Финишная прямая

      Воздух был липким и тяжёлым, как чужая рука на шее. Дождь прошёл, но влага никуда не ушла. Она осталась на листьях, на стёклах машин, на асфальте, делая его скользким и опасным. Солнце лезло в глаза, и вместе с ним поднимался пар от земли, смешиваясь с запахом бензина, нагретой резины и чужого пота. Этот запах был знаком до тошноты: он всегда появлялся перед дерьмом, когда толпа собиралась на трибунах, а идиоты замирали на линии, готовые разорвать друг друга ради гранёного куска пластика.       Парк «Гринвуд» был старым и насквозь фальшивым. Вековые дубы создавали зелёный туннель, где свет пробивался сквозь листву и плясал на асфальте, но это не успокаивало — это бесило. Потому что за тенью начинался мост. Там, на открытом участке, ветер с реки бил в лицо без пощады, выбивая дыхание. Там не было защиты. Там можно было либо выиграть, либо сдохнуть от усталости.       Гермиона стояла на стартовой линии, и тело её дрожало. Не от страха. Она давно перестала бояться. А от той животной энергии, которая разливалась по венам перед гонкой, когда адреналин начинал жечь мышцы ещё до того, как они коснулись педалей. Мокрая футболка прилипала к спине, напоминая, что последние два часа они гоняли по кругу, выжигая лёгкие, проверяя передачи и сцепление. Запах резины и влажного асфальта смешивался с запахом, который всегда появлялся перед стартом, когда сотни людей собирались на трибунах, а гонщики замирали на линии, готовые перегрызть друг другу глотки.       Она чувствовала свой велосипед каждой клеткой тела: вибрацию асфальта, которая передавалась в руки через руль. Велосипед был старым, тяжёлым, с ободранной синей краской, и он был единственной вещью, которую она любила по-настоящему. Руль был обмотан чёрной изолентой, и пальцы привычно легли на потёртую резину, чувствуя каждую неровность. — Ты дышишь как загнанный конь, — повторила она, на этот раз чуть тише. — Я спокоен, — ответил он, но голос его дрогнул. — Не надо врать. Ты нервничаешь. Это нормально. Но если ты не выровняешь дыхание, на первом же круге у тебя кончатся силы, и я останусь без толкача. А мне нужен толкач, а не труп, который будет красиво лежать на асфальте. — Я не… — Рон.       Она повернула голову и посмотрела на него в упор. В его глазах было что-то, что она не могла понять: страх, смешанный с отчаянием. И это было странно, потому что Рон никогда не показывал страха перед другими. Только перед ней. Только перед стартом. — Ты не подведёшь, — сказала она, и её голос прозвучал ровно. — Ты никогда не подводил меня. И сегодня не подведёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. Ты боишься, но ты делаешь. Это и есть твой талант. Ты делаешь, даже когда страшно. И сегодня ты сделаешь. Просто дыши ровно и держись за мной. Всё остальное неважно.       Он сделал глубокий вдох. Выдохнул медленно, тяжело. И в его плечах появилась та самая собранность, которая всегда появлялась, когда он переставал думать и начинал действовать. — Лучше? — спросила она. — Лучше. — Тогда запомни: ты — толкач. Твоя задача — закрыть меня до последнего прямого участка. Я не прошу тебя быть героем. Я прошу тебя быть стеной. Ты — стена, за которой я могу сделать рывок. — Я буду стеной, — сказал он, и в его голосе наконец появилась уверенность.       Он протянул руку и сжал её пальцы. Простое, быстрое прикосновение. Для посторонних это ничего не значило. Но они оба знали — это их способ сказать друг другу, что они здесь, что они вместе, что они не сдадутся.       И в этот момент толпа взорвалась криками.       Голос комментатора разнёсся над стадионом, и трибуны взревели в ответ. Голос был низким, хрипловатым, с лёгкой усмешкой человека, который видел сотни таких гонок и знал, что сегодня будет нечто особенное. — Дамы и господа! Юные гонщики и их верные болельщики! Мы начинаем финальный заезд третьего этапа любительского чемпионата Лондона! На старте четыре команды: «Гриффиндор», «Монстры», «Ягуары» и «Нэнси»! И они готовы разорвать друг друга за право стать лучшими!       Толпа взорвалась криками. Флаги взметнулись в воздух, и чей-то голос прорвался сквозь шум: «ГРИФФИНДОР! ДАВАЙТЕ!» — О, смотрите-ка! Наши гонщики уже начинают разогреваться! Прямо на стартовой линии — романтика! Потная парочка, не иначе!       Гермиона отдёрнула руку и почувствовала, как кровь приливает к щекам. Рон закашлялся, пряча улыбку, но глаза выдавали его. — Придурок, — сказала она. — Тот ещё, — ответил он.       Слева от них стояли «Монстры». Гермиона чувствовала их присутствие кожей — тяжёлое, давящее, как чужая рука на плече. Антонин Долохов стоял чуть впереди своих парней, и даже в этой плотной, шумной компании он был отдельно. Не потому, что его кто-то обходил — просто вокруг него оставалось чуть больше воздуха, будто его парни сами знали, где его место, и не пытались его занимать.       Он был выше всех, шире в плечах, и его движения были резче, увереннее, чем у остальных. Коротко стриженные тёмные волосы были влажными после разминки. На висках блестела влага, и несколько прядей прилипли ко лбу, но он не убирал их. Глаза тёмные, почти чёрные, смотрели на трассу, не моргая. — Грейнджер, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни дружелюбия. — Ты уже готова к тому, что будешь валяться в кучке грязи со сломанным велосипедом в обнимку? — В этот раз уступлю тебе это почётное место, — съязвила она.       Он усмехнулся коротко и беззвучно, и в этой усмешке не было ничего, кроме уверенности. Развернулся и сказал что-то своим. Те засмеялись громко, развязно, и этот смех разнёсся над площадкой.       Гермиона отвернулась. Она смотрела на трассу и старалась не думать о нём. Но она знала — он будет там. Всю гонку. И она должна быть готова.       Справа от чёрной стаи «Монстров» расположились «Ягуары». От этой команды не исходило ни звука. Никаких выкриков, никаких смешков, никаких провокационных взглядов в сторону соседей. Пятеро парней в тёмно-синей форме стояли настолько неподвижно, что казались частью асфальта. Никто из них не переминался с ноги на ногу, не поправлял шлем, не оглядывался по сторонам. Только смотрели вперёд. Их капитан выделялся даже в этой спокойной компании. Высокий, сухощавый, с длинными руками, которые он держал расслабленно вдоль тела. Короткая стрижка открывала высокий лоб, и на его лице застыла лёгкая полуусмешка человека, который знает что-то, чего не знают другие. Он не суетился, не вертел головой, не искал кого-то взглядом. Просто стоял и смотрел на трассу, и казалось, что весь окружающий шум доносится до него сквозь толщу воды. Его форма тёмно-синяя, с тонкими белыми полосами вдоль рукавов, сидела на нём безупречно, без складок и заломов. Никаких пятен, никаких разрывов, никаких следов от падений. Остальные парни из его команды выглядели так же аккуратно: подтянутые, сухие, без лишнего веса.       Гермиона ненавидела таких «идеальных» типажей. В них всегда было что-то фальшивое, как в дешёвой витрине, за которой прячется пустота.       Пока она рассматривала «Ягуаров», пытаясь понять, что скрывается за их неестественной тишиной, к капитану команды бесшумно подошёл один из организаторов. Его появление было таким же незаметным, как и сами «Ягуары», он не шёл, он словно вырос из тени, что падала от ограждения. Высокий, худой мужчина с сединой на висках и цепким взглядом. Обычная оранжевая жилетка и планшет в руках делали его похожим на любого другого судью, но в его движениях было что-то неестественно плавное. Он остановился рядом с капитаном «Ягуаров» так близко, что между ними не осталось места для посторонних взглядов. Капитан не повернулся, не вздрогнул. Только чуть склонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.       Организатор наклонился к его уху и что-то зашептал быстро, почти беззвучно. Гермиона видела только, как его губы шевелятся, как его рука ложится на плечо капитана уверенно, но без давления. Капитан не менял выражения лица. Но что-то изменилось.       Гермиона не могла объяснить, что именно, но она видела, как пальцы капитана на мгновение сжали руль, как его плечи чуть напряглись. Это длилось не больше секунды, но она не моргнула. Она видела, как организатор убрал руку с его плеча и так же бесшумно отошёл, растворившись в толпе.       Капитан «Ягуаров» остался стоять, как стоял. Никто из его команды не обернулся, не спросил, что случилось. Они продолжали смотреть вперёд, и их лица ничего не выражали. Голос комментатора снова разнёсся над трибунами, и теперь в нём появилась та самая дерзкая, игривая нотка, которая заставляла толпу улюлюкать. — Ну что, Лондон, вы всё ещё здесь? Я смотрю, наши гонщики застыли, как статуи. Или вы так вживаетесь в образ?       Трибуны засмеялись.       Комментатор не стал ждать, пока смех утихнет. Он наклонился вперёд, в микрофон, и голос его стал мягче, почти доверительным, но в нём всё равно звучала насмешка: — Смотрите на них. Долохов из «Монстров» весь такой серьёзный, зубы сжал. Будто уже выиграл, но забыл, что гонка ещё не началась. А Грейнджер из «Гриффиндора»… она вообще не двигается. Я начинаю подозревать, что она либо слишком спокойна, либо просто забыла, что нужно дышать.       Толпа заржала, кто-то свистнул.       Гермиона почувствовала, как взгляды трибун обратились на неё. Она не поднимала головы, но чувствовала это кожей. Комментатор продолжал: — И, кстати, кого я вижу? Гарри Поттер! Тот самый, которого девчонки с трибун уже засосали чуть ли не до старта! Ты там живой, Поттер? Или тебе уже не до гонки?       На этот раз трибуны взорвались хохотом. Гарри дёрнул плечом, и Гермиона видела, как у него загорелись уши. — Шучу, шучу, — сказал комментатор, но в голосе его не было извинения. — У нас тут есть и другие фавориты. Ягуары, например, стоят тихо-тихо, аж страшно. Как будто знают то, чего не знаем мы. Я бы на вашем месте приглядывался к ним. Ну а Монстры… что сказать, это вам не младшая лига.       Он сделал паузу, и в этой тишине Гермиона чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как её пальцы сжимают руль. — Две минуты, — сказал он, и его голос стал серьёзнее. — Я смотрю на вас. И я хочу, чтобы вы знали, что я жду зрелища. Не разочаруйте меня.       Голос комментатора стих, но тишина, которую он оставил, не была пустой, она была вязкой, как патока, и в ней чувствовалось напряжение, которое росло с каждой секундой. Гермиона стояла на старте, и внутри неё всё замерло в ожидании. Каждое движение, каждое дыхание казалось выверенным, каждый звук — усиленным, как будто мир сжался до размеров этой стартовой линии.       Рон подошёл первым. Его лицо уже не было красным, только сосредоточенность и лёгкая усмешка, которая появлялась, когда он знал, что сейчас будет драка. — Ну что, львы, — сказал он, глядя на неё. — Покажем этим шакалам, кто тут король саванны? — Ты хоть знаешь, где эта саванна находится? — А какая разница? — ответил он, усмехаясь. — Главное, чтобы они знали.       Джинни подошла второй. Её глаза блестели от адреналина. — Я слышала, у львов грива — это признак силы, — сказала она, поправляя шлем. — У Рона её нет, так что, видимо, он просто трусливый рыжий кот. — Эй! — возмутился Рон, но в его голосе не было злости, только смех. — Я просто не успел отрастить. После гонки будет. — После гонки ты будешь лежать пластом, — парировала Джинни. — Так что не обольщайся.       Гарри подошёл последним. Он был серьёзен, как всегда, но в его глазах мелькнул тот самый огонь, который появлялся перед стартом. — Львы не рычат просто так, — сказал он. — Они рычат, когда готовы к броску.       Гермиона усмехнулась. Она протянула руку в центр круга. Рон положил свою поверх её, Джинни — сверху, Гарри — последним. Их пальцы сжались в одном ударе, и в этом жесте было что-то большее, чем просто поддержка — единство, которое не требовало слов. — Мы — Гриффиндор, — сказала она. — Мы не сдаёмся. Мы не оставляем своих. Мы идём до конца. Мы — львы, и мы покажем им, что такое настоящая охота. — А где добыча? — спросил Рон, оглядываясь на «Монстров». — Там, — сказала Гермиона, кивая в сторону Долохова. — Но мы не охотимся на шакалов. Мы идём за победой.       Они разжали руки, но в этот момент Джинни вдруг оглянулась и нахмурилась. — Стойте, — сказала она. — А где Невилл?       Гермиона проследила за её взглядом. Невилл стоял у ограждения, чуть поодаль, сжимая в руках старый набор ключей, и смотрел на них с робкой улыбкой. Он не подошёл к ним, потому что не думал, что его место в их кругу.       Рон повернул голову и крикнул через шум трибун: — Эй, Невилл! Ты там с нами?       Невилл растерянно моргнул, но потом улыбнулся чуть шире, чем обычно. — Всегда, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалась уверенность. — Тогда чего стоишь? — сказала Джинни, жестом показывая ему подойти. — Ты же часть команды. Мы не можем собрать круг без тебя.       Невилл замялся, но потом шагнул вперёд. Он подошёл к ним, держа ключи в руке, и встал рядом с Джинни. Его лицо было бледнее обычного, но в его глазах горел тот самый огонь, который появлялся, когда он знал, что сделал всё правильно. — Теперь так, — сказала Гермиона. — Все вместе.       Они снова образовали круг. Гермиона протянула руку в центр, Рон положил свою поверх её, Джинни — сверху, Гарри — следом, а потом Невилл, чуть помедлив, положил свою ладонь поверх всех. Его рука была холодной и влажной от пота, но в этом прикосновении было что-то большее, чем просто поддержка. — Ладно, — сказала Гермиона, оглядывая их. — Никаких громких речей. Никаких пафосных лозунгов. Мы просто делаем то, что умеем лучше всего. — Проигрываем? — с надеждой спросил Рон. — Нет, — сказала она. — Мы мешаем другим выигрывать. Это наш талант.       Джинни ухмыльнулась. — И ещё мы выглядим круто, даже когда проигрываем. — Это уже не про нас, — сказал Гарри, и его взгляд скользнул куда-то в сторону. Он смотрел на «Ягуаров», на одного из их игроков, который стоял чуть позади капитана, поправляя шлем. Гарри прищурился, разглядывая его форму, и вдруг его брови поднялись. — Смотрите, — сказал он тихо, почти шёпотом. — У него на футболке номер. 67.       Все повернули головы, проследив за его взглядом. Действительно, на груди того самого игрока, тёмно-синей форме с белыми полосами, была нашивка с цифрами 67.       Рон нахмурился, пытаясь осмыслить. — 67? А что это? Типа… сикс севен? — Чего? — переспросила Джинни, услышав его произношение. — Сикс севен? — Ну, — сказал Рон, не понимая, что не так. — Цифры же. Шестьдесят семь. Сикс севен.       Гарри попытался скрыть улыбку, но у него не получилось. Гермиона медленно повернула голову к Рону и посмотрела на него так, как смотрела только в те редкие моменты, когда хотела, чтобы он замолчал навсегда. — Сикс севен, — повторила она, делая ударение на каждом слоге. — Ты серьёзно, Рон?       Рон моргнул, не понимая, что вызвало её реакцию. — А что не так? — спросил он, переводя взгляд с неё на Гарри.       Гарри не выдержал. Он посмотрел на Рона, и в его глазах заплясали искры смеха. Рон, глядя на него, тоже начал улыбаться. Сначала неуверенно, а потом шире, как будто он понял что-то, чего ещё не осознавал полностью. Через мгновение они оба уже смеялись. Их смех был хриплым, искренним, и он разнёсся над площадкой, перекрывая шум трибун. Невилл, который стоял чуть в стороне, вдруг тоже улыбнулся. Он разжал руки, и его пальцы начали двигаться. Парень показал жест, который видел в каком-то видео, жест сикс севен. Его руки двигались с неуклюжей грацией. Джинни, заметив это, фыркнула и, прикрыв рот рукой, наблюдала за ними, не скрывая улыбки.       Гермиона закатила глаза, но её губы всё равно подрагивали. — Ладно, — сказала она, пытаясь сохранить серьёзность. — Мы отвлеклись. Мы здесь ради победы, а не для того, чтобы обсуждать сикс севен. — Слишком поздно, — сказал Гарри, всё ещё улыбаясь. — Теперь это часть нашей легенды. — Ты че брат, — сказал Рон, уже улыбаясь в полную силу. — Это мем теперь. Я теперь сикс севен. — Рон-сикс-севен, — добавила Джинни. — Звучит как имя супергероя. — Идиотского супергероя, — сказала Гермиона, но улыбка уже расползалась по её лицу. — Я запомню это, — сказал Рон, грозя им пальцем. — Вы все запомните, что я сикс севен. — Мы уже запомнили, — сказала Гермиона.       Они хлопнули друг друга по рукам, и этот звук разнёсся над площадкой, перекрывая шум трибун. Невилл отступил на шаг, и его руки снова сжали ключи. Гермиона повернулась к трассе и заняла позицию.       Ветер дул с реки, и пахло мокрым асфальтом, нагретой резиной и чужим адреналином. Она знала эту трассу. Она знала каждую трещину, каждую неровность, каждый метр, где ветер дует сильнее всего. Она знала, что будет больно. И она была готова. Потому что это был её момент.

***

      Голос судьи разнёсся над стартовой площадкой. Тишина, которая наступила после его слов, была не просто тишиной — это было затишье перед бурей. Каждый гонщик на линии замер, сжав руль, каждый мускул напрягся в ожидании сигнала. Гермиона чувствовала, как её пальцы, сжимающие руль, начинают неметь от напряжения, как сердце бьётся в унисон с тиканьем секунд, которые отсчитывают последние мгновения перед стартом.       Рон рядом с ней сделал глубокий вдох, потом ещё один. Она не смотрела на него, но слышала, как его дыхание становится ровнее, как он перестаёт дрожать, как его тело находит ту самую точку опоры, за которой начинается действие. — Готовы? — спросила она негромко, чтобы слышали только свои. — Всегда, — ответил за всех Гарри. — Погнали, — сказала Джинни.       И в этот момент прозвучал стартовый сигнал.       Гермиона рванула с места. Рывок был резким, как удар, и велосипед дёрнулся под ней, подчиняясь каждому движению её тела. Ветер тут же ударил в лицо, выбивая дыхание, но она не сбавила скорости. Она знала, что в этой гонке побеждает тот, кто не боится боли, кто готов терпеть до последнего метра, кто не сдаётся, даже когда кажется, что сил больше нет. Первый круг прошёл как во сне: рывки, обгоны, скрежет колёс по мокрому асфальту. Она видела, как Рон закрывает её от атак с фланга, как Гарри выбирает момент для рывка, как Джинни держится за ней, как тень, готовая подхватить, если она упадёт. И она чувствовала, как внутри неё растёт то самое ощущение, которое появлялось только в гонке, когда всё остальное переставало существовать.       На втором круге «Монстры» начали давить. Долохов шёл прямо на неё, не пытаясь скрыть своих намерений, и она видела его лицо, напряжённое, сосредоточенное, с той самой хищной ухмылкой, которая появлялась, когда он знал, что его жертва уже не уйдёт. — Грейнджер! — крикнул он, перекрывая шум ветра. — Ты уже готова валяться в грязи? — В следующий раз, Долохов — ответила она, уходя в сторону.       На третьем круге она сделала рывок на первом мосту, называемым «Поток». Ветер здесь всегда бил сбоку и пытался сбить её с курса, но она знала, как наклоняться, чтобы удержать равновесие. Она знала, как дышать на этом участке, как распределять вес, чтобы колёса не скользили по мокрому асфальту. Она прошла этот «Поток» так, как делала это на тренировках — тридцать четыре раза за последнюю неделю. Оставалось проехать два круга, но в тот момент, когда Гермиона подумала про это, кто-то вылетел сбоку, и она почувствовала удар. Всё перевернулось: мир, асфальт, небо, боль, которая пронзила плечо, когда она ударилась о мокрую землю.       Боль выстрелила вверх, до самого затылка, разрывая всё внутри на куски. На мгновение мир исчез: только грохот в ушах, вкус крови на губах и холодная грязь, которая забивалась под футболку, под шлем, в глаза. Она не плакала. Слёзы были бесполезны, они не помогли бы ей встать, а времени на жалость к себе не было. Она слышала, как мимо неё проносятся колёса, как кто-то ругается, как визжат шины по мокрому асфальту. Где-то рядом прозвучал голос комментатора, но она не разбирала слов. Только шум, смешанный с гулом крови в ушах.       А потом над ней возникла тень.       Рон.       Он спрыгнул с велосипеда раньше, чем тот успел остановиться, и его руки уже были под её плечами, подхватывая, поднимая, ставя на ноги. Его лицо было белым, глаза широко распахнуты, но он не задавал вопросов, парень просто действовал. — Вставай, — сказал он, и голос его был жёстким, без обычной мягкости. — Вставай, Гермиона. Ты можешь. Ты должна.       Она попыталась опереться на него, и боль снова прострелила плечо, но она стиснула зубы и выпрямилась. Ноги дрожали, но она стояла. Гарри и Джинни почти остановились. Девушка видела их лица, их замешательство, их готовность бросить всё и вернуться. — Езжайте! — крикнул Рон, махнув им рукой. — Езжайте, блядь! Мы догоним!       Гарри колебался секунду, но потом его лицо стало жёстким, и он рванул вперёд. Джинни бросила на них короткий взгляд, стиснула зубы и поехала следом.       Рон поднял велосипед Гермионы, отряхнул грязь с колёс, сунул ей в руки. — Давай. Мы не проиграем. Мы не проиграем, поняла?       Она села в седло, и ноги нашли педали, и велосипед снова стал продолжением её тела, как будто падения не было. Она знала, что будет больно. Значит, она была жива. А живой можно было ехать дальше.       Они рванули вперёд, и ветер снова ударил в лицо. Сзади, где-то в тумане боли, она слышала голос комментатора: — И Грейнджер поднимается! Она не сдаётся! Весь Гриффиндор ждёт её! А Долохов тем временем продолжает давить. Он уже почти за поворотом! Но Гриффиндор — это команда, и, если они хотят победить, они должны финишировать вместе! Все вместе!       Гермиона не смотрела на Долохова. Она смотрела вперёд, на Гарри и Джинни, которые уже почти скрылись за поворотом. Она чувствовала, как Рон дышит за её спиной, как его колёса почти касаются её заднего колеса, подталкивая, заставляя ехать быстрее, даже когда ноги отказывались подчиняться.       На четвертом круге дождь ударил с новой силой. Небо просто разорвало, и вода хлынула на трассу стеной, мгновенно превращая асфальт в каток. Лужи, которые ещё минуту назад можно было объехать, теперь стояли сплошным зеркалом, скрывая ямы и трещины. Гермиона чувствовала, как грязь забивается в спицы, как колёса теряют сцепление на каждом повороте, как пот смешивается с дождём и заливает глаза.       И тогда начался ад на втором мосту. «Тауэр».       Мост был узким, едва две машины в ширину, и ветер там бил с такой силой, что, казалось, мог сбросить в реку даже самого опытного гонщика. Гермиона вылетела на него первой, пригнувшись к рулю, чувствуя, как воздух пытается вырвать её из седла. За её спиной заорал кто-то из «Монстров». Она не видела, кто именно, только слышала звук, который невозможно было спутать: хруст пластика и металла, когда два велосипеда столкнулись на полном ходу. Один из «Ягуаров», тот самый капитан с идеальной формой и пустым взглядом, вылетел из-за спины «Монстра» и врезался в него плечом. Удар был такой силы, что «Монстр» потерял управление, его велосипед заскользил по мокрому асфальту, и он едва не перелетел через низкое ограждение. Его переднее колесо уже висело над водой, когда он успел вцепиться в перила, и ржавый металл жалобно скрипнул под его весом. На секунду повисла тишина, даже ветер, казалось, замер, наблюдая за этим.       А потом комментатор ожил. — О, господи! Ягуары показывают, что они не просто так стоят на старте! Это был не просто толчок — это было заявление! Монстры, похоже, не привыкли к такому уровню агрессии! И, кстати, если они будут так продолжать, им стоит помнить, что победа здесь засчитывается только всей команде! Я повторяю! Только всей команде! Так что, если кто-то из них упадёт в реку, их шансы на победу утонут вместе с ним! Если он, конечно, умеет плавать.       Толпа взорвалась. Кто-то свистел, кто-то орал, кто-то хлопал по ограждению так, что оно гудело. Гермиона видела, как «Монстр», как какой-то здоровый парень, которого она не запомнила, с трудом вытаскивает себя обратно на трассу, как его велосипед лежит в грязи, как он пытается его поднять, но руки у него трясутся. Его форма была разорвана в нескольких местах, и по щеке текла кровь. То ли от удара о перила, то ли от осколков пластика.       Долохов, проезжая мимо, даже не взглянул на него. — Он сам виноват, — крикнул он, перекрывая шум дождя. — Если не умеешь держать равновесие, не лезь на мост. —Но он же из твоей команды, долбаеб! — рявкнула Гермиона, и в голосе её была такая злость, что она сама удивилась.       Долохов усмехнулся, но ничего не ответил.       Дождь усиливался. Гермиона чувствовала, как грязь забивается в глаза, как пот стекает по лицу, смешиваясь с водой, как её пальцы начинают неметь от напряжения. Гарри ехал слева, и она видела, как напряжены его плечи. Рон дышал хрипло, но держался.       После «Тауэра» кто-то из «Нэнси», Гермиона не запомнила, кто именно, она видела только мелькнувшую зелёную форму, врезался в Джинни. Это было грязно и подло: удар пришёлся в заднее колесо, и Джинни вылетела на обочину, едва удержавшись на ногах. Её велосипед покатился в грязь, и она, не раздумывая, рванула за ним, поднимая его, прыгая обратно в седло и снова врываясь в гонку. Её лицо было мокрым от дождя, пота и слёз. Рыжая не плакала, просто адреналин выжигал всё лишнее. — Сука! — крикнула она, догоняя обидчика. — Я тебя запомнила! — Не сейчас! — рявкнула Гермиона. — Держи дистанцию! Мы идём на финиш!       Гермиона видела, как Долохов пробивается сквозь свалку на мосту, и его локти работали как тараны. Он врезался в одного из «Ягуаров» с такой силой, что тот чуть не перелетел через низкое ограждение. Велосипед «Ягуара» заскользил по мокрому асфальту, переднее колесо уже висело над водой, и только чудо, и ржавые перила, удержали его от падения в реку. Лицо «Ягуара» было перекошено от злости, он орал что-то, но ветер срывал слова, и они тонули в шуме дождя и рёве трибун. Долохов даже не обернулся. Просто продолжал давить, пробивая себе путь к финишу. Гермиона смотрела на это и чувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она знала, что он сделает это снова. Что он не остановится. Что он будет толкать, бить, ломать, пока не доберётся до финиша.       И вдруг, на последнем прямом, когда финишная лента была уже видна, Гермиона почувствовала, что силы кончаются. Её ноги дрожали, дыхание сбивалось, и она понимала, что не выдержит. Каждый поворот педали давался с трудом, мышцы горели, а в груди разрасталась тяжесть, которая мешала дышать. Грязь забилась под шлем, пот заливал глаза, и мир вокруг начал расплываться.       Но рядом с ней, как стена, появился Рон.       Он подъехал почти вплотную, его колёса были в сантиметре от её заднего колеса, и она чувствовала его присутствие — тёплое, надёжное, как будто он мог передать ей свои силы. Его дыхание было хриплым, но ровным, как у человека, который привык терпеть до конца. — Я с тобой, — сказал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. — До финиша. — Держись, — выдохнула она. — Мы сделаем это.       Она сжала руль, и её пальцы, казалось, вросли в резину. Она слышала, как Рон дышит за её спиной, как его колёса скользят по мокрому асфальту, как он подталкивает её вперёд, заставляя ехать быстрее, даже когда ноги отказываются подчиняться. — Ты можешь! — крикнул он. — Ты всегда можешь! Ты — Грейнджер, чёрт возьми!       Она собрала последние силы и рванула вперёд, и мир снова стал резким и чётким: капли дождя, каждая из которых била по лицу, шум трибун, который нарастал с каждым метром, финишная лента, которая приближалась с каждой секундой.       И они пересекли её вместе.       Гарри был справа — весь в грязи, с разорванным рукавом на правой руке, но с горящими глазами. Джинни — слева, бледная, с разбитой губой, но с той самой ухмылкой, которая появлялась у неё только после победы. Все они были покрыты грязью, кровью и потом, но они были вместе.       И когда они остановились, когда Гермиона спустила ногу с педали и почувствовала, как асфальт уходит из-под ног, она услышала голос комментатора: — И Гриффиндор берёт победу! Вся команда! Четыре человека! Это была жестокая гонка, но они выстояли! Долохов был мысленно первым, но Гриффиндор — это команда! Это единство! И это стоит больше, чем любая индивидуальная победа!       Толпа взревела. Гермиона стояла, тяжело дыша, и смотрела на своих грязных, уставших, но живых. Рон стоял рядом, его рука была на её плече, и она чувствовала, как он дрожит от усталости, от адреналина, от облегчения. — Мы сделали это, — сказала она, и голос её был хриплым, но в нём звучала та самая гордость, которую невозможно было сломать. — Мы сделали это, — сказал он, и в его глазах была улыбка, которая появлялась только тогда, когда они побеждали вместе.       Гермиона смотрела на финишную ленту, которая всё ещё колыхалась на ветру, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она знала, что это был её момент. Её победа. И победа каждого из них. Девушка стояла, тяжело дыша. Грязь засохла на лице, смешавшись с кровью и потом, и где-то в глубине груди разливалось тёплое, тягучее чувство, которое она не могла объяснить.       Они сделали это.       И вдруг, откуда-то сбоку, она услышала дикий, сорванный крик: — СИКС СЕВЕН! СИКС СЕВЕН, БЛЯДЬ!       Невилл вылетел из-за ограждения, размахивая ключами над головой, и его лицо было красным от крика. Он прыгал на месте, как сумасшедший, и его голос перекрывал даже рёв трибун. — СИКС СЕВЕН! МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО! СИКС СЕВЕН!       Рон заржал так, что чуть не упал с велосипеда. Джинни, прикрывая рот рукой, согнулась пополам, пытаясь отдышаться между приступами смеха. Гарри улыбнулся той редкой, искренней улыбкой, которую она видела только в самые лучшие моменты. Невилл подбежал к ним, всё ещё оря, и хлопнул Рона по плечу так, что тот качнулся. — Ты видел? Ты видел, как я орал? — спросил Невилл, и голос его сорвался на смех. — Мы видели, — сказала Гермиона, и улыбка расползлась по её лицу, несмотря на боль в плече. — И мы все слышали.       Она перевела взгляд на трибуны, и сердце её замерло. Там, в первом ряду, стояли родители. Молли и Артур Уизли. Молли прижимала руки к груди, и по её лицу текли слёзы, а Артур обнимал её за плечи и улыбался так широко, как будто его собственные дети только что выиграли чемпионат мира. Рядом с ними стояли её родители: папа, который сжимал в руках старую кепку и махал ею над головой, и мама, которая вытирала слёзы и улыбалась сквозь них. Гермиона смотрела на них и не верила своим глазам. Они победили. Они смогли. Все эти тренировки до темноты, падения, синяки, слёзы — всё это было не зря. Всё это привело к этому моменту. К этому дождю, к этой грязи, к этой победе.       Рон подошёл к ней сзади и, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал её в висок. Быстро, легко, почти невесомо, как будто это было самым естественным жестом в мире. Гермиона почувствовала, как её щёки заливает жаром, но она не отстранилась. Она просто стояла, глядя на родителей, и улыбалась. — Ты была великолепна, — сказал Рон тихо, почти шёпотом. — Мы были великолепны, — поправила она.       Она обернулась к нему и неловко улыбнулась. Той улыбкой, которая появлялась, когда она не знала, что сказать, но знала, что ей хорошо. Рон улыбнулся в ответ, и на мгновение между ними повисла та самая тишина, которая не требовала слов.       Но тишина длилась недолго.       К ним подошла девушка с диктофоном и бейджиком на груди. Она была молодой, с короткой стрижкой и пронзительными серыми глазками, и она смотрела на них так, как будто уже знала, о чём будет писать статью. — Потрясающе! — сказала она, подходя ближе. — Просто потрясающе! Гриффиндор — команда года! Вы все были просто великолепны! — Она перевела взгляд на Гермиону и Рона и улыбнулась. — А вы, ребята, так мило смотритесь! Потная парочка — это просто бомба! Не могли бы вы дать интервью? Буквально пару слов для нашего журнала.       Рон расплылся в улыбке и шагнул вперёд: — Да, конечно, мы можем. Мы — Гриффиндор, мы всегда готовы…       Журналистка подняла бровь, скептически оглядела его с ног до головы, а потом ткнула пальцем в Гермиону: — Только она.       Улыбка сползла с лица Рона. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но журналистка даже не смотрела на него. Девушка смотрела на Гермиону так, как будто перед ней была не просто гонщица, а сенсация. — Только она, — повторила она.       Рон натянуто улыбнулся, отошёл к ребятам, и Гермиона видела, как он сжал челюсть. Джинни что-то сказала ему, он пожал плечами, и они оба отвернулись, сделав вид, что разговаривают о чём-то важном.       Гермиона осталась стоять перед журналисткой, чувствуя, как грязь засыхает на её лице. — Итак, Гермиона, — журналистка включила диктофон. — Ты только что показала невероятную гонку. Падение, подъём, победа с командой. Что ты чувствуешь прямо сейчас? — Усталость, — честно сказала Гермиона. — И гордость. Мы все очень много тренировались. Это не просто так — это результат нашей работы. — А что скажешь о своих соперниках? Долохов был первым, но видимо в своей голове, — журналистка показала пальцем на свою голову, покрутила у виска и продолжила, — но ты финишировала второй. Это поражение или победа для тебя? — Это победа, — сказала Гермиона, и голос её стал твёрже. — Потому что Гриффиндор финишировал командой. Мы вместе пересекли эту ленту. А Долохов — он один. Он всегда один. «Долбаеб», — про себя подумала Гермиона. — Его команда не прошла всю дистанцию. Мы — да. И это главное.       Журналистка улыбнулась и задала следующий вопрос, и в этот момент мимо них, тяжело дыша и вытирая грязь с лица, прошёл Долохов. Он шёл с той самой победной ухмылкой, которая, казалось, навсегда приросла к его лицу, но когда он услышал вопрос журналистки, он остановился. — Итак, Гермиона, — журналистка поднесла диктофон ближе. — Поговаривают, что после такой гонки тебя ждёт переход в профессиональную лигу. Что скажешь? Ты готова к этому?       Гермиона открыла рот, но не успела ответить. Из-за её спины раздался хриплый смех. — Переход в профессиональную лигу? — Долохов остановился, ухмыляясь. — Ей светит только один переход — в грязный уровень. Там, где шлюхи.       Он произнёс это так громко, что даже комментатор на мгновение замолчал, и несколько голов повернулись в их сторону. Гермиона чувствовала, как кровь приливает к лицу, как пальцы сжимаются в кулаки, как внутри неё закипает злость.       Она повернулась к нему, и голос её был ровным и спокойным. Таким спокойным, что это звучало опаснее любого крика: — Пошёл к чёрту, Долохов.       Он усмехнулся, пожал плечами и пошёл дальше, не оглядываясь. Гермиона смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри неё что-то закипает. Не злость, а что-то другое. Решимость.       Журналистка подняла брови и улыбнулась шире: — Ну, это было интересно. Я думаю, это войдёт в статью. Ты не против? — Пиши что хочешь, — сказала Гермиона, разворачиваясь к ней. — Мне уже всё равно.       Она пошла к своим. К Рону, который стоял, скрестив руки на груди, к Джинни, которая смотрела на неё с одобрением, к Гарри, который просто кивнул, и к Невиллу, который всё ещё кричал: — СИКС СЕВЕН! МЫ ПОБЕДИЛИ!       Она подошла к Рону, и он посмотрел на неё, и в его глазах была та самая злость, которую она видела только тогда, когда его бесила несправедливость. — Что он сказал? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Не важно, — сказала она. — Важно. — Рон.       Она посмотрела на него прямо, и в её глазах была та самая сила, которую он знал с детства. — Я сама разберусь. Ты тоже свою грязь получишь. — Хорошо, — сказал он, и на его лице появилась та самая улыбка. — Я рядом.       Гермиона улыбнулась, неловко и чуть смущённо, и отвела взгляд. Она смотрела на трибуны, где её родители всё ещё махали ей, на родителей Рона, которые обнимались и улыбались, на небо, которое начало проясняться.       Гонка была закончена. Они победили.

***

      Школа пахла дешёвым моющим средством, пережжённым кофе из автомата и чужими мечтами. Этот запах въелся в стены, в парты, в школьные коридоры так глубоко, что, казалось, его невозможно было выветрить даже сквозняком из распахнутых окон. В нём было что-то липкое и одновременно пустое, как будто здесь уже отсидели свои уроки тысячи учеников, оставив после себя только эхо, которое никто не хотел слушать.       Гермиона сидела за партой в третьем ряду, ближе к окну, где солнечный свет падал на тетрадь и делал её страницы слишком яркими. Свет резал глаза, но она не отводила взгляда, девушка смотрела на доску и не видела ни слова. Перед глазами всё ещё стояла финишная лента, её край, который она пересекла вместе с Роном, мокрый асфальт, отражающий серое небо, и грязь, которая забилась под шлем, смешалась с потом и кровью, засохла на щеке и напоминала о себе каждый раз, когда она моргала.       В ушах до сих пор звучал шум трибун. Адреналин ещё не до конца выветрился из крови, и пальцы, лежащие на парте, всё ещё помнили вибрацию руля, жёсткую резину, которая врезалась в ладони на каждом повороте. Она слышала, как учительница что-то говорила про теорему Пифагора, про катеты, про гипотенузу, которая всегда длиннее. Но в голове стучало другое.       «Профессиональная лига».       Слова Макгонагалл звучали как выстрел. Как обещание. Как начало чего-то большого, что могло либо поднять её на вершину, либо разбить вдребезги.       Гермиона опустила взгляд на тетрадь. На полях, там, где должны были быть формулы и чертежи, она машинально нарисовала изогнутую линию — трассу. Тот самый поворот, где она чуть не упала в грязь, где её плечо встретилось с асфальтом, где на мгновение всё потемнело, и она почувствовала, как земля принимает её в свои холодные, мокрые объятия. Она обвела эту линию несколько раз, делая её жирнее, чётче, как будто могла запечатать этот момент в бумаге, чтобы никогда не забыть.       И вдруг в голове вспыхнуло воспоминание. Не гонка. Нет. Что-то другое. Что-то, что жило в ней гораздо дольше, чем эта победа.       Ей было одиннадцать. В тот день шёл дождь, такой же, как на их последней гонке, и вода стекала по стёклам гаража отца Рона, размывая очертания старого Ford Anglia, который уже три года ждал своего часа. В гараже пахло маслом, резиной и сыростью — запах, который Гермиона полюбила с первого вздоха, потому что он был запахом настоящей жизни. Рон притащил старую запись на потёртом диске. Пластик был исцарапан так, что казалось, он вот-вот рассыплется в руках. Они смотрели её на маленьком телевизоре с помехами, который стоял на верстаке между банками с краской и старыми свечами зажигания.       Изображение прыгало, иногда исчезало в белом шуме, и тогда Рон с раздражением бил ладонью по корпусу, и картинка снова появлялась нечёткими квадратами, в которых угадывались очертания трассы. Прямая. Песок. Люди на трибунах. Комментатор, голос которого пробивался сквозь шум помех.        И она.       «Чёрная Молния». Беллатрикс Блэк.       Гермиона тогда не знала, что можно двигаться так быстро, так красиво, так… дерзко. Беллатрикс не просто ехала: она летела, её тело было частью велосипеда, каждый мускул работал в унисон с колёсами, и ветер подчинялся ей. Когда она наклонялась на повороте, казалось, что асфальт вот-вот коснётся её плеча, но она всегда выпрямлялась в последний момент. Она падала, и Гермиона видела, как её тело врезается в землю, как грязь разлетается в стороны, как зрители на трибунах замирают, но Беллатрикс вставала быстрее, чем кто-либо успевал моргнуть. Она вставала, отряхивала колени и снова врывалась в гонку, будто падения не было. Она побеждала даже тогда, когда казалось, что всё потеряно, когда её соперники уже праздновали победу.       Гермиона тогда заставила Рона перемотать запись на начало. Пять раз. Она смотрела на экран и не дышала, боясь пропустить хоть один кадр, хоть одно движение, хоть один взмах её руки, когда она пересекала финишную ленту и поднимала кулак к небу. Мокрая, грязная, но победившая. Рон сначала смеялся над ней, называл её сумасшедшей, говорил, что она «залипла на старую тётю», но потом замолкал, потому что Гермиона не отрывала глаз от экрана, и в этих глазах горело что-то, что он не мог понять.       На стене в её комнате до сих пор висел тот самый плакат, Беллатрикс на финишной прямой под дождём, с поднятой вверх рукой, волосы разметаны ветром, лицо мокрое от воды, но на нём улыбка, которая могла сломать любого. Надпись внизу, выцветшая и потёртая по краям: «Чёрная Молния — легенда, которая не умирает». В гараже, над верстаком, была ещё одна копия, потрёпанная и засаленная, с пятнами масла в углах, потому что Гермиона часто трогала её грязными руками после тренировок, проверяя, что она всё ещё здесь. А в шкафу, на верхней полке, которую она могла достать только встав на цыпочки, лежала футболка. Чёрная. С её именем на спине. Гермиона перекупила её с рук у какого-то фаната за бешеные деньги. Все сбережения, которые копила на новый велосипед. Футболка пахла чужим домом, чужим потом и чужим временем, но она была настоящей. С автографом, нанесённым чёрным маркером прямо на ткань: «B.B. — Never give up.» Буквы были неровными, как будто Беллатрикс ставила подпись на ходу, где-то на стадионе, среди криков и суеты, не думая о том, что этот кусок ткани станет для кого-то священным.       Гермиона иногда брала её в руки, когда никто не видел. Когда ночью не могла уснуть после неудачной тренировки или когда сомневалась, стоит ли продолжать. Она держала футболку, чувствуя грубую ткань под пальцами, проводила по буквам автографа и представляла, как Беллатрикс держала её в руках. Как она смеялась. Как она падала и вставала. Как она не сдавалась.       А потом Беллатрикс исчезла. Сорвалась с трассы на одной из гонок. Гермиона помнила тот день. Она тогда читала новости на старом планшете, который отдавала ей мама, когда не пользовалась сама. Заголовок: «Легенда велоспорта Беллатрикс Блэк пропала после трагического падения». Говорили, что она ушла, что больше не вернётся, что это была последняя гонка в её жизни. Гермиона тогда искала новости, читала форумы, пересматривала все записи, пытаясь понять, что случилось. Но ответа не было. Просто легенда ушла в тень, оставив после себя только записи, плакаты и футболку с автографом.       И сейчас, спустя пять лет, Гермиона всё ещё иногда ловила себя на мысли: что, если бы она не ушла? Что, если бы Гермиона могла встретиться с ней? Сказать, как много значили для неё те записи, те ночи в гараже, тот момент, когда она впервые увидела, что человек может быть быстрее ветра. Сказать, как много значила эта чёрная футболка с её именем, которую она хранила как святыню, как доказательство того, что легенды существуют на самом деле.       Но она ушла. И Гермиона научилась не спрашивать. Не думать. Не искать. Она просто ехала вперёд, каждую гонку, каждую тренировку, представляя, что Беллатрикс где-то рядом, что она видит её, что она гордится ею. Даже если это было не так.