ступала нога человека. Другие — в землях, которых нет ни на одной карте. Третьи шептали, что цветок и вовсе не с этого света, а пришёл из Тьмы, которая была здесь до магии, до волшебников, до самого времени. Но Дарган искал. И нашёл. — Он пробирался сквозь мёртвый лес, — голос мистера Хасса звучал почти как заклинание, — где деревья стояли чёрными скелетами, а земля не рождала ничего живого. Он переходил реки, вода в которых была черна как чернила. Он не спал, не ел, не останавливался. И на седьмую ночь вышел на поляну. В центре поляны, среди пожухлой травы, рос Чёрный Цветок. Шесть лепестков цвета беззвёздной ночи, и каждый светился изнутри тёмным, нездешним светом. От цветка веяло холодом — не зимним, не могильным, а холодом вечности. И он пел. Тихо, на грани слышимости, он пел песню, от которой кровь застывала в жилах. Бьянка, сама того не замечая, сжала край стола побелевшими пальцами. Рейвен закусила губу. Блейк сидел неподвижно, не отрывая глаз от учителя. Дарган шагнул вперёд и коснулся стебля. — И в тот же миг Тьма заговорила, — произнёс мистер Хасс, и голос его изменился. Он стал глубже, страшнее, и детям на миг показалось, что в комнате потемнело. «Как ты смеешь, смертный, касаться тёмного дара моего?» Чёрная субстанция, похожая на живой дым, потекла с лепестков на руку Даргана. Она обвивала запястье, пульсировала в такт сердцу, впитывалась в кожу. — «Я должен спасти свою жену», — твёрдо произнёс Дарган, и голос его не дрогнул. Он крепче сжал стебель, и шипы впились в ладонь. «Ты знаешь, какую цену ты должен будешь заплатить за мой дар?» — «Какую угодно». И Тьма назвала цену. — «Ты получишь мой дар. Твой наследник станет неуязвим для любой смертельной магии, направленной против него. Ни одно заклятие, способное убить, не достигнет цели. Но ты потеряешь своё благородство, ибо отныне в твоей крови будет жить Тьма. И на свет отныне сможет появиться только один наследник — никогда больше главная ветвь не познает радости большой семьи. А ваша магия будет связана с каждым членом рода. Случись что с одним — почувствуют все. Боль одного станет болью каждого». — «Я готов, — ответил Дарган. — Готов на всё. Только позволь спасти мою жену. Я не смогу жить без неё». Тьма помолчала. А потом произнесла — и в голосе её прозвучало что-то, почти похожее на печаль: «Ты не знаешь, чего просишь. И пожалеешь о своём желании. Тот ребёнок, что в животе у твоей жены, не должен родиться на этот свет. Этот ребёнок принесёт только боль и страдания — для всех ныне живущих и их потомков. Откажись, Дарган Иранский. Откажись, пока не поздно». — «Мне всё равно. Моя жена, моя Лили — для меня смысл жизни. Я заплачу любую цену». — И Тьма приняла его выбор, — голос мистера Хасса упал почти до шёпота. Шипы цветка с хрустом впились в руку Даргана, пронзая плоть до кости. Алая кровь хлынула на траву, заливая землю под цветком. А чёрная магия с лепестков хлынула в него бурлящим потоком, заполняя каждую клетку тела, проникая в кровь, в кости, в саму душу. Дарган Иранский Шедоухарт кричал — но не отпускал. Когда всё закончилось, он лежал на земле, обессиленный и опустошённый. Цветок в его руке увял, осыпавшись чёрным пеплом. Но магия его уже поселилась в крови Даргана. И в крови всех его потомков. В комнате повисла тишина. Такой тишины в учебной комнате ещё никогда не было. — Ух ты, — выдохнул Блейк. — А что было потом? — Мистер Блейк, это история не весёлая и не радостная. Позвольте договорить. Блейк осёкся и виновато опустил глаза. Даже Рейвен не съязвила — она сидела, подавшись вперёд, забыв про свои пометки на полях. — Дарган вернулся домой на исходе сил, — продолжил мистер Хасс. — Он приказал сварить из цветка зелье — и Лили выпила его. И случилось чудо: ей полегчало. Румянец вернулся на щёки, боль отступила, и в положенный срок она родила здоровую девочку. Дарган назвал её Мелантаха Лилиана Шедоухарт — «Цветок Тьмы». И в миг, когда он впервые взял дочь на руки, вокруг младенца сомкнулись три кольца чёрного света — знак защиты, знак договора, знак того, что сделка состоялась. Ада невольно коснулась левого запястья. Под рукавом мантии, на коже, проступали три крошечные родинки — как три капли чёрного пламени. Те самые кольца. — А наутро, — голос мистера Хасса стал глухим, — все трое старших сыновей Даргана — три совершенно здоровых, крепких мальчика — упали на пол и больше не встали. Без причины. Без болезни. Просто перестали дышать. Рейвен тихо ахнула. Бьянка побледнела. — Дарган обезумел от горя. Он кричал, проклинал себя, Тьму, цветок, свою любовь. Он держал на руках мёртвых сыновей и умолял небеса забрать его вместо них. Но Тьма не отвечала. Сделка была заключена. Цена уплачена. — Так это же несправедливо! — вырвалось у Бьянки. Мистер Хасс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Это цена, мисс Бьянка. За всё нужно платить. Особенно за любовь. Он помолчал, давая детям осмыслить услышанное, и продолжил — уже спокойнее: — Но отчаяние сменилось непониманием, а непонимание — триумфом. Маленькая Мелантаха перевернулась и скатилась с кровати. Но не ударилась о каменный пол. Она замерла в миллиметре от него, окутанная кольцами белого света, и висела так, пока не прибежали слуги. Магия защитила её. Как обещала. — Значит, это правда, — прошептал Блейк. — Магия правда защищает наследников. — Правда, мистер Блейк. С тех пор каждый наследник главной ветви рождается под этой защитой. Три кольца Тьмы опутывают его в миг рождения и уходят в сердце, оставляя метку. Смертельное заклятие не достигнет цели. Но эта защита не делает наследника неуязвимым для любой магии — только для той, что несёт смерть. От боли, от простого заклятия, способного ранить, она не спасёт. Это важный урок, который вы должны запомнить. Ада внимательно слушала, запоминая каждое слово. Значит, защита — не абсолютна. Не всё можно списать на магию рода. — Но цена велика, — продолжил мистер Хасс. — Главная ветвь проклята: в ней рождается лишь один ребёнок — раз в столетие или реже. С 1734 года, после Мелантахи, в главной ветви рождались одни мальчики — вплоть до 1976 года. Он бросил короткий взгляд на Аду. Первая девочка за двести с лишним лет. Бьянка поджала губы. Её пальцы, сжимавшие край стола, побелели ещё сильнее.Может поэтому элионор так разочерована в Аде? — А магия рода связывает всех Шедоухартов невидимой нитью, — закончил мистер Хасс. — Боль одного отзывается в каждом. И магия эта голодна. Она требует платы. Но об этом, — он строго обвёл детей взглядом, — вы узнаете, когда придёт время. Он отвернулся к доске и принялся стирать символ цветка — медленно, словно неохотно. — Урок окончен. Завтра продолжим изучение генеалогии. *** Дети выходили из комнаты молча. Каждый думал о своём. Ада шла последней. Она задержалась у двери, обернулась и спросила: — Мистер Хасс, а почему Дарган просто не сбежал? От Тьмы? Не стал бы заключать сделку? Учитель долго смотрел на неё. Потом снял очки и протёр их краем мантии. — Потому что главная ветвь всегда женилась по любви, мисс Адалия. А за любовь всегда платят самую высокую цену. Ада кивнула — серьёзно, по-взрослому — и вышла. В коридоре её ждала Бьянка. Она стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Их взгляды встретились — зелёный и серый. — Ты думаешь, раз ты наследница, ты особенная? — тихо спросила Бьянка. — Ты всего лишь ещё одна страница в этой истории. И конец у неё будет такой же, как у всех. Ада улыбнулась — холодно, спокойно, совсем как отец. — Посмотрим, кузина. Посмотрим. И пошла прочь по тёмному коридору, а три родинки на её запястье едва заметно светились в полумраке. Продолжение следует...