Трио беременных парней (рабочее)
20 июня 2026 г., 19:41
Примечания:
Синопсис: история про трёх школотронов мужского пола (возраста согласия, естественно), что сбежали в нелегальный поход в заповедник к деду леснику одного из них. В заповеднике, помимо потрахушек и поочерёдной беременности троих школотронов, происходит всякий мистический движ.
Всю нашу жизнь, в большинстве своём — а может и полностью, — определяют случайности. Не усердная работа над собой, не кипящая мотивация поступать «наперекор и вопреки», а неприметное стечение обстоятельств, которое мы не замечаем и которому на придаём должного смысла, но которое способно повлиять на ситуацию основательный, чем самый глубокий план, продуманный до мелочей. Разумеется, выбор жизненной стези имеет некоторое влияние на привлечение нужных «случайностей» и отталкивание не полезных, но если бы всё обстояло так просто и ценою вопроса оказалось лишь количество персональных усилий, то мир бы сплошь состоял из невероятно успешных и неправдоподобно счастливых людей. Чего я не наблюдаю. Кому-то везёт появиться на свет в богатой семье и перенять не только родительский взгляд на «правила мира», но ещё и состояние с обширным кругом выгодных связей. А кто-то — как я.
Родителей своих я не помню. Они погибли в аварии, когда я был совсем маленький, и фотографии молодой семейной пары, улыбающейся мне с фотокарточки, никак не отзываются в сердце. Бабушка, которая меня воспитала и вырастила, куда роднее и ближе, чем те, кто привёл меня в этот мир, но к кому я не успел проникнуться сыновними чувствами.
До двенадцати лет в моей жизни не случалось чего-нибудь невероятного, что переломило бы восприятие, разделив его на «до» и «после». Я рос самым обычным пацаном, беззаботные будни которого огорчало разве что болтовня бабушки о том, что я хорошеньки, словно девочка. Меня это злило тогда, злило ужасно — посягательство на мою «маскулинность», да ещё словами любимой бабули, которая стала для меня второй мамой, было невыносимо. Особенно злило, когда бабуля говорила так при друзьях — большего унижения в ту пору, кажется, и представить было нельзя. Хотя, бабушка всегда сводила эти свои комплименты к шутке о том, что все мы, шпанюки — что девчонки, что мальчишки, — в десять лет одинаково хорошенькие и мало чем отличимые друг от друга, кроме поведения. В общем, комплиментов доставалось не только мне, но и моим одноклассникам, которые находили храбрость разменять чуточку своей гордости на полную тарелку горячих пирожков, которые любила печь бабушка. Погодя, конечно же — когда выпечка утрясалась, — друзья задирали носы и объявляли, что хотя пирожки очень вкусные, но вот в мужицкой крутости моя баб Люба ничего не понимает. Мне такое не нравилось и хотя, по словам бабушки, я перенял от родителей уравновешенный нрав, но иногда всё же срывался от обиды и затевал драку, защищая бабулю. Не сказать, что был тюфяком или рохлей, но в этих потасовках обычно оказывался проигравшим. Из них же узнал, что это больно, когда бьют в живот. А чуть погодя знание уточнил: почему-то гораздо больнее только мне и моей подруге, что жила этажом выше. Девочки в десять лет имеют известное преимущество и если бы не безразличие Юли, она бы держала в страхе весь наш двор. Часто вставала на мою сторону, потому что очень дружила с моей бабушкой и тоже её защищала.
Но Юлька была старше меня на год и когда ей исполнилось тринадцать, она как-то резко отдалилась. Может, в этом и моя вина, потому как я тоже, понятное дело, рос и временами был раздражительный, показывал свою гонористость. Мы продолжили дружить с ней но лишь «по документам», по факту проживания по соседству. Уже не стояли спина к спине в потасовках — её круг общения очень переменился.
Когда мне исполнилось двенадцать, у меня диагностировали гермафродитизм. Это случилось после одной из драк, когда меня здорово пнули в живот, да так, что бабушка повела меня в больницу. А там «просветили» и всё выяснили.
Я очень перепугался, когда впервые услышал диагноз. Ещё не знал, что означает слово «гермафродитизм», приравнял его по смыслу к «дебилизму» — окончания у этих слов ведь похожи. Дебилами мы с друзьями, разумеется, в шутку или намеренно обязывались, и я очень боялся, что в самом деле окажусь умственно отсталым. Но лечащий врач, очень приятный мужчина лет сорока с приметной седой полосой на виске, успокоил меня и заверил, что глупым я не стану. Очень объходительно, но довольно доходчиво всё разъяснил. Мол, пока я был в животе у мамы, то собирался стать девочкой, но потом что-то произошло и я стал мальчиком, которым и родился. Однако то, что девочку делает девочкой, из меня никуда не пропало и осталось со мной, в животе. Этот орган, который называется матка, недоразвит и жизни моей явно пока не мешает, так что беспокоиться не о чем, но наблюдаться у врача теперь придётся на регулярной основе.
Позже я подробно разузнал о своём недуге, но в первое время после разговора с врачом не понимал, почему внутренний орган называется так глупо. Ладно там желудок или сердце — слова очевидно ни к чему более не применимые, но «матка»? Это как «мама»? То есть у мамы тоже матка была и я в ней рос? В маме была «мама», в которой я сидел? И у бабушки тоже есть «мама», в которой росла моя мама, носившая меня в своей «маме»? А теперь и во мне самом есть «мама» в которой тоже кто-то сидит?
Я окончательно запутался и, старательно подавляя тревогу, спросил у бабушки шёпотом, а не будет ли у меня детей в ближайшее время? Мне хотелось с друзьями играть, а не возиться с колясками, как молодые соседки.
Доктор услышал, заулыбался и сказал, что переживать мне не о чем и в моей матке никто не «сидит». Сказал, что она просто есть и не развита, но за гормональным балансом всё же нужно следить… Про какую-то «гармонь» я вообще ничего не понял, как и про то, при чем тут музыкальные инструменты, и просто остался доволен тем, что не придётся тратить время на ребёнка, а вместо этого можно дальше бездельничать с друзьями.
Смущало лишь то, что я теперь тоже немного «девчонка», потому что у меня, как у женщин, есть матка. А это ведь ужасное оскорбление, когда одноклассники дразнятся и называют друг друга «девочками». Я попросил врача и бабушку никому об этом не говорить. Стребовал с них обещание молчать и остался спокоен.
Непонятная «болезнь» оказалась действительно странной. Я не кашлял, не чихал, ничего меня не беспокоило, кроме очень редких и почти незаметных болей в животе, но я считался больным и при всём этом обязан был продолжать ходить в школу! Такое просто не укладывалось в голове у подростка, который привык к тому, что пока болеешь, можно сидеть дома и вдоволь играть на компьютере.
Годам к тринадцати, когда я стал чуть лучше понимать своё состояние, а врач объяснил, отчего у меня живот болит каждый месяц, как по часам. Суть в том, что пузо болит именно «по часам» — у меня давно уже начались регулярные месячные, просто все следы остаются во мне и кроме болезненных проявлений и плохого настроения я ничего не замечаю.
Узнать о том, что внутри меня каждый месяц течёт кровь, было тем ещё шоком! Но врач, славный дядька, нашёл нужные слова чтобы не только успокоить, но и объяснить доступно для оболтуса тринадцати лет от роду.
Мой случай удивителен даже ему. Но не потому, что женская часть во мне продолжает расти и нормально развиваться, а оттого, что у меня до сих пор нет с этим проблем. Которые, как он думает, непременно проявятся во взрослой жизни, если ничего не предпринять. Он даже бабушку попросил выйти за дверь и мы пообщались с ним, как мужчина с мужчиной. Я сначала стеснялся признаваться в чём-то постыдном, но мой лечащий врач, как теперь понимаю, оказался ещё и очень хорошим психологом, потому что в итоге я вывалил на него все свои страхи. То, что живот ноет раз в месяц и настроение плохое — это ерунда. Меня куда больше пугало отставание от друзей — они хоть и не силачи, но уже покрепче меня, хотя раньше в драках я мог за себя постоять. А теперь хватает одного удара в живот, чтобы я скорчился на земле. И, как будто этого мало, расту я не в плечах, как друзья, а становлюсь толстым. В моем классе было пару толстяков и с этими ребятами никто не хотел драться, потому что их было просто не победить, но у меня, как на зло, толстыми становились только бедра, да соски опухали отчего в раздевалке перед уроком физкультуры было стыдно перед товарищами.
Доктор предложил выход — особое лекарство. Оно поможет застопорить рост моей женской части и сохранит то эмоциональное состояние, в котором я нахожусь и в котором мне комфортно. Лечение займёт не один год и чем раньше его начать, тем лучше окажутся результаты. Но так как я был ещё несовершеннолетним, чтобы такое решать самостоятельно, да и лекарство оказалось экспериментальное, это стоило обсудить уже с бабушкой.
Впрочем, юный Славка хотя и рос мальчишкой сообразительным, но в свои тринадцать всё ещё был балбес балбесом. Я быстро скумекал, на что врач намекает — не говоря прямо, он указывал на то, что я и дальше, весьма вероятно, буду становиться ещё больше похожим на девочку. Разумеется, в женщину не превращусь — это так не работает, — однако могу столкнуться с большими проблемами, когда…
Где-то с этой точки Славке мозги как отшибло и я позабыл обо всем, о чём мы говорили минуту назад — дико перепугался того, что однажды придётся рожать. Разумеется, успел уже тайком погрузиться в вопрос деторождения, хотя и без подробностей понимания, отчего больше всего боялся однажды проснутся с громадным беременным пузом, в котором кто-то живёт. Если такое случится, меня же друзья на смех поднимут!
Разумеется, я согласился лечиться, но бабушка сказала, что нам с ней это нужно обдумать и обсудить.
Баб Люба очень любила меня и хотя безумно не хотела пичкать лекарствами, но решила, что если так мне станет лучше, то она не в праве пускать дело на самотёк. Сказала, что согласие на лечение даёт согласие, предоставляя мне право самому выбирать окончательно.
Доверие очень польстило и я в тот момент едва не разревелся от чувства признательности к бабушке. Хоть и психовал да вредничал временами из-за этих дурацких месячных, словно ребёнок, но она отнеслась ко мне, как к взрослому. А потому я не мог обмануть её ожиданий легкомысленностью поведения и несколько дней в самом деле всё очень подробно обдумывал.
Мне очень нравилась Юля — сперва как подруга, а теперь уже и как девочка стала интересовать. Я уже понимал, что девочки далеко не такие противные, как мы с ребятами о них думали. Имея условное «право Вета» в кармане, смог зрело признаться, что быть девочкой тоже, наверное, хорошо. Девочки красивые, приятно смеются и улыбаются, да и вообще очень хорошие, если не обзываются и не лезут подраться, но…
Но я безумно боялся однажды родить и очень хотел стать крутым парнем, чтобы никто из друзей не посмел меня обзывать «девчонкой». А потому выбрал лекарство.
Лечение, по словам врача, должно было «усыпить» во мне лишний женский орган и не позволять ему мешать в будущем. Так что от процесса я ждал чего-то масштабного и даже болезненного, а потому даже слегка разочаровался, когда мне предписали просто пить обычные на вид пилюли, по одной в день. На протяжении многих лет.
Сперва я даже разозлился немного. Разумеется, в тринадцать лет ты самый умный на свете и лучше других понимаешь происходящее, так что меня очень залили эти дурацкие таблетки, от которых нет толку. Живот как болел раз в месяц, так и продолжил болеть…
Но к четырнадцати годам я понял, что лекарство работает. И думал так не потому, что это слова врача — чувствовал по себе. Полнеть я не перестал и бёдра мои становились всё шире. А вдобавок ещё развилась гиникомастия и в раздевалке перед уроками физкультуры было уже очень-очень неловко. Одноклассники жестоко шутили, что у меня сиськи больше, чем у большинства девочек из нашего класса. Я сгорал от стыда, злобно «отдавался» в ответ, но я всё равно оставался доволен — просто представлял, что могло со мной стать, откажись я от лекарства совсем, и с огромной охотой принимал очередную пилюлю.
Характер мой начинал портится. И хотя у меня хватало мозгов, чтобы увидеть в этом начало переходного возраста, но сделать с собой я ничего не мог. Извинялся перед бабушкой за своё отвратительное поведение… а спустя день снова вытворял какую-то дурость.
Когда мне исполнилось пятнадцать, я прознал, что мой дедушка оказывается живой! Не то чтобы я считал его мёртвым, но бабушка никогда не рассказывала о своём муже и само собой так повелось, что в моем восприятии этот человек напрочь отсутствовал. На самом же деле они с бабой Любой даже поддерживали отношения, хотя давно не жили вместе. О причинах развода я так и не узнал, зато про самого деда вызнал подробно, бессовестно пользуясь тем, что бабуля мне не отказывает.
Дед мой, Михаил Петрович, работал в лесхозе пожарным смотрителем и лесником. Присматривал за ареалом обитания реликтового вида каких-то сумчатых горностаев и жил на своей делянке на границе заповедника круглый год. У меня тут же засвербело «шило в заднице», как иногда говаривала бабуля в ответ на мои выходки. Случайность внесла свои коррективы и я жутко загорелся идеей сходить в поход в те леса. Предложил это друзьям. Толком даже не понимал, действительно ли этого хочу или просто одолела «романтика» бунтарства. Предложил, быть может, просто затем, чтобы всем друзьям показать, какой я решительный и они бы перестали шутить надо мной. А то все наши встречи обычно начинались с внезапного тычка пальцем мне в грудь с целью побольнее нажать на разросшиеся от гинекомастия молочные железы и посмеяться над тем, как я за «сиськи» хвастаюсь. Теперь-то мне ясно, что стоило просто отказаться от такого общения, раз в нем я лишь на роли забавной «зверушки». Быть может, это я и тогда понимал, хотя уже и не помню. Но что понимал наверняка — нежелание так просто сбегать от проблемы. Думал, что если начну сторонится этих ребят, то получится, что они меня победили.
В иной раз всё бы, наверное, оборвалось ничем, но двое самых близких товарищей взяли да и на полном серьёзе со мной согласились. Эти ребята из тех, кто хотя и улыбался над шутками надо мной, но сами никогда пальцем в сосок мне не тыкали, так что я вполне мог называть друзьями этих двоих. Мы не на шутку загорелись идеей.
Сперва готовы были сорваться в поход в ближайшие выходные, но благо что решили об этом во вторник и до субботы сумели сообразить, что по зиме, да с пачкой чипсов и бутылкой газировки на троих нас снимут с первой же электрички. И вот тут-то мы начали разрабатывать «План» с большой буквы. Поход стал идеей-фикс. Хотя бабуля давно простила меня за это непотребство, но мне и поныне стыдно перед ней за тот обман — мы ведь даже легенду придумали, что поедем на неделю друг к другу на дачи, когда лето придёт. Это было отчасти правдой — наши родные и правда собирались «загорать» в садово-огороднических товарищах, так что замысел не раскрыли.
Как мы готовили снаряжение к походу, как добирались через половину страны и как трое суток с ночёвками двигались к заимке моего деда по лесу, в котором водятся волки, — былинная эпопея, достойная экранизации в лучшей из комедий абсурда. Даже сейчас, столько времени спустя, вспоминать о походе не могу без стыда. Но что ещё уморительной, так это случайности, которые исправно вели нас почти до конца и нигде не подставили по пути, не ввели в неприятности, но на финишной «стометровке» выдохлись терпеть эту идиотию и все карты спутали. И в прямом, и в переносном смысле: наши карты — распечатанные снимки из «гуглмапс», — размокли под дождём затяжного ненастья. Мы заблудились мгновенно. Под струями ливня, который под пологом леса бьёт редкими, но просто громадными каплями, вымокли до нитки и жутко продрогли. Не умея толком огня развести в мокром лесу, чуть не потеряли друг друга, пока бегали между ёлок и искали укрытия. Благополучно посеяли почти всю поклажу, оставшись лишь с тем, что носили в карманах: с одним полудохлым фонариком, зажигалкой и недоеденной шоколадкой на троих. Я даже таблетки свои потерял, как и вообще всё посеял, что подготовил в поход.
Хотя в тот момент об утрате вещей, которые стоили нам всех карманных денег, мы не думали. Были бледные, как мелом обсыпанные, и не потому что дождик в предгорьях зарядил крайне прохладный. Мы ясно поняли, что встряли в полный пиздец и если не сделаем хоть что-нибудь, то можем просто погибнуть. Умрём по-настоящему, а не как в романтичных фантазиях, когда «…когда как будто уже всё, и вокруг тебя все рыдают, но тут ты такой бравый вдруг поднимаешься из последних сил…»
Случайности снова вмешались и на этот раз помогли. Если б не дождь, что заставил искать обогрев, если б не наша шибко умная бестолковости, не догадавшаяся, что «пожарный смотритель» — это не просто красивая должность и в заповедном лесу нельзя жечь костры, то так бы мы и пропали, наверное. Но получилось иначе. Страшно ободрились, ломая озябшими руками ветки и собирая всё, что казалось сухим. Не иначе как чудом умудрились добыть огонь и раскочегарили такой дикий кострище, что только благодаря затяжному дождю не устроили серьёзный пожар. По дыму от этого безобразия дед Миша нас и нашёл.
В своё оправдание хочу заметить, что у нас почти получилось. Почти… «Почти» — это не считается, но мы заблудились всего в нескольких километрах от точки назначения.
Я до того был напуган, что не узнал деда в лицо, хотя к нему шёл и часто мусолил его редкие фотографии. Мы всей толпой бросились к спасителю, а он разве что нахер нас не послал, сетуя на то, что таких опездалов нельзя отпиздить прямо на месте. Сегодня-то я понимаю, что если уж хватает сил бегать и взахлёб на три голоса рассказывать, как же нам тут плохо и тяжко, то дела на самом деле далеки от катастрофических. Но тогда мы с парнями здорово обиделись на старика. Тем более после того, как вместо спасения он велел растаскивать и тушит о мокрую траву горящие ветки. И только когда даже мизерная угроза возникновения пожара исчезла, хмурый и крепкий с виду мужчина повёл нас из лесу. По крайней мере, я так думал в тот момент. Совершенно забыл, что мы третьи сутки ползём по чащобе и за десять минут не вернёмся обратно.
Лесник привёл нас к своему домику, который по первому впечатлению да в надвигавшихся сумерках производил тоскливое впечатление. Буро-зеленый, мокрый, как и весь лес вокруг нас, он выглядывал из чащи фасадом и совершенно не походил на тот уютный домишко, образ которого уже сложился в моем воображении. Ещё больше портила впечатление непонятная вышка антенны, вроде вышек сотовой связи, только куда шире в основании. Я не успел её толком рассмотреть, сперва из-за деревьев, а потом из-за мороси дождя, как нас провели в дом.
Жилье неожиданно дохнуло сухим, смолистым теплом, а спустя миг под невысоким потолком зажглась светодиодная лампочка — единственный признак современности посреди неказистого холостяцкого убранства. Широкий стол со скамьёй, полки у входа, уставленные различным ручным инструментом, отдельная полочка для книг, небольшая кровать, застеленная вышитым одеялом, вазон на подоконнике и невысокая печь, блиставшая белоснежными боками — контраст формы и содержания оказался разительным. От скромного интерьера, вскрывавшего персону не требовательную к мишуре в обстановке, повеяло уютом.
Старик кивнул в сторону кровати:
— Раздевайтесь. Наголо… — сказал он и заскрипел дверцами неприметного шкафа, который притаился в тёмном углу.
В иной ситуации его слова заставили бы нас в лучшем случае рассмеяться, а в худшем — заподозрить недоброе. Дед-то, оказалось, под дождевиком держал ружье, но мы настолько продрогли, что ни о чем не думали и принялись послушно стягивать с себя мокрые тряпки. Мне всегда было неловко обнажаться перед другими, будь это друзья или же медсестра в больнице — стыд перед собственным телом стал кредом. Но холод выветрил глупые мысли, избавляя от бестолковых волнений, а пока мы раздевались, старик передвинул скамью к печурке, после чего выдал по одеялу со словами: «Грейтесь».
Так вышло, что я уселся в центре, выбивая перестук зубами и дрожа от озноба. Вновь испытал мимолётную неловкость от ширины своих бёдер, к которым с обеих сторон бездумно прижались точно так же замёрзшие друзья. Ляжки у меня настолько широкие, что плечами мы с парнями даже не соприкасались…
Мысли оборвал старик — просто сунул мне под нос затёртую алюминиевую кружку, на дне которой плескались что-то, судя по запаху, алкогольное.
— Пей, — скомандовал он.
Это оказался какой-то просто ядрёный самогон, от которого у меня глаза на лоб полезли — наверное, потому до сих пор и не пью, что того одного раза хватило. Но тогда я залпом хапнул «лекарство» и закашлялся.
— Держи в себе, — усмехнулся дел. — Не выпускай…
Он нацедил и моим друзьям, а когда те «полечились» и, судя по осоловевшимся физиономиям, тоже почуяли прилив тепла, заговорил:
— Так, орлы. Сейчас я кормить вас станем. А вы время не теряйте и давайте, начинайте петь: чьих будете, нахера в заповедник палить вогнище припёрлись и кому, еби вашу душу мать, похоронку отправлять, бо я б на месте ваших родных по уши вбил бы вас в землю, пустодумков…
Когда мы за обе щеки уплетали нечто, по виду и вкусу напоминавшее до безобразия разваренные в крем-суп пельмени, выяснилось, кто я такой. На лице старика возникло странное выражение, словно ему одновременно хотелось пробить себе вселенских масштабов «фейспалм» и расплыться в радостной улыбке от нечаянной встречи. Победило нечто среднее, промежуточное, и дед скупо улыбнулся:
— Славка, едрить тебя в корень, правда ты, чтоль?
— Угу, я.
А что на такое ответить?
— Ну и вымахал же, опездал ты мой…
— Дед, ты это… Ты прости… Мы не думали что…
— Да уж понял, что не думали… — старик отмахнулся и явно повеселел. — Ладно. Живые — и добре. Беды в лесу не нашли — тоже хорошо. Зубами не ляскаете?..
Глядя на нас, не понимающих последний вопрос, уточнил:
— Ну, не стучите зубами? Не знобит?
— Не-а, нагрелись. Спасибо, дядь Миш, — закивал Влад, а затем хитро прищурился. — А можно ещё?
— Чего? — старик сделал вид, что не понимает вопроса.
Хотя все прекрасно видели, как Владик взглядом указывает на фляжку с «огненной водой» в руках деда.
— Можно ещё водки? А то не хочу заболеть, — объяснил осиелевший Влад.
— Во-первых, не водка, а самогон — натур продукт, — объяснил старик. — А во-вторых, перетопчешся, малой… Всё, рубайте, а я радирую на большую землю, что вас нашёл… И свет выключу — батарею экономить надо.
— А как же…
— А вот так, — не дал договорить он.
Быстро и ловко зажёг керосиновую лампу, которые я только в кино видел, и выключил лампочку. Стало гораздо темнее, но отчего-то ещё более уютно. Колебание живого огонька умиротворяло.
— У родителей есть телефоны? — спросил старик. — Номер кто помнит?
Помнил только Стёпа. Дед записал его на клочке бумаги, оторванном от пожелтевшей газеты неизвестно какого года. Сложил, сунул во внутренний карман, накинул свою видавшую виды брезентуху и, хлопнув дверью, вышел в дождь. Мы остались одни. Тут же принялись обсуждать, что с нами будет дальше. Опасности как будто никакой, раз уж дед меня признал, но стоило хоть на секунду представить тот ужас, который будет ждать нас по возвращении домой, как просыпалось желание выскочить в ночной лес нагишом и бежать без оглядки как можно дальше.
Мне даже стало жарко немного и я скинул с плеч одеяло, сыто отдуваясь. Еда у деда Миши оказалась простецкая и неказистая, как и обстановка в доме, зато настолько сытная, что я чувствовал себя обожравшимся медведем, которому в берлогу на спячку пора. По старой ироничной примете, которую от бабы Любы услышал, кожа на сытом животе натягивается и тянет вниз веки, оттого и спать хочется, когда от пуза поешь. Вот и меня разморило.
Соски, на холоде сжавшисеся до крохотулечных бусинок, в тепле разгорелись, распухли и торчали вперёд, но мне уже стало лень испытывать по этому поводу стыд. Просто лень. Завтра буду смущаться, а сейчас бы деда дождаться да уснуть — это был предел мечтаний.
Ребята то и дело косились на мои «сиськи». Собственно, меня и в школе за глаза звали «Сиськой» из-за этих вот вспухших штуковин. И парням они доставляли неудобства не меньше, чем мне, как оказалось. Я никогда не обращал на это внимание, но Владу и Стёпке тоже было неловко. Это потому что сегодня мы так тесно сидим?
Где-то высоко над нашими головами поднимались шаги старика — он явно взбирался на ту странную «антену», которую я не смог разглядеть толком. Где-то в углу едва слышно тикали настенные часы, за окном в угольной черноте ночи шелестел дождь.
Внезапно Влад подал голос, как будто с безразличным видом кивая в мою сторону:
— Слушай… Ну, это… Они и правда болят?
— А? — не сразу понял я.
— Ну, — товарищ замялся. — Ну, это… Про твою грудь говорю. И правда болит, если нажать?
В тот миг во мне что-то будто щёлкнуло и переменилось. Не скажу, что я внезапно повзрослел и стал обстоятельный, но пережитые волнения отчётливо показали, что возможны вещи куда страшнее стыдливого смущения.
— Не-а, бля, — с ухмылкой пожал я плечами. — Просто придуриваюсь — это ж так охеренно, когда над тобой все смеются…
— Слав, ты заебал — серьезно же спрашиваю.
Я накинул одеяло на плечи, прикрывая свои вспухшие розовые ареолы:
— Конечно болят.
— Так у нас же не болят, — Степан пощипал себя за сосок.
— У меня болят, потому что у меня гинекомастия, — откровенно признался я, кутаясь ещё плотнее.
— Это что-то про гинекологов? — тут же ухмыльнулся Стёпа, который считал себя великим остряком.
— Сам ты гениколог, — огрызнулся я. — Причём, тупой. Геникомастия, это когда у парня начинают расти молочные железы…
— Ебать ты лох, — гыгыкнул Стёпка. — Сиськи как у бабы отрастил?
— Нахуй иди, да? — неожиданно спокойно, даже для себя самого неожиданно возразил я. — Сам ты баба, раз языком мелешь.
— Да, Стёп, — Влад, как ни странно, поддержал именно меня. — Завали уже ёбач.
— Да я ж пошутил, а вы, душнилы, бля…
— Это ещё как посмотреть, кто душнила, — не отступал Владик. — Тебе покажи палец, так ты как дитё хохочешь. А вот прикинь, что такое было бы с тобой?
— Не-а, не было бы, потому что я не лох, — Степан счастливо улыбался.
— Ты не лох… — Влад нахмурился, готовый серьёзно ввязаться в перепалку, но с усмешкой вскинул брови.
Толкнул меня локтем и кивнул на Степу:
— Ты не лох? Ты бухой пиздун. С одного глотка всего? Лошара.
— И ничего я не бухой!.. — проворчав товарищ, укладываясь головой на скрещённые на столешнице руки. — Отебишешь…
Последнее слово он пробормотал настолько невнятно, что оставалось догадываться, что же сказал на самом деле.
Влад потёр лицо.
— Тебя тоже? — догадавшись, спросил я.
— Ну, — товарищ кивнул. — В сон клонит. Дикое бухло у твоего деда.
— А то, — я аж приосанился от гордости за своего старика, хотя сам встретился с ним впервые.
Владик вздохнул, подперев голову рукой:
— А, это… А ты правду сказал про гинекомастию?
— Ага…
— Тогда, это… Ну, извини, что были такими дебилами. Мы ж думали, что типа шутишь… Извини нас… — он усмехнулся. — Хотя не, извини меня, а этот мудила сопливый пусть сам извиняется…
— Пнах!.. — проворчав Стёпа. — Се шлышу…
— Этому больше не наливаем, — с улыбкой резюмировал я, хотя и сам уже чуял лёгкое и даже приятное головокружение.
Спросил у Влада:
— Чего тебя на извиняшки вдруг потянуло?
— А сам? Сидишь тут, выпятил… — вопросом на вопрос ответил он, после чего добавил. — Я вот, кажется читал где-то, что такое… ну, эти сиськи твои только у старых дедов бывают. Это оно, как у тебя? Ты, типа, старый дед?
— У дедов — это просто жир, — со знанием дела брякнул я. — А у меня с гормонами проблема…
— Всё равно нихера не понял.
— Ну, жир — это вот, — я распахнул одеяло, смело обнажаясь, и щепотью сжал складку на пузе. — А в груди у меня ещё и молочные железы растут…
— Так ты и правда получается, как девчонка? Только не обижайся…
Забавно, но я сразу же понял, что это не издёвка, а именно что вопрос, на который даже можно откровенно ответить. Что и сделал, пожимая плечами:
— Ну, если так подумать, то и правда. Только ты не ухмыляйся — и у тебя, и у этого бухарика, вообще у всех мужиков есть молочные железы…
Влад выпрямился и принялся пальцами тискать свои соски:
— Не-а, нет ничего.
— Это потому что у тебя с гармонии порядок, а у меня…
— Можно потрогать? — внезапно перебил Влад.
— Чего? — я с усмешкой уставился на него. — Ты чего, гомик?
— А ты чего, зассал? И в бане, где все мужики голые, тоже у каждого будешь спрашивать про гомиков?
Я храбро выпятил грудь. Влад поднял руку и осторожно обхватил мой левый холмик. Только тогда мне стало понятно, насколько же эти противные штуки на самом деле большие. Я к ним давно привык и не замечал, но когда увидел, как друг обхватил эту «висюлю» всей пригоршней, так чуть не сморщился от отвращения. И как ему только не противно их трогать?
— А прикольно? — Влад неожиданно улыбнулся.
— Чё? — я совершенно растерялся. — Чего прикольного-то?
— Ну, я тут подумал… Это ж молочные железы, так?
— Про что и говорю.
— И получается, что у тебя грудь почти как у девчонок?
— Ну… Наверное, типа того…
— То есть я сейчас девку мацаю?
— Пошёл нахуй, понял! — нахмурился я и отвернулся.
— Э, да постой!.. — виновато воскликнул товарищ. — Я ж не то имел ввиду.
— А что?
— Ну, это… Они у тебя… Ну, типа… Ничего такие… Даже классные…
— Ты от самогонки ёбнулся что ли?
— Да серьёзно тебе говорю. Странные такие, вроде и мягкие, но упругие… Дай ещё, а?..
— Себя пощупай.
— Славка, козлина, тебе для друга жалко? Да я, может быть, в первый и последний раз бабу смогу потрогать, а ты…
— Сам ты баба!
— Ой, не придирался к словам. Ты ж понял, о чём я… Ну, дай, а?..
— Что б ты потом распиздел всем?
— А что, было когда, чтобы я чужое разбалтывал?
Действительно, за Владом такого замечено никогда не было и я мрачно кивнул. Немного откинул одеяло и чуть повернулся к нему.
— На, но только быстро, а то скоро дед вернётся.
— Угу, — буркнул товарищ.
И тут же обхватил мои «висюли» обеими руками. Стиснул их чуть крепче, чем стоило, но не достаточно сильно, чтобы это вылилось в боль. Я тихо вздохнул, словно всхлипнул — аж стыдно стало. Товарищ заметил:
— Ой, извини…
— Да нормально, — я торопливо мотнул головой, наблюдая за тем, как друг мнёт «титьки». — И это…
— Что?
— Ну, когда вот так делаешь…
— Типа когда вот так массирую? — он принялся мои холмики мять.
— Ага… Так, в общем… Ну…
— Да что? Что ты там мямлишь?
Я собрался с духом и, чувствуя себя полным идиотом, выдохнул одной скороговоркой:
— Это как бы немного приятно.
Сколько раз уже себя трогал, когда мылся, но не подозревал даже, что это похоже на щекотку — самого себя пощекотать не получится, но если кто-то другой… Неловкие пальцы друга, неуверенно мявшие толщу моих молочных желез, которые я искренне ненавидел и презирал, словно покалывали электричеством, протыкая грудь сотней тончайших иголочек, от уколов которых в промежности толчками становилось всё твёрже и твёрже…
— А вот так? — спросил Влад.
Он принялся тереть пальцем соски и я аж губу прикусил, мелко содрогаясь от удовольствия и протяжно постанывая! Член напрягся моментом и встал просто колом — хорошо что под одеялом был спрятан.
Мой стон случилось настолько неожиданно для нас с Владом, что мы одновременно уставились друг на друга, не зная что и сказать.
— Класс, — товарищ вдруг расплылся в улыбке. — А повтори ещё раз, а?
— Нахер иди! — тут же парировал я.
Оттолкнул его руки и шустро закутался в одеяло по шею, стараясь неприметно рукой опустить задубевший от эрекции член. Наверное, от стыда пропалил бы под собой лавку до чёрных углей, если б Владик заметил, что со мной происходит. Но он не увидел — было слишком темно, — и просто толкнул меня плечом:
— Чего пыхтишь? Тебе ж понравилось…
— И нихрена!
— А соски почему твёрдые стали?
— Всё, заглохнет, пока не всёк тебе! — проворчал я. — Тихо, а то дед возвращается…
Дед вернулся и рассказал, что с цифрами в номере телефона Степан не напутал и с «большой земли», не отключая связи с дедом Мишей, позвонили к родителям Стёпки. Вроде как те обещали передать дальше, по цепочке, то есть без вести пропавшими или погибшими нас считать не будут. А то чем дольше родные оставались в неведении, чем больше мариновалась вся эта ситуация, тем большая кара ждала бы нас по итогу. Однако и с покаянием приходилось повременить, чему мы трое оказались рады безмерно: передали штормовое предупреждение и прогноз, что дождь в ближайшие дни не утихнет. Разумеется, это не тропический шторм, когда с неба льёт просто стена воды, но и тайга — не городской парк. Все пути уже размыло и на колёсах, как сказал дед, до нас не добраться. Гусеничную же технику в заповедник никто не пропустит — ситуация у нас не катастрофическая. По той же причине и вертолёт не отправят. Техника и топливо могут понадобится для помощи людям, действительно попавшим в беду, а не трём оболтусам, которые находятся в тепле и безопасности.
Забегая наперёд, нам пришлось ждать не пару-тройку дней, а целых полторы недели, пока унимается дождь и подсохнут пути. Но мы этого ещё не знали и здорово приободрились: наказание откладывалось, а приключение продолжалось!
* * *
Стёпа «спёкся» первым — ему стало скучно уже спустя два дня. Смартфоны с пауэрбанками мы, разумеется, взяли с собой, чтобы классных фоточек понаделать, когда до места доберёмся, но девайсы благополучно остались в рюкзаках, которые мы по какой-то дурости выбрали не ярких цветов, как раз на такой случай, чтобы искать легче, а купили «крутанский» камуфляж, который работал против нас. Впрочем, даже если б рюкзаки оказались не потеряны, мобильная связь перестала ловить ещё задолго до того, как мы в сам лес вошли, а уж в сторожке лесника иного способа коммуникации с миром, кроме радиостанции на вышке, не существовало. А пауэрбанка с батареей в смартфоне надолго ли хватит, если не выключать девайс круглые сутки? Проверить возможности не было, но я не сомневался, что именно так Стёпа и поступил бы — эту самую вышку для наблюдения за округой мы облазили ещё в первый же день, снова вымокнув под дождём, и на этом Стёпку заела тоска. Дел для себя он больше не видел, читать любил ещё меньше, чем слушать, и целыми днями валялся в кровати, дремал. Поднимался только чтобы поесть да в туалет сбегать — романтика «выживальщества» в нём стремительно померла. Я тоже волновался первое время, но по другое причине — «проепотерял» свои таблетки и боялся, что начнётся какая-нибудь абстененция, как у наркоманов без дозы. Вот была б потеха, если б дед меня таким увидел, валяющимся в конвульсиях на полу и пускающим изо рта пену. Но дни проходили за днями, а ухудшение самочувствия меня не беспокоило, если не считать небольших болей от месячных. Даже наоборот — в этот раз ПМС по мозгам не долбил и я чувствовал себя вполне бодрячком в моральном плане, несмотря на то что тусклый, словно в тумане дремучий лес нагонял точку. Но это явно дело привычки, и всего лишь. Я потомственный горожанин в третьем поколении и «лес» видел разве что в светлом и ухоженном парке, а чтоб вот так долго, да ещё и жить посреди вековых елей и сосен — такого не бывало со мной. Тем более, откуда знать, что природа не только красивая и цветастая, как на картинке в сети, а всякая — в том числе и вот такая, тоскливая. Ненавязчивый шорох дождя и редкие порывы ветра в верхушках деревьев сперва немного раздражали, но вскоре стали обыденным фоном, а затем я даже не понял, как это случилось, но поймал себя на том, что просто стою на крыльце, смотрю перед собой в одну точку и откровенно любуюсь звуками леса. Такой — спокойный и «взрослый», — я себе очень понравился. Мысли снова заплясали, забегали, приятное наваждение испарилось, но послевкусие странного, умиротворённого, почти медитативного состояния осталось. Потому когда подошёл дед Миша и спросил, какого чёрта замер, как аист на кочке, я честно признался, что мне здесь нравится и будет грустно уезжать домой. Дед сперва пожурил, что притворяюсь, а на самом не хочу пиздюлей от бабули выхватывать за то, что исчез без спросу. Но я прямо перед ним, вслух решил, что приму любое наказание, которое выберет бабушка, потому что поступил как последний уёбок и заставил волноваться человека, который меня от души любит. В порыве выругался матерно прямо перед дедом, но старик в бутылку не полез, не стал поучать, что так говорить подростку не стоит, а лишь одобрительно хмыкнул и кивнул. Меня аж до мурашек проняло от его взгляда! Я разговаривал со своим дедушкой, которого впервые увидел три дня назад, а теперь этот неразговорчивый и немного мрачный человек выражал молчаливое одобрение в мой адрес и в его глазах не сквозило даже тени иронии. Это было круто! Старик всё-таки улыбнулся и обхватил меня за шею сгибом локт. Свободной рукой взъерошил мне волосы. Он оказался невероятно силён — я кожей чуял, как у него под одеждой бугрились мощные, совсем не старческие мускулы! Хотя, каким ещё ему быть, живущему в своём доме и большую часть времени проводящему на ногах. — Ну что, баньку истопим, внучек? А то завшивеете скоро, поросята… Оказалось, у деда Миши ещё и баня имеется неподалёку. Да не просто в чащобе, а на берегу лесного озера! Я мигом задался вопросом, кто ему разрешил всякое строить в заповеднике, если нам даже костры жечь нельзя, но старик лишь усмехнулся: — Кто знает, тот умеет, — лаконично и многозначительно ответил он. Мы с Владом натаскали дров из поленицы, наносили воды из озера, черпая вёдрами прямо с мостков. Носили дедовы старые дождевики, которые на нас сидели, как потасканный парашют на анорексичке, зато могли не бояться промочить одежду — в таком «варианте» хотя бы куртки у нас всегда оставались сухими на тот случай, если уже завтра приедут спасатели и придётся немного помёрзнуть на обратном пути. Когда дрова прогорели, мы еле-еле выволокли Стёпу помыться — готовы были уже силком тащить, но помешало весомое дедово слово. Старик сказал, что не пустит в дом немытое порося и Стёпке придётся переезжать в «стёпку» — небольшую пристройку, в которой хранятся всякие бытовые мелочи, вроде лопат, топоров и прочего, чему нет места в доме. Степан даже в парилку не пошёл, поплескался немного, грязь катышками скатал и вернулся в дом, дальше валяться в постели. Я же чуял решительный настрой во что бы то ни стало пройти адское испытание жаром и паром. Слышал об этих «парилках» лишь вскользь и совершенно не так их себе представлял — как только сунулся за дверь, оттуда, как из духовки, «кипятком» обдало! Владик тоже не отступал. И он даже присвистнул, когда дед перед нами разделся. Обычно он ложился спать в просторной нательной рубахе и большее, что мы могли видеть — его жилистые предплечья да кисти с крупными, крепкими пальцами. Но когда он снял и её, задорно шагая в адское пекло парилки, присвистнуть захотелось и мне — я не подозревал даже, что мой старик настолько мощный мужик. Не былинный богатырь, как в дурацких мультиках, в которых персонажи в плечах шире, собственного роста, но очень хорошо сложен. Великолепно даже, для его возраста. И шрамы. На теле деда Миши было столько шрамов, что мы с Владом переглянулись не сговариваясь — старика как будто сотня медведей рвала, а он всех их один одолел! Хотя, лесник же — может и правда медведь напал? Про медведя — глупость, конечно. Дед просто много пожил, много чего повидал, да и много где побывал, судя по шрамам, но впечатление от этого нисколько не угасало. Пока мы постепенно привыкали к пару, очень медленно пробираясь от нижней полки к верхней, дед сразу залез под потолок, где самое пекло, и принялся с такой энергией хреначить себя веником, что волны раскалённого воздуха долетали и до нас, обжигая. Выливал на горячие камни какой-то специально заваренный травяной «чай», от чего в тесной и душной каморке мгновенно взрывалось молочное облако душистого тумана и плыл такой сногсшибательный аромат, что я даже почуял себя чуточку пьяным. Не так, как от дедова самогона, но всё равно очень приятно. Когда же мы освоились и перестали пыхтеть, как перед обмороком, дед развалился на полке, всучил нам по венику и велел отхлестать его, как следует. Причём, говоря «отхлестать», он именно это и имел ввиду — мы принялись похлопывать пучками мокрых ветвей осторожно, но дел Миша весело рассмеялся и потребовал задать ему, как положено. Мы ударили сильнее, потом ещё сильнее и в скором времени лупили старика, замахиваясь чуть ли не из-за головы, но дед только довольно кряхтел и радостно охал. Шрамы на его теле побагровели и выглядели жутко. После того, как деда отхлестали, уже он принялся учить нас, как правильно париться, с тем смыслом, чтоб мы по неопытности вреда не наделали. Основное правило оказалось на сколько простым, насколько же и очевидным: «Слушай себя и знай свою меру». Кто-то любит «полный контакт», как мой дед, а кому-то хватит и просто обмахиваться горячим банным веником да гонять жаркий воздух над кожей. — Ложися, Славка, — усмехнулся старик. — Подопытный будешь. А ты, малец… Он сунул в руки Владу веник. — Будешь учиться. Я улёгся на полку, спиной ощущая жар разогретого дерева. Уже терпимо, уже не палит, как раньше, но всё равно чувство, будто сырые доски воспламеняется подо мной в любую секунду. Малопонятное банное действо увлекло с головой и я даже забылся, как противно и мерзко торчат вверх и в стороны мои набухшие от жара соски. Когда Влад медленно прижал к моей груди мокрый веник, перед этим пару раз взмахнув им чуть в стороне, я вздрогнул от боли, почти вскрикнул. Опомнился. Мне было до ужаса стыдно… Друг с виноватым видом отдёрнул орудие «пыток», а я тут же попытался подняться, но дед уложил меня обратно. Он не изменился в лице: не улыбался, не хмурился, не пытался как-нибудь пошутить по этому поводу. Просто спокойно сказал: — Сосцы руками прикрой, если сильно сечёт. Я молча кивнул, прикрылся. Дед глянул на моего друга: — А ты — полегче. Или не видишь, как налились? Влад так же молча кивнул и продолжил похлопывать меня веником, но уже куда осторожнее. Дед Миша наконец-то улыбнулся: — Не тушуйся, Славка. Растёшь ведь. Все через это проходили. — Да тут другое, дед, ты не понимаешь… — я всё же зачем-то начал оправдываться. — Какое «другое»? — ещё шире усмехнулся старик. — Или ты думаешь, что раз в лесу живу, то с бабкой твоей не говорил о внуке ни разу? Он опустил ладонь мне на живот и мягко похлопал, явно намекая на то, что знали лишь мы с бабушкой и мой лечащий врач: — Меньше думай о всякой ерунде, понял? — Угу. — Не слышу. — Понял! — Вот и славно, — он хлопнул Влада по плечу. — Так, мелкота, пойду поесть соберу, а вы долго не засиживайтесь, а то поплохеет. Хотя… Старик зачерпнул немного воды из низкого бочонка и плеснул на камни. Вода просто стекла по ним, даже не зашипела — камни остыли. — Жара нет… Но всё равно не задерживайтесь, а то с вашим Степаном сожрём всё и ничего не оставим. Он вышел, а мы с Владом остались вдвоём. Он так и продолжил медленно похлопывать меня веником, отрабатывая «метод». Вдруг попросил: — Слав, можешь руки убрать? — Не хочу, — проворчал я. — Пожалуйста, — Владик был необычайно тихий. — Я хочу их снова увидеть. Разок всего… Я неуверенно сглотнул и взглянул на него снизу вверх: — Ты что, серьёзно? Он молча покивал. Угу, — сказал после паузы. — Они… они классные… Я давно Влада знал и заметил бы даже намёк на иронию, малейший признак улыбки. Но в тот миг даже взгляд товарища оставался спокойный — он не пытался надо мной пошутить. Я медленно убрал руки: — Только осторожней, пожалуйста, — тихо попросил. Друг кивнул и очень медленно — даже слишком медленно, — опустил банный веник мне на грудь. Пухлые холмики промялись под прутиками, но я ничего не почуял, вообще ничего — даже жара от прикосновения листьев, — и невольно улыбнулся такой перестраховке. — Ну, можно немного сильнее… Влад снова кивнул и начал шевелить веником активнее. Появились первые намёки на боль, но всё ещё в меру, довольно терпимые. Я смотрел то на Влада, то на свои торчащие противными конусами «висюли». Мне эти штуки казались самым омерзительным зрелищем, какое только можно представить, но Владик смотрел на них, не моргая. На меня даже девочки никогда ещё так не смотрели. Я понял, что завожусь, и поспешно прикрыл ладонями пах, хотя друг даже этого не заметил. Во все глаза он следил, как на моей груди плавно колышутся два мерзких холмика. — Можешь… — я от волнения переглотнул, проталкивая в горло комок неуверенности. — Если хочешь, можешь потрогать их… — Тебе же не нравится, — Влад вдруг заупрямился. — Зато нравится тебе?.. — тихо проворчал я, пристыженный, и начал подниматься. — Надо идти… — Постой! — парень чуть не крикнул. — Подожди… Он уронил веник и его горячие пальцы упали мне на грудь. Принялись мять и массировать. Я невольно зажмурилась и вздохнул, всем своим видом старательно давая понять, что мне нисколько не нравится. Старался, кажется, зря: Влад не видел, что мой член, прикрытый руками, уже встал колом, но это не мешало ему заворожено пялиться на мою грудь. А ещё он не видел, зато видел я, что его член тоже стал твёрдым и будто целился головкой мне прямо в лицо! Я впервые видел пенис Влада так близко и в таком состоянии. Он был совсем не похож на мой член. Немного длиннее. Чуточку толще. Наверное, он был отвратительный, но приятный зуд глубоко под сосками, рождённый массажем неуверенных пальцев, перепутал все мысли, спутал все карты… Я заставил себя вскочить, откровенно испуганный слишком приятными ощущениями от игр с моей грудью. Вывернулся, отталкивая от себя чужие ладони и кое-как прикрывая промежность. — Эй!.. — протянул Влад. — Ещё немного… — Отвали! И нехер в меня хуем тыкать. — Опять разнылся… Мы же в бане! А в бане все голые… — Не, ты точно гомик. — Заебал уже со своими гомиками… — Тогда и не лезь ко мне больше, раз заебал, — я развернулся и выскочил из парилки. Пыхтя от злости, принялся торопливо вытираться. Натягивал на себя нательную рубаху деда, которые он нам выдал вместо пижамы. — Слав!.. — послышалось из парилки. — Да ты чего? — Иди нахер, — буркнул я. Накинул дождевик и вынырнул из бани в моросящий дождь, побежал к дому.* * *
Когда мы немного остыли от бани и поужинали, я сказал деду, что хотел бы заночевать наверху, на вышке. Там и постель, и даже небольшая железная печурка есть, так что ночь можно с комфортом провести. Не так удобно, как в обжитом доме, но всё же. Дед то ли не понял, что мы с Владом немного повздорили, то ли виду не подал, что догадался, но против самой просьбы не возражал. Лишь сказал, чтобы я не трогал рацию и вообще не лез в то, чего не понимаю. А в остальном — без проблем. Дотемна ещё есть немного времени и я даже успею лебёдкой поднять наверх ещё пару корзин с дровами, чтобы точно не замёрзнуть. Околеть мне явно не грозило, не в летнюю ночь, пусть даже и в ненастную, а потому я быстро смекнул, что старый решил «припахать» внука к полезному делу. Понял и не возражал. Влад как бы в шутку и между делом сказал, что тоже всегда мечтал переночевать на вышке, но я ему очень тихо ответил, что пойдёт только один из нас. А если Влад нахрапом попрётся за мной, о я его нахер столкну вниз головой и наплевать, что потом произойдёт. Я был так зол из-за случившегося, что Влад как будто поверил.* * *
До полуночи я топил печурку, стараясь нагнать температуру воздуха в помещении, ибо здорово озяб. Дозорная площадка на самом верху по периметру застеклена — она для того и нужна, чтобы ясно видеть во всех направлениях, — но стекла в ней одинарные и с непривычки оказалось прохладно. Печка же со странным названием «булерьян» нагревалась мгновенно, но и остывала также стремительно, совершенно не держала тепло. Я устал биться с этой ветряной мельницей и уже начинал подумывать сдаться, спуститься в дом — зависнув в шуме дождя посреди чернильного «ничего», погрузился в удивительную атмосферу, но прохлада мешала ей насладится… Когда на крышу упало что-то большое и послышались звуки, как если бы ветка скрежещет по металлочерепице, я вздрогнул. Перепугался от неожиданности и зло сплюнул на горячий бок печки: ветер ночью расшумелся и сорвал еловую ветвь с дерева неподалёку, а у меня от этого душа в пятки ушла. Скрежет продолжался — эту фигню порывами ветра волочило вниз по крыше, — я пошагал к выходу из помещения. Взялся за ручку двери… и чуть в штаны не накидал со страху — на крыше раздался такой жуткий вой, что аж сердце забыло, как биться! То, что вопило над моей головой, оказалось громадным, судя по низкому тону. Это было похоже, как если бы от нестерпимой боли жутко стонал человек. «Который, блядь, на крышу с ветром залез?» В тот миг мне было до того страшно, что я даже не догадался рвануть дверь и бежать вниз, к деду. Бросился обратно к «раскладушке», на которой ночевать собирался, и занырнул под неё. Даже рот руками зажал, чтобы не выдать себя шумным дыханием. Родить жуткий вой мог ветер в ночи, случайным порывом затекая в щели между листами металла под крышей, но никакой ветер не мог по крыше бродить, скрежеща то ли ветками, то ли… когтями? Надо мной ворочалось что-то живое — я слышал шаги! Внизу, под вышкой, хлопнула дверь и почти тотчас раскатисто стегнул ружейный выстрел. — А ну пшла!.. — я услышал гневный окрик деда Миши. — Вот я тебе! Грохнул ещё один выстрел и старик снова крикнул: — Славка, ты где там? Эй!.. — Тут!.. — просипел я в ответ и понял, что голос от страх едва слышен. Прокашлялся, крикнул погромче. Дед позвал немедленно вниз, хотя сам поднимался ко мне, если судить по звуку шагов на металлической лестнице. Сказал, что нечего сидеть в холоде. А ещё сказал, что она — что, бля, за «она»? — уже улетела. Я выскочил из помещения в дождь, даже не чувствуя холода. Увидел своего старика, в одних «семейниках» и в кирзовых сапогах. В руках он держал помповое ружьё с потёртым прикладом. — Ну, живой? — дед усмехнулся. — Блядь, что это было?! — не выдержал я. — Выпь. — К-какая выпь? Оно ж, блин… Ух… Чуть сердце не встало. — Пошли сперва в дом, а то застудишься — что потом бабке нашей скажу? В тепле дед Миша снова налил мне «лекарства», но на этот раз на самом донышке. А попутно рассказал, что на крыше вышки приземлилась болотная выпь. — Штанцы-то сухие? — улыбался дед, поглядывая в чёрное окно и дозаряжая патроны в ружьё. Выглянул за окно, вглядываясь в черноту. Задёрнул занавеску, оружие вверх стволом поставил возле своей лежанки. Я же без задней мысли пощумал себя в промежности — не удивился бы! — но штаны оказались сухие. — Это выпь, хлопцы. Большая выпь, — объяснял старик. — На цаплю маленько похожа. Про цаплю-то хоть знаете? Мы старательно покивали. — На болоте эта пичуга живёт… Так понимаю, вы сюда добирались через Новые Вятичи? Мы с Владом пожали плечами — не обратили на это внимание, — но Семён уверенно кивнул. — Ага, я знак придорожный видел. — То-то и оно, — старик усмехнулся. — Если б шли через Вятичи, или у нас ещё из Старыми Вятичами называют, то могли б и домой отвернуть. Под Вятичами низовые болота начинаются. Топи там такие, что даже браконьер сучий не на раз полезет — не выгодно. Потому живности там и развелось. Вятичские болота — это, считай, ещё один заповедник, который не охраняют — он сам себя стережёт. И там эта выпь обитает. — Ну и страшно же она вопит, — признался я и поёжился. — Э, хлопцы, — дед усмехнулся и снова глянул в окно. — Это вы ещё гагары не слыхали. От её голоса, без привычки-то, и в самом деле заживо обосраться можно… Ладно, хватит языками мести. Спать давайте… Жуткий вой так и стоял у меня в ушах, поэтому я провалялся без сна остаток ночи и немного задремал только под утро. Совершенно не выспался. Весь день ходил злой, как медведь-шатун. Развеселило разве что появление Степана с книгой в руках — скука и лень так его доконали, что парню даже дремать стало лениво и он принялся читать, пытаясь время убить. Я заметил, что он листает древнючего вида потрёпанный справочник по флоре и фауне региона — голосистая ночная выпь и его заинтересовала. Помогать же по хозяйству, чтобы и себя занять, и за проживание хоть как-то отплатить, он совершенно не собирался, но я даже проникся сочувствием к этому бедолаге, вспоминая, какая же это для него пытка — чтение. С Владом не обмолвился даже словом, хотя уже и не злился на эту бестолочь. Больше к себе самому злобу испытывал, за то, что так остро отреагировал и сбежал из бани. Ближе к вечеру горластая птица немного поблёкла в воспоминаниях и Владик снова пристал ко мне со своим «покажи». Видит же, говнюк, что и мне уже охота на мировую пойти, чтоб не зыркать исподлобья, как обиженное дитё, у которого шарик отобрали. Видит и наседает. В итоге так он заколебал меня своим «покажи», что я не стерпел — задрал дождевик вместе с дедовой рубашкой и показал ему член. — Ну? Увидел? Отвали теперь. Влад, кажется, и глазом не повёл. — А сиськи? — как ни в чем не бывало потребовал он. Я чуть «фейспалм» не пробил. — Тебе самому не противно? — спросил у товарища. Задал вопрос без ворчания, потому как ровный тон Владика подкупал: он-то не дёргается, а я что, хуже? — Да почему противно? — парень пожал плечами. — Ты говоришь, что я тебя заколебал, а я говорю, что это ты меня уже задолбал. Или по-твоему я садист какой и заставляю себя делать какую-то херню? — По-моему, ты с мазохистом перепутал. — Ты понял о чём я, не цепляйся к словам. Лучше дай ещё глянуть, а? Ну, хоть глазком. Я не знал, что и думать. Вроде как парни не должны к другим парням проявлять такой интерес — в нашей компании это непреложное правило, нарушитель которого обязан подвергнуться страшнейшему геометрическому осмеянию и непременно публично. Но с другой стороны Владу не я сам интересен, а мои «висюли», которые ему почему-то напоминают женскую грудь. То есть с этой точки зрения получается, что все нормально? Дед постукивал чем-то в «стёпке». Степан валялся на кровати и упрямо бился с книгой. Мы же с Владом стояли на крыльце и нас никто не мог видеть, но дважды оголиться на прохладном ветру я не захотел. — Ладно, — кивнул. — Только не тут. — Давай на вышку! — Влад тут же предложил единственную альтернативу. — Ага, только деда предупрежу. Старик куда-то собирался на ночь глядя, по своим лесничим делам. Сказал, чтобы не смели в «стёпку», соваться, потому как у него там и генератор, и аккумуляторы, и запчасти для рации, и инструменты — если сломаем хоть что-нибудь, он нас потом сам сломает и во мху зароет. И чтоб от дома не отходили далеко, а снова заблудимся. Но уходить никто из нас не планировал — дураков не было, шляться по насквозь вымокшей чаще, — и старик ушёл в лес, накинув свой дождевик. Как только он скрылся, я с волнительным чувством неловкости поплёлся на вышку. Влад ждал меня, сидя на стуле и покачиваясь от нетерпения. Он буквально взбежал по металлической лестнице, сильно опередил и выглядел настолько заинтересованным, что мне сперва стало очень неловко, а затем — откровенно весело. Я от всей души ненавидел свои «сиськи», за которые надо мной одноклассники насмехались, но даже представить не мог, что они внезапно окажутся в силах так повлиять на человека. Если мои противные груди способны на такое, то на что же способна настоящая грудь настоящей девчонки? Наверное, это поистине страшное оружие… Я мысленно хмыкнул: «А может и правда висюли эти мои не такие и мерзкие, как кажется?» Говорят же, что красота в глазах смотрящего. Переодеваться было лень, да и не стал бы я перед Стёпой натягивать штаны, чтобы подняться на вышку. Степану-то может и все равно, как и мне безразлично на то обстоятельство, что ему всё равно. Но мы бы оба знали и… В общем, я просто не хотел лишний раз маячить и поднялся на вышку, как был — в дождевике до пят, под которым тело грела лишь одна длиннополая рубаха. И зачем деду такие «халаты», если даже на нем самом они смотрелись бы великовато? Влад ждал и лыбился, как идиот. Я вздохнул. Стащил брезентуху, не столько снимая, сколько выскальзывал из неё. Промедлил немного, раздумывая, а стоит ли всё же вот так обнажаться перед другим парнем, если мы с ним не в бане, да и плюнул на это — теперь то уж чего скромничать. Да и Влад мои «сиськи» хочет увидеть, а не что-то ещё. Я вздерёнул край рубахи, снимая её через голову. Немного запутался в воротнике, стоя с поднятыми руками и чувствуя себя крайне глупо… а спустя миг встрепенулся — на талию мне легли руки друга! — Ты чего творишь? — спросил спокойно. — Какого хуя, Влад? — Постой так. — Зачем? — Постой. — Да нахрена? Ты ж сиськи хотел. Если разонравились, то так и скажи и идём назад — пока нас не застукали… — Не, они классные. Но… — Что «но»? И дай уже мне руки опустит, а то стою, как идиот. — Ладно… Хотя не, постой — вообще рубашку снимай. — Тут холодно, так-то. — Ты ж всё равно собирался раздеться. Я наконец-то стащил рубаху и уронил её на стул. — Ну, и дальше что? — У тебя красивое тело… — Не, ты точно ебанат. Или гомик. Или и то, и другое вместе, — у меня уже не было сил, чтобы толком злится. — Или ты с ума сошёл от безделья… — У тебя тонкая талия, не замечал раньше. — Ну, тонкая, — я со вздохом пожал плечами, — и что? Ты всё? Одеться могу уже? — Постой… — Резче давай! — Да погоди, — Влад усмехнулся. — Дай с духом собраться. — Вообще-то, это я перед тобой голый, а не наоборот. — Поэтому и говорю не подгоняй… Прошло секунд десять в полной тишине. Прохлада начала пощипывать за плечи. — Ну, и? — поторопил я. — Это… — Влад сглотнул. — А можно обнять тебя? — Не, ты точно гомик, — я хотя и смутился, но отчего-то даже не удивился. — Зачем тебе это? — Если б не яйца, ты б на девчонку был похож. — Вмазать бы тебе по ебалу, но ты, кажется, даже не поймёшь за что, — вздохнул я. — Зачем тебе это? — Я никогда с девчонкой не обнимался. — А не смущает, что я не девчонка? — Но очень похож. Так можно? — Потом ты от меня отстанешь? — Ага. — Ладно, хрен с тобой. Делай, что хочешь. — А можно сзади? — Можно Машку за ляжку, — я не смог не проворчать в ответ когда-то заученной фразой. Влад зашёл со спины и плавно обнял меня. Его прохладные руки легли на грудь и живот. Пальцы стиснули «сиську», а другая ладонь опасно низко упала к лобку. Я промолчал, не издал даже звука, когда друг всем телом прижался и мне в зад уткнулся его твёрдый член. Теперь он не казался таким крупным, как в тот раз в бане. Владик будто услышал мои мысли и тихо сказал: — У тебя толстая задница. — Или к черту, — проворчал я. Сказал беззлобно, потому что понял — распылять злость на этого дурака нет смысла. У всех нас «крышу» от скуки сорвало. Влад парней щупает, я — даю себя щупать, а Стёпа вообще помешался и взялся за книгу. Безделье толкает на разные странности. Так мы простояли несколько минут. Я не выдержал первый и оттолкнул Влада. — Хватит, — сказал ему. — Нас же заметить могут. — Кто, лоси и кабаны? — А дед мой? — я наклонился за рубашкой. На бедра упали ладони и Влад мощно толкнул меня пахом, явно пародируя совокупление. Неделю назад я бы наверняка драку за затеял за такое, но сейчас — просто лень. Устал уже ворчать в ответ на каждую его выходку. — Отвали, — просто казал. Оттолкнул, принялся одеваться. — Ну, я ж не виноват, что у тебя классная задница, — Влад пожал плечами. — А секунду назад ты говорил, что толстая, — я рассмеялся. — Определись уже. — Ну-у… — парень протянул. — Я вот тут понял, что одно другому не мешает. Прикинь: толстые задницы, оказывается, классные. — И после этого ты не… — Да задрал уже с гомиками, серьезно! — фыркнул Влад. — Или ты глухой. Я говорю, что у тебя классное тело, как у девчонки красивое, а ты мне: «гомик-гомик»… — А раньше ты почему-то смеялся, когда меня «Сиськой» дразнили. — Ага, — неожиданно легко согласился парень. — Потому что еблан был. И не замечал… Он подскочил и без спросу обнял меня за талию со спины, прижал к себе. — Потискать, хочу, — весело заявил Влад. — Да чёрт с тобой. Тискай их, пока одеваюсь. — Не, я тебя потискать хочу. — А ты не охренел?! — Да ладно. Я же сказал уже, что твоё тело мне реально нравится. — А мне что с этим делать? — Ну, поучимся, как девчонок обнимать. Ты мне будешь говорить, как тебе нравится, так и поймём, чтоб потом не обосраться… — Херню какую-то ты несёшь. — Ага, херню. — Чего, реально хочешь? — Угу… — Ну… ладно, — я согласился. В груди возникло странное чувство — непонятная смесь стыда и волнительного предвкушения. Я всё время до этого мига упорно считал себя почти что уродом с внешностью, в лучшем случае, чуть выше средней, и вдруг слышу прямо в лицо заявление о том, что у меня красивое тело. Так ещё и говорит об этом не лишь бы кто, а один из друзей. Такое кого угодно выбьет из колеи… но удар этот странно приятный — взволнованный перестук сердца то ли в груди, то ли где-то в промежности будоражит фантазии. — Если хочешь, давай здесь, — сказал Владу. — Тут холодно, — ответил он. — Давай попросим у деда баню натопить. — Так вчера же были уже. — Побудем ещё. Типа, а что нам ещё делать, если не спать, есть и по лесу бродить? — Ладно, скажем… — Не, постой, — Влад потянул меня за собой. Упал на стул со спинкой и рывком усадил меня к себе на колени, очень тесно обхватив руками за талию. Его член под дождевики уткнулся мне в зад. — Так приятно? — спросил Владик. По голосу было понятно, что он очень смущён. — Да обычно, — честно признался я. — Просто что-то упирается и всё. — А сейчас? Его член начал размеренно подрагивать, то напрягаясь, то чуть опадая. — Да как и раньше, если честно. Влад молчал какое-то время. — Бля, Славка, — пробормотал он. — Скажи, что и у тебя встал, а иначе я окажусь полным ебланом… — Угу… — Что «угу»? — Встал. — То есть тебе всё же приятно, хоть немного? — Ну, я просто знаю, что это упирается, и поэтому стыдно очень. Хотя и возбуждает. Влад с облегчением усмехнулся: — Это потому что у меня член больше, чем у тебя. — Зато у меня задница толстая, которая тебе очень понравилась, — я решил не сдаваться. — Так что, мы идём в баню или как? — А ты хочешь? Слав?.. — Угу… — едва слышно выдохнул я. — Хочу, чтобы ты снова потискал их…* * *
Дед сказал, что топить баню для нас ему некогда и вообще сегодня у него дела. Без понятия, какие у лесника дела на ночь глядя, но старик сказал, что если нам нужно, то можем сами сделать. Где дрова и вода — знаем. Как каменку растопить — тоже разберёмся. Угореть в дыму не сможем — никто в дым-то не полезет в своём уме. И жара сверх меры, чтобы сознание потерять прямо в парилке, тоже не сделаем. Скорей, наоборот — недогреем. Владик не упустил момент и пошутил про то, что мы, как безответственные подростки ещё и на пожар способны, но дед спокойно ответил, что свинья везде грязь найдёт и если мы именно те распиздяи, которыми пытаемся показаться, то он — таки да, — запрещает нам разжигать огонь. А в противном случае — никаких проблем. Дедова психология местами была груба и шероховата, как напильник, но конкретно на нас с Владом отменно подействовала. После его скупой фразы мы точно знали, что к делу подойдём с максимальным вниманием и осторожностью.* * *
Как старик и говорил — не угорели. Вода на камнях уже шипела, но почти не испарялась. Хотя, нам хватило и этого — не затем мы кочегарили баню. — Славка, ложись, — друг кивнул на полку. — А-ага, только дверь… — мне стало немного неловко, но Владик перебил и без спросу сцапал за «сиську». Другой рукой обнимая за талию, мягко повалил на лежанку. — Ложись, сам закрою. Двери открывались внутрь, чтобы их не получилось подпереть снаружи, но таким образом их можно было подпереть изнутри, что очевидно. Ещё очевидно, что если дверь заперта, то за ней есть что скрывать, но мы решили вызвать неявные подозрения, чем по случайности явно попасться с поличным. Владик подпёр дверь заранее подготовленным поленцем. Я к этому времени повалился на спину, пока ещё деликатно прикрывая ладонями вновь распухшие ареолы. Но друг попросил меня перевернуться на живот. — Теперь ты и правда как девушка, — хихикнул он. — Классная задница. — Что, нравлюсь? — усмехнулся я через смущение. Мне просто надоело чувствовать себя в дураках и я решил платить ему той же монетой, провоцируя и подначивая настолько, насколько хватит резервов стыда. — Не было бы у тебя яиц, я бы тебя на свидание пригласил, — заносчиво фыркнул Влад. — А я бы хер пошёл. — Побежал бы, как миленький, потому что у меня большой член. — А у меня задница. И сиськи, на которые ты слюни пускаешь. И вообще я классный, сам же говорил. — Говорил? Когда? Не помню… Влад подошёл ближе и его член отвечал на всё, что мне хотелось узнать — он опять был тугой и багровый. Но теперь я не стыдился смотреть на чужой пенис — пунцовое от стыда лицо Владика казалось достойной оплатой за все испытания. — Не помнишь? — я деланно удивился. — А если так? Прогнулся в пояснице, неловко оттопыривая задницу, и покачал бёдрами из стороны в сторону. Сумел даже не вздрогнул, когда чужая ладошка лешонь шлепнула меня и тут же сграбастала ягодицу. Другая опустилась на талию, поползла вверх по спине. Я спокойно повернулся на бок, сияя триумфальной улыбкой — мой член тоже стал тугой, просто как каменный, но он поднялся из-за дикости самой ситуации. Пенис же Влада встал на меня, и это веселило безумно. А ещё из-за этого соски даже в жаре стали твёрдыми, словно из ластика. Друг тронул мой подбородок, большим пальцем нежно прикасаясь к губе. Наверняка он видел этот жест в каком-то кино, потому как получилось безумно наигранного. Хотя заговорил он как раз откровенно — это становилось понятно по стыду у него на лице. — Какие мягкие, — сказал Влад. — Ты у бабушки помаду ворушь? — У меня всегда были такие губы, — ответил я и тут даже притворяться не пришлось. — Только не говори, что поцеловать хочешь? — А что, если да? — Ну, ты сегодня так глазел, что я и не против… Парень замолчал, а потом отвернулся со сменной улыбкой: — Ладно, шутник ты херов, — проворчал он. — Твоя победа. — Вообще-то, я не шутил, — меня просто понесло и не было никакого желания прекращать этот парад мстительного веселья. — То ты распинаешься, какой я кла… Слова застряли в горле — Владик наклонился и коротко поцеловал меня в губы! Я чуть не заорал: «Что ты творишь, придурок?!» Не вздрогнул лишь потому, что от волнения и так уже был весь напряжённый. — Доволен? Получил? — Влад задрал нос. — И это всё? — я упрямо не сдавался. — Стоило ради такого баню топить… Он повалился рядом со мной, впиваясь в губы губами. Схватился за грудь, но тут же руку убрал и зачем-то вскинул мою ногу себе на бедро, снова сцапал за сиську. Его язык протолкнулась ко мне в рот… Сердце так грохотали в груди от испуга, что я думал оно лопнет в любую секунду! Лопнет, разорвётся на части, но первым я ни за что не сдамся! Потому когда его язык оказался у меня за щекой, я ответил Владика тем же, толчком прижимаясь к нему. Ощутил промежностью жаркий член. Ощутил ладонь на своей жопе…* * *
Влад навалился всем весом, повалил на спину. Мы шумно сослались, влажно причмокивая и борясь языками. Он ласкал мои «сиськи», щипал за соски и так тяжко дышал, что мне казалось, будто сопит в самое ухо. Ему было страшно даже больше, чем мне! Наконец, «дыхалка» закончилась у обоих, крайне скромная по жаре, и мы замерли, шумно посапывая. Меня начало настигать осознание того, что же мы натворили. — Извини, — проворчал я, — хуйню какую-то сделали… — Тебе не понравилось? — Влад ошарашил вопросом. — Ну… — я не нашёлся, что ответить. Ведь, если себе самому не соврать, то… — Было же классно!.. — словно улавливая мои размышления, с усмешкой воскликнул Влад. — или хочешь сказать, ты притворялся? Ну, давай, скажи… Ну! — Л-ладно… Было неплохо. У тебя, как понимаю, не только член длинней моего, но и язык? Друг улыбнулся и слегка приподнялся на руках, навис надо мной. — Нравится член? Только честно. — Мне… Мне просто завидно немного, — признался я после паузы. Влад потёрся пенисом об меня: — Тогда подрочи мне… — А вот хуй тебе! — Но ты же как девчонка сейчас, а девчонкам это не сложно. — Сам дрочи! — Так и скажи, что слабо. Способ старый, как мир, но на меня он сработал. Я без слов вцепился в член друга и без долгих прелюдий принялся грубо гонять по стволу крайнюю плоть. Влад снова принялся меня целовать. Опустился чуть ниже, прижимаясь губами к соскам и звучно посасывая. Очень скоро он стал тихо постанывать и я до последнего мига не мог понять, чего Владик пыхтит? В голове отчего-то не укладывалось, что то, что я делаю — приносит удовольствие. Его член напрягся и вздулся у меня в кулаке, а Влад замычал и коротко вздрогнул. На живот прыснули горячие струйки. Первая брызнула так энергично, что угодила мне прямо в сосок! Это было невероятно противно… но друг так натурально и тяжко постанывал, что меня захватил этот момент. Влад отдышался. — Прости, — он указал на мою грудь. — Я… Я помою тебя. Он засуетился, поднося воду и самодельное мыло дела Миши. — Понравилось? — спросил я. — Ага, у тебя нежные пальцы. — Да я не о том, придурок. — Ты про то, что мы оба парни? — Не противно? — Ну, Стёпу я б в койку не потащил? — А меня потащил бы? Владик улыбнулся: — Ага, ты классный. Хоть и пацан, а сладкий, как девчонка. Он лег на меня, целуя в губы. — Откуда ты знаешь, какие они, девчонки? — я не сопротивлялся. — А я и не знаю, но если девчонки хотя б в половину такие, как ты, то я ещё больше хочу себе подружку. — Хм… Помню, кто-то помыть меня обещал? Или снова скажешь, что не было? — Да не вопрос… Влад поднялся, окатил меня водой. Долго тёр мыльной пеной и совал руки в такие места, о которых я и не подозревал. Даже промежность мне вымыл, вынуждая уже откровенно прикрыться предплечьем и прятаться от стыда. А когда попросил на живот перевернуться, то устроил такой массаж, что я чуть не растаял прямо там, на лежанке! Разогрелся, распарился, возбудился, а когда ещё и мышцы массировать начали, то думал что просто скончаюсь от кайфа. Сперва просто кряхтел, как ответ на банальную силу нажатия, но чем дальше, тем глубже и честней становились стоны, тем меньше хотелось мне сдерживаться. Я ничего не сказал, даже когда ощутил, что он покусывает за мой зад. Мы вернулись в дом, толком и не попарились, но пришли всё равно раскрасневшиеся. Дед Миша ушёл ещё до того, как мы заперлись в бане, а Стёпа дрых — книга его победила. Поели немного, легли спать. Я ещё подумал пойти снова наверх, обдумать то, что ж натворил, но ощутил, как под одеялом ко мне тянутся руки. Владик прижался, обнимая за талию. Я тут же кивком указал на Степана, который спал всего в метре от нас, но Влад в ответ только за мочку уха меня укусил. А затем вдруг сцапал за член! Я аж прогнулся от неожиданности, чувствуя задницей его пенис, ощущая пальцы у себя на стволе и на груди. Он задрал на мне дедову рубаху, словно сорочку. Подтянул на себе, уперевшись хуем меж «булок». — Давай… — жарко прошептал в самое ухо. — Ёбнулся? — тем же кричащим шёпотом ответил я. — Услышит. — Да похер! Давай… — Не, отвали… — Тогда пошли наверх. — Да чё ты пристал? — Просто хочу тебя. — Больной ублюдок… Л-ладно, пошли… Мы тихонько оделись и поднялись, стараясь не топать ступенями. Пока шли, Владик то и дело хватал меня за ляжки от нетерпения. На вышке было прохладно, а стылая кровать леденила кожу, но мы не замечали этого, бегом забрались под одеяло. Друг опять полез целоваться. — Как это сделаем? — спросил он. — А как тебе хочется? — Хм… Давай сперва в задницу, а поом ты отсосёшь у меня… — Охуел?! — я вскинулся на кровати. — А в чем дело? — Не охренел из задницы и в рот? — Ну, давай тогда в обратном порядке. И вообще, от минета ты не отказываешься? Я недоуменно уставился перед собой: а ведь и правда, какого хера? Но тут же махнул рукой на всё — слишком далеко уже мы зашли. — Ну? — Влад улыбнулся и откинул одеяло, дёргая членом. — Если кому-то про это пизданешь хоть слово, я тебя захуярю, понял? — Ага… — Ты понял?! — Да понял, понял. Давай уже. Я потянул на себя одеяло, но он не дал: — Не, хочу посмотреть. — Но я никогда не делал… Он просто надавил мне на макушку, отталкивая ниже. Я подчинился, сполз ближе к ногам. Горячий член замер в считанных сантиметрах от лица. От него странно пахло: чистой кожей, потому что мы недавно помылись, и ещё чем-то манящим. Не спермой воняло, но чем-то ещё, куда более привлекательным. Я нервно сглотнул — теперь член снова казался огромным. Потянулся губами к нему, но отчего-то вдруг понял, что выгляжу абсолютно нелепо, вытянув губы дудочкй. Не знаю, почему пришло это на ум, но я подался к члену всем телом, с дрожью прильнул к горячему стволику губами. Медленно обхватил его ртом, ожидая рвотных позывов в любую секунду… но к моему ужасу ничего не случилось. Тёплая, продолговатая штучка подрагивала на языке. Держать его за щекой было противно… но у Влада был до того странный взгляд, когда он смотрел мне в глаза, что у меня самого член напрягался. Я качнул головой, раз-другой. Член во рту сделался твёрдым, Владик неожиданно всхлипнул и мне на язык без предупреждения туго брызнули солоноватые, маслянисто-терпкие капли! Друг застонал, хватаясь ладонью за мою голову и торопливо, воровато толкаясь в рот членом. Всё закончилось так же стремительно и внезапно, как началось. — П-прости, — выдохнул парень, впервые за последнее время пряча лицо в ладонях. — Блядь, как же стыдно… Я приоткрыл рот и высунул язык, позволяя редким капелькам стекать по подбородку. Поцеловал мокрый член уже гораздо спокойней. — Славка, — тихо позвал друг. — А ты можешь… проглотить? Я не стал упрямиться и сделал глотательные движение, облизался. Никогда и никому не говорил, что уже однажды попробовал вкус семени — своего собственного. Хотя ещё до «дегустации» догадывался, что будет противно. Но с Владикиком вышло всё странно — вкус всё такой же отвратный, но тошноты почему-то не вызывает. А должен, я ведь парень!.. Это было совсем непонятно. — Ну как, нравится? — Гадость. — А я слышал от старшаков, что девчонки любят сперму. Хочешь, буду тебя спермой кормить каждый день? — Напиздели тебе старшаки. И я не девчонка… Всё, доволен? Тогда пошли обратно, а то холодно тут. — А в задницу? — Влад тут же приподнялся. — Я хочу трахнуть тебя в попку. — У девчонок попки, а я не девчонка — у меня жопа. — Но выглядит, как попка. — Да хер с тобой — называй, как хочешь. Но ты точно хочешь? — А в чем дело? — Ну, это ж только в кино всё чистенько бывает. А мы не в кино. — Боишься обделаться? — Влад раскрылся в улыбке. — Дебил ты, — вздохнул я. — Будешь так говорить — ни одна девчонка не захочет с тобой замутить. Обернулся и встал на колени на постели: — Ну! — поторопил. — А то до утра тут просидим. — Какая же у тебя всё-таки классная жопа. — Завали и давай скорее, — пробурчал я, но чужой интерес впервые откровенно польстил. Владик тем временем пристроился сзади и долго копошился, направляя ствол рукой, но что-то у него не получалось. — Чёрт! — наконец-то послышалось тоскливое восклицание. — Блин, Славка, я не могу почему-то — он у меня вялый совсем и не хочет вставать! — Ну, наверное передышка нужна, не? — Не мог раньше сказать? — А ты что, не знал? — я слез с постели. — Но в порнухе же… — начал было Влад, но я его перебил. — Ёбнулся, что ли? Кино потому и кино, что там всё не по-настоящему — это ж даже дети знают. — Так что, сегодня не будем уже? — Хвати на сегодня. И я, вообще-то, спать хочу. Пошли уже назад, серьёзно…
