02. То, что она пропустила
23 июня 2026 г., 19:08
Середина мая в Англии — это, когда погода наконец перестаёт издеваться и решает, что люди заслужили немного счастья. Воздух тёплый, но не душный, и в нём чувствуется тот самый запах, который появляется только перед летом: трава, цветы, свежесть, свобода. Солнце заливало двор Норы мягким золотом, и даже старые доски на крыльце, казалось, светились изнутри. Птицы щебетали где-то в кронах деревьев, и звук этот смешивался с голосами, доносящимися из дома.
Нора стояла на холме, слегка накренившись вправо, как старушка, которая пережила слишком много зим, но всё ещё держалась. Фасад был облезлым в некоторых местах, краска местами облупилась, но это только добавляло дому характера. Окна были распахнуты настежь, и ветер шевелил лёгкие занавески, которые Молли повесила ещё прошлым летом и так и не сняла. Пахло пирогами. Женщина пекла их с самого утра, потому что «вы все такие худые, смотреть страшно», и этот запах смешивался с запахом старого дерева, пыли и чего-то ещё, что невозможно было объяснить словами.
Внутри Норы было ещё больше жизни, чем снаружи. Каждый подоконник был уставлен горшками с цветами: герань, фиалки, какие-то вьющиеся растения, которые Молли поливала с такой заботой, будто они были её детьми. На кухонном столе стояла большая миска с яблоками, рядом ваза с полевыми цветами, которые Артур принёс утром. Старые деревянные полки ломились от книг, банок с вареньем и фарфоровых фигурок, которые Молли коллекционировала много лет. В углу гостиной стоял огромный фикус, который уже доставал до потолка, и его листья были такими зелёными, что казались искусственными. Над камином висели фотографии в деревянных рамках: все дети Уизли в разные годы, смеющиеся, обнимающиеся, с грязными лицами после футбольных матчей. На одной из них Рон был ещё совсем маленький, с выбитым передним зубом и огромной улыбкой, которая занимала пол-лица.
Молли Уизли стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Она была в цветастом фартуке поверх простого ситцевого платья, и седые волосы её были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На плите шипела сковорода с картошкой, в духовке запекался пирог, а на столе уже стояли тарелки с сэндвичами, чайник и несколько банок с джемом. Молли двигалась с той уверенностью, которая появляется у людей, которые много лет кормят большую семью и уже не задумываются о том, как именно они это делают. Она что-то напевала себе под нос, старую песню, которую Гермиона уже слышала раньше, но не могла вспомнить название.
— Ещё пять минут, — сказала Молли, не оборачиваясь. — И картошка будет готова. Надеюсь, вы все голодные, потому что я не собираюсь оставлять это на завтра.
— Всегда голодные, — ответил Рон из гостиной.
— Это ты всегда голодный, — сказала Джинни. — Мы просто пытаемся не отставать.
— Я не голодный. Я тренирую метаболизм.
— Ты тренируешь свою челюсть.
Артур Уизли сидел в своём кресле. Это кресло было его личным троном, старым, продавленным, с оторванной пуговицей на подлокотнике и пятном от чая, которое уже не отстирывалось. Он выглядел так, будто родился в этом кресле и никогда из него не вставал. На нём была простая белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и лёгкие льняные брюки цвета хаки. Волосы его были седыми, слегка рыжими, редкими, зачёсанными назад, и очки сидели на кончике носа так, что он то и дело поправлял их указательным пальцем. На ногах старые мокасины, которые он носил уже несколько лет.
— Сегодня отличный день, — сказал Артур, отрываясь от газеты, которую на самом деле не читал. Его глаза за стеклами очков были тёплыми и немного рассеянными, как у человека, который всегда думает о чём-то своём. — Такая погода… Должна быть хорошая гонка в субботу.
— Папа, ты бы ещё погоду предсказывал по облакам, — сказала Джинни, не поднимая глаз от телефона.
— А что, если я так и делаю? — ответил Артур с лёгкой улыбкой. — Я вижу облака и знаю, что будет ветер. А ветер — это скорость.
— Или дождь, — добавил Рон. — Или снег. Или град. Или ещё что-нибудь.
— Оптимист, — сказал Артур, покачивая головой. — Ты всегда смотришь на стакан, который наполовину пуст.
— А ты смотришь на стакан, в котором уже полгода лежит прокисший сок, и говоришь, что он ещё пригодится.
— Это называется бережливость. — Артур поднял палец с торжественным видом. — Когда-нибудь ты поймёшь, что самые полезные вещи в жизни те, которые ты не выбрасываешь.
— Папа, ты говоришь это про старые газеты.
— Газеты тоже могут быть полезными! Из них можно сделать что-нибудь… ну, например, подстелить под краску.
Джинни фыркнула, но на её лице появилась улыбка.
Гермиона сидела на подоконнике в гостиной. На ней была светло-розовая футболка с коротким рукавом и широкие джинсовые шорты, которые она купила на прошлой неделе. В майском солнце её кожа казалась почти золотой, а волосы были распущены и слегка вились от влажности. Она чувствовала, как солнечные лучи касаются её рук, как ветер играет с прядями волос, и внутри разливалось спокойствие. Брюнетка смотрела в окно, на улицу, где майский день медленно перетекал в вечер, и не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Рон сидел на полу, прислонившись к дивану, и его рука лежала на её щиколотке, лёгкая, тёплая, почти невесомая. Она чувствовала его пальцы на своей коже, и это прикосновение было таким привычным, что она перестала его замечать, но всё равно не хотела, чтобы оно исчезало. Он был в старой серой футболке с логотипом группы, которую слушал в прошлом году и с тех пор не выбросил, и джинсах с дыркой на колене. Волосы у парня были взлохмачены, и он периодически проводил рукой по голове, пытаясь их уложить. Он смотрел на экран телевизора, где комментатор уже начинал разогреваться.
— Сегодня у нас будет что-то интересное, — сказал Артур, поправляя очки и подкручивая громкость на пульте. — «Слизерин» против «Пуффендуя». Это будет жёстко.
— «Пуффендуй»? — переспросила Джинни, отрываясь от телефона. — Они же в прошлом году вылетели из лиги.
— Вылетели, но вернулись, — сказал Артур. — У них новый состав. Говорят, они тренируются как сумасшедшие.
— Все тренируются как сумасшедшие, — сказал Рон. — Вопрос в том, кто готов к этому.
На экране появилась стартовая линия. «Слизерин» стоял на своих позициях, и даже через экран чувствовалось напряжение, которое висело в воздухе. Комментатор заговорил, и его голос звучал так, будто он только что выпил что-то крепкое и теперь наслаждался моментом:
— Доброе утро, любители скорости, грязи и адреналина! Сегодня у нас настоящий праздник — «Слизерин» против «Пуффендуя»! Команда, которую все боятся, против команды, которая хочет доказать, что она не просто статисты! Итак, посмотрим, кто сегодня будет доминировать!
На экране показали крупным планом Рудольфуса Лестрейнджа. Он стоял у своего велосипеда, поправлял шлем. Его лицо не выражало ни единую эмоцию. Чёрная форма сидела на нём идеально: облегала плечи, не висела мешком, не сковывала движения. По бокам и на рукавах тянулись тонкие тёмно-королевские зелёные полосы, почти незаметные в тени, но вспыхивающие глубоким изумрудным оттенком, когда свет падал под нужным углом. Логотип на спине — серебряная змея, обвивающая велосипедное колесо, блестел даже в тусклом освещении. Змея выглядела живой, как будто она двигалась вместе с ним. Рудольфус стоял неподвижно, и в этой неподвижности было что-то такое, что заставляло воздух вокруг него становиться плотнее, тяжелее. Он не смотрел на трассу так, как смотрят на неё другие: с волнением, с надеждой, с желанием доказать что-то. Мужчина смотрел на неё так, как смотрят на уже прочитанную книгу, когда знаешь каждую страницу, каждый поворот сюжета, каждое слово, которое будет произнесено. И в этом взгляде была такая уверенность, что становилось не по себе. Казалось, что он уже знает, где кто ошибётся, кто не удержит равновесие, кто попытается обогнать и провалится. Он просто ждал, когда мир начнёт двигаться по его сценарию, и в этом ожидании чувствовалась не просто готовность, а тихая, ледяная власть, которая не нуждалась в доказательствах.
Рядом с ним стоял Рабастан, и они были полной противоположностью друг друга. Если Рудольфус был воплощением спокойствия и сдержанности, то Рабастан излучал энергию, которая, казалось, вот-вот выплеснется наружу. Он улыбался широко, открыто, той самой улыбкой, которая появлялась у человека, который знал, что его любят, в частности компании девушек.
Форма на нём сидела чуть свободнее, чем на Рудольфусе, и он постоянно поправлял её: то одёргивал рукав, то поправлял воротник. Его волосы были чуть длиннее, чем у брата, и они выбивались из-под шлема тёмными прядями, которые мужчина то и дело смахивал со лба. На его лице была та самая лёгкая небрежность, которая появлялась у человека, который не воспринимал жизнь слишком серьёзно.
— Рабастан, как всегда, в хорошем настроении! — заорал комментатор. — Говорят, он уже нашёл себе компанию на вечер, но надеюсь, он сначала доедет до финиша, а не отвлечётся на девушку в первом ряду!
Толпа засмеялась. Трибуны загудели, кто-то засвистел, кто-то выкрикнул что-то одобрительное. И Рабастан, услышав комментатора, только шире улыбнулся. Он поднял руку и послал воздушный поцелуй в сторону трибун туда, где, по его мнению, сидели самые красивые девушки. Его пальцы коснулись губ, и он широким жестом отправил этот поцелуй в толпу. Девушки закричали, кто-то завизжал, и Рабастан довольно ухмыльнулся, явно наслаждаясь вниманием.
— Этот парень знает толк в девушках, — сказал Рон, глядя на экран.
— Это его второе хобби, — ответила Гермиона, закатив глаза.
Рабастан уже собирался послать ещё один воздушный поцелуй, но в этот момент Рудольфус, не поворачивая головы, резко поднял руку и коротко, без замаха, влепил брату подзатыльник. Звук получился глухим — ладонь встретилась с затылком, и Рабастан дёрнулся вперёд, чуть не ударившись о руль.
— Эй! — возмутился он, поворачиваясь к брату. — Руди?
Рудольфус даже не посмотрел на него. Он просто стоял, поправляя перчатку на правой руке, и его лицо оставалось таким же непроницаемым, как и минуту назад. Но уголок его губ чуть дрогнул. Едва заметно.
Рабастан, увидев эту едва заметную усмешку, рассмеялся. Его смех был громким, искренним, и он хлопнул брата по плечу.
— Ты просто завидуешь, что после заезда я буду веселиться с гаечками, — сказал парень, показывая пальцем на толпу девушек. — А ты стоишь, как статуя, помаши девчонкам.
— Я стою, как человек, который хочет выиграть гонку, а не заманить очередных гаечек к себе в постель — съязвил Рудольфус.
— Я тоже хочу выиграть гонку, — сказал Рабастан. — Я просто делаю это с улыбкой и намеком на хорошее послевкусие.
— Ого! Рудольфус дал брату подзатыльник! Похоже, он не одобряет флирт с девушками перед стартом! Но смотрите, они улыбаются! Ну, по крайней мере, Рабастан улыбается. А Рудольфус… ну, он, как всегда.
На экране показали их крупным планом. Рабастан всё ещё улыбался, и в его глазах была та самая искренность, которая появлялась у людей, которые умели радоваться жизни. Рудольфус стоял рядом, его лицо было таким же непроницаемым, но в его глазах мелькнули, может быть, усталость, может быть, тепло, которое он не показывал никому, кроме своего брата. И на мгновение они оба посмотрели в камеру. Рабастан улыбнулся, подмигнул и показал большой палец. Рудольфус смотрел прямо, без улыбки, без жестов. Но в его взгляде было что-то, что заставляло Гермиону чувствовать себя неуютно. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри неё поднимаются смешанные чувства. Девушка видела их вживую всего несколько раз, на записях чаще. Один — как воплощение спокойствия, другой — как воплощение жизни. Брюнетка встряхнула голову, словно отогнала навязчивые мысли, и продолжила смотреть.
Молли вышла из кухни, вытирая руки о передник. На нём было пятно от томатного соуса, старое, въевшееся в ткань, как и всё в этом доме. В одной руке она держала большую деревянную ложку, которой мешала суп, и женищна ткнула ею в сторону телевизора, как дирижёрской палочкой. На её запястье болталась старая резинка для волос, и седые пряди выбились из пучка, падая на лицо, но она даже не замечала этого.
— Хватит смотреть, — сказала она тоном, который не терпел возражений. — Руки мыть и за стол.
Телевизор погас. Комната погрузилась в теплый полумрак, который бывает только перед самым закатом, когда солнце уже почти село, а вечер только начинает дышать прохладой. Свет из окна стал оранжевым, мягким, и он падал на старые вещи, делая их новыми. Гермиона моргнула, привыкая к тишине, которая заполнила комнату после того, как голос комментатора исчез. Пахло едой: резко, по-домашнему, тем запахом, от которого у неё внутри разливалось что-то тёплое. Картошка, мясо, зелень — всё это смешивалось в воздухе, создавая тот самый коктейль, который невозможно было купить ни в одном ресторане. Запах жареного лука, чеснока, свежего хлеба.
Молли, не дожидаясь ответа, уже разворачивалась и шла обратно на кухню. Её голос донёсся оттуда, перекрывая шум шипящей сковороды:
— Я на стол накрыла, не заставляйте меня ждать! Картошка стынет, мясо стынет, всё стынет!
— Идём, идём, — сказал Рон, поднимаясь и подавая руку Гермионе. — Мама.., если не поесть, она начнёт нас подозревать в чём-то ужасном.
— Уже подозревает, — сказала Джинни, вставая с кресла. Она потянулась, хрустнув плечами, и её майка задралась, открывая полоску живота. — Мы не ели пятнадцать минут. Это уже подозрительно.
Гарри закатил глаза, но встал следом, и все потянулись на кухню. Пол под ногами скрипел. Старые доски, которые помнили шаги ещё до того, как кто-то из них родился. Кухня была набита людьми. Свет горел ярко, под потолком гудела лампа, и на столе стояли тарелки, миски, кастрюли, хлебная корзина, а в центре — большая тарелка с пирогом, разрезанным на куски, которые ещё дымились. Пахло травами, чесноком, жареным мясом и тем самым домашним теплом, которое невозможно было купить ни за какие деньги. На столе лежала скатерть с вышитыми цветами. Молли стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. На плите шипела сковорода с картошкой, в духовке запекался ещё один пирог, а на столе уже стояли тарелки с сэндвичами, чайник и несколько банок с джемом. Рядом с плитой на подоконнике стояли банки с травами, которые мама Уизли сушила сама. Мята, ромашка, чабрец, и их запах смешивался с запахом еды.
Гермиона села рядом с Роном. Стул был чуть скрипучим, но она уже привыкла к нему. Девушка провела пальцами по скатерти, чувствуя под рукой потёртую ткань. На столе стояли тарелки, которые миссис Уизли собирала много лет, и каждая из них была разной: одна с трещиной, другая с ярким дном, третья с рисунком, который уже почти стёрся. Но все они казались частью одного целого, как и всё в этом доме. Рон сел так близко, что его бедро касалось её бедра, и его рука сразу же легла ей на ляжку широкой ладонью, чуть выше колена, через джинсовую ткань. Жест был настолько привычным, что, казалось, он даже не задумывался о нём. Его пальцы слегка сжали ткань, и Гермиона почувствовала, как его тепло проникает сквозь джинсы, разливаясь по коже. На секунду ей стало хорошо. А потом это ощущение сменилось чем-то другим. Она не могла понять, что именно, но внутри появилось неприятное ощущение, как будто её тело реагировало на его прикосновение, но сердце не хотело этого. Брюнетка перевела взгляд на свою тарелку, стараясь не думать об этом.
Молли тем временем наполнила тарелки супом и поставила одну перед Гарри. Суп был густым, с крупными кусками картошки и моркови, и от него шёл пар, который поднимался вверх, смешиваясь с запахом хлеба. Ложка, которую она положила рядом, была старой, с потёртой ручкой. Гарри взял её, сжал пальцами и на мгновение замер.
— Гарри, — сказала женщина, поправляя перед ним прибор. — У меня на тебя особые надежды.
— Спасибо, миссис Уизли, — сказал Гарри, берясь за ложку. Его голос был мягким, тёплым, и он улыбнулся ей той улыбкой, когда Поттер чувствовал себя частью семьи.
— А на нас нет особых надежд? — раздался голос из дверного проёма. — Разве эта женщина называется нашей мамой?
В дверях стояли близнецы, и они выглядели так, будто только что вернулись из какой-то авантюры, про которую никто не знал. Фред был в своей привычной куртке, накинутой на плечи, а Джордж держал в руках что-то, что могло быть либо частью велосипеда, либо частью чего-то другого. Их волосы были взъерошены, так же, как и у Рона, а на лицах лёгкие ухмылки, и близнецы выглядели так, будто только что сделали что-то, за что их могли бы отругать, но они были уверены, что всё обойдётся. Фред прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы. Его куртка была расстёгнута, и под ней виднелась футболка, на которой был изображен саблезубый тигр с надписью «Проказник». Джордж стоял рядом, перекидывая в руках какой-то металлический предмет, и его глаза блестели в свете кухонной лампы.
— Фред? Джордж? — спросила Молли, прищурившись. — Что вы там делали?
— Мы? — переспросил Фред, и его голос звучал так, будто он был оскорблён до глубины души. — Мы ничего не делали. Мы просто пришли поесть.
— Ага, — сказал Джордж. — Мы голодные, как волки.
— Волки, которые не знают, что такое приличное поведение, — сказала Молли, но в голосе её не было злости. Только усталость и любовь, смешанные в одном вздохе.
Она взяла с тарелки два пирожка и, подойдя к близнецам, запихнула один в рот Джорджу:
— Джордж, Ешь. И молчи.
Джордж прожевал, проглотил и, ухмыльнувшись, сказал:
— Я не Джордж. Я Фред.
Молли посмотрела на него, потом на Фреда, который стоял рядом, пытаясь не рассмеяться. Она взяла второй пирожок и запихнула его в рот Фреду.
— Фред, — сказала она, глядя на второго близнеца. — Ешь. И не вздумай говорить, что ты Джордж.
Фред прожевал, и на его лице появилась улыбка.
— А если я скажу, что я Джордж? — спросил он, прожевав.
— Тогда я дам тебе ещё один пирожок, — сказала Молли, и её голос был таким спокойным, что все засмеялись.
— Я шучу, мам, — сказал Джордж, прожевав первый пирожок. — Я Джордж. Я просто хотел посмотреть, как ты отреагируешь.
Молли покачала головой, но улыбнулась. Она стояла, глядя на них, и её взгляд был таким, что никто из них не решился бы пошевелиться.
— Ты, проказник, — сказала она. — Я тебя узнаю где угодно, — миссис Уизли вернулась к готовке.
За столом грохнул такой густой смех, что, казалось, он осел на стенах, на шторах, на старых тарелках. Смех перекатывался от одного к другому, отскакивал от стен и смешивался с запахом жареного мяса и свежего хлеба. Молли стояла у плиты, руки на бёдрах, и улыбалась так, что на щеках проступили ямочки. Она держала руки на бёдрах, и цветастый фартук, завязанный сзади, немного съехал вбок, оголяя лямку простого ситцевого платья. Свет лампы падал на её лицо, подсвечивая седые вперемешку с рыжим оттенком, пряди, которые выбились из пучка и упали на щёки.
— Вы невоспитанные, — сказала она, и голос её звучал мягко, без капли злости. Женщина подошла к столу, обошла его сбоку и положила перед Фредом ещё один пирожок. — На, ешь. А то будешь потом говорить, что я тебя не кормила.
Фред поднял голову, и его глаза блеснули в свете лампы.
— Мама, ты нас кормишь всегда, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только что-то тёплое, почти серьёзное. — Мы просто не хотим, чтобы ты останавливалась.
Молли ничего не сказала. Она просто стояла рядом с ним, и её рука легла ему на плечо. На секунду, не больше. Потом она убрала руку и посмотрела на Джорджа, который жевал с такой скоростью, будто его не кормили несколько дней. Его пальцы двигались быстро, уверенно, и он улыбался, не переставая жевать.
— Мы твои лучшие клиенты, — сказал Джордж, прожевав.
— Клиенты, которые не платят, — сказала Джинни, и она не поднимала глаз от тарелки. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась улыбка. — Вы просто едите и уходите.
— Мы уходим, чтобы прийти снова, — сказал Фред. — Это стратегия.
— Стратегия, которая работает, — сказал Джордж, и они оба ухмыльнулись.
Гарри сидел рядом, сжимая ложку в пальцах так, будто она была единственной вещью, которая держала парня в этом мире. Он смотрел на близнецов, и в его взгляде не было зависти. Только тихое, почти незаметное удивление. Как будто Гарри впервые видел, что такое семья, и не был уверен, что имеет право на это. Фред и Джордж спорили о чём-то, перебивая друг друга, и их голоса накладывались, создавая тот самый шум, который в других домах мог бы раздражать, но здесь был частью жизни. Поттер не улыбался, но его лицо было мягче, чем обычно. Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы видеть, как тот расслабляется, когда вокруг шум и тепло. Гарри никогда не рассказывал о том, как жил до того, как попал в этот дом. Но Гермиона знала. Она знала про холодные стены, про пустые коридоры, про запах чужой жизни, который въедался в одежду и не выветривался даже после стирки. Девушка знала, что парень научился не ждать, что его позовут к столу, потому что его редко звали, что он научился есть быстро, потому что боялся, что еду уберут, пока он не доел, что он научился не смотреть на других слишком долго, потому что это было небезопасно.
И сейчас, когда Фред откинулся на спинку стула и захохотал так, что его смех разнёсся по всей кухне, Гарри смотрел на него, будто видел чудо. Он не знал, что такое, когда брат хлопает тебя по плечу и говорит, что ты идиот, но при этом улыбается. Он не знал, что такое, когда мать ставит перед тобой тарелку и спрашивает, достаточно ли ты поел. Он знал только тишину, которая была громче любого крика.
Мама Уизли подошла к нему и, не говоря ни слова, положила перед ним ещё один пирожок. Гарри поднял на неё глаза, и в этом взгляде было всё: благодарность, которую он не мог выразить словами, и удивление, которое он не мог скрыть. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Молли только улыбнулась и положила руку ему на плечо, задерживая руку.
— Ешь, — сказала она. — Набирайся сил.
После ужина начало темнеть. За окном небо стало тёмно-синим, почти чёрным, и где-то вдалеке зажглись первые фонари. Нора стала мягче, тише, и только кухонный свет разливался по комнатам, создавая уют, который был одновременно и родным, и чужим. Свет лампы падал на стол, на лица, на руки, и всё это казалось частью какой-то картины, которую никто не писал, но все видели.
— Я пойду домой, — сказала Гермиона, поднимаясь. Её голос прозвучал тише, чем она хотела, и она почувствовала, как все повернулись к ней.
— Я провожу, — сказал Рон, и его голос был спокойным, но она чувствовала в нём что-то, что заставляло её внутренне напрягаться.
— Не надо, я сама.
— Гермиона, — сказала Молли, подходя к ней. Она вытирала руки о передник, и на её лице было беспокойство. — В такое время девушке ходить одной? Ты что?
— Мама права, — сказал Артур из кресла. Он снял очки и протёр их, глядя на неё с той мягкой улыбкой, которая появлялась у него, когда он хотед защитить кого-то. — Рон, проводи её. Мы будем переживать.
Гермиона вздохнула. Спорить было бесполезно.
— Ладно, — сказала она. — Идём.
На улице было свежо и тихо. Майский вечер обнимал их прохладой, и воздух был наполнен запахом травы и земли. Трава была влажной, и под ногами хрустели мелкие камешки. Они шли по улице, и между ними повисла тишина. Не та, которая была неловкой, а та, которая появляется, когда два человека идут рядом и не знают, что сказать, но не хотят, чтобы этот момент заканчивался.
Рон шёл рядом, и его рука иногда касалась её руки. Случайно, небрежно, но брюнетка чувствовала это прикосновение, и на мгновение ей хотелось, чтобы тот убрал руку. Но она ничего не сказала. Она смотрела под ноги, на камешки, на тени от деревьев, которые падали на асфальт, и чувствовала, как внутри неё закипает что-то среднее между разочарованием и пониманием.
Они почти дошли до её дома, когда Рон остановился. Улица была пустой, и только фонарь освещал их, создавая мягкий круг света. Парень повернулся к ней, и сердце Гермионы на мгновение замерло. Она увидела, как его глаза блестят в свете фонаря, как его дыхание становится немного глубже, как он смотрит на неё так, будто она единственное, что есть в этом мире.
— Гермиона, — сказал он, и его голос был тихим.
— Что?
Он шагнул ближе. Грейнджер почувствовала его дыхание на своём лице, его тепло и на мгновение ей показалось, что она хочет этого. Потом он поцеловал её. Поцелуй был мягким, почти робким, и его губы были тёплыми, слегка влажными. Девушка чувствовала, как его рука касается её щеки, как он наклоняется ближе, как его дыхание смешивается с её дыханием. Пальцы Уизли гладили её кожу, и она чувствовала, как его губы двигались по её губам, как его язык касался её языка, как его рука скользила по её шее, чуть ниже, к плечу. Гермиона чувствовала его тепло, его запах — смесь дешёвого шампуня и того самого домашнего тепла, которое было частью Норы. На мгновение ей показалось, что это правильно. Что это то, чего она хотела. Но внутри что-то дрогнуло. Она не знала, что именно. Но брюнетка не оттолкнула его. Ей хотелось, чтобы он думал, что ей нравится, потому что она не знала, как сказать ему правду. Она ответила на поцелуй. Губы приоткрылись, и она почувствовала, как его язык касается её языка. Это было приятно. Физически приятно. Но в душе не было того тепла, которого она ожидала. Не было того огня, который она чувствовала во время заездов, когда глаза щипало не от слез, а от пота и грязи, когда ноги гудели так, как будто сейчас все мышцы разорвутся. Она чувствовала, как её губы растягиваются в улыбке, но внутри неё было пусто. Пальцы Рона всё ещё лежали на её щеке, и Гермиона чувствовала их тепло, но оно не доходило до её сердца.
— Я рада, что ты пошёл со мной, — сказала она, надеясь, что это звучит искренне.
Рон улыбнулся. Его улыбка была тёплой, открытой, и он казался счастливым. Он посмотрел на неё так, будто только что сделал что-то важное, и Гермиона почувствовала разочарование.
— Иди, — сказал он. — Я подожду, пока ты зайдёшь.
Дверь захлопнулась за её спиной с глухим, окончательным звуком. Гермиона прижалась к ней лопатками, чувствуя, как холодное дерево впивается в кожу через тонкую ткань футболки. Замок щёлкнул, и этот щелчок отрезал её от всего, что осталось снаружи. От его улыбки. От его рук. От того, что она должна была чувствовать, но не чувствовала. Внутри всё ещё жило прикосновение там, где его пальцы касались её щеки. Гермиона собралась с духом и направилась в свою комнату.
Свет в комнате полоснул по глазам. Резко, без предупреждения, как удар ладонью по лицу. Он выхватил из полумрака каждый угол, каждую трещину на стенах, каждую вещь, которую брюнетка пыталась спрятать в тени. Девушка зажмурилась на мгновение, но свет всё равно просачивался сквозь веки, оставляя после себя пляшущие оранжевые пятна. Перед шкафом она замерла. Руки сами потянулись к подолу футболки, стягивая её через голову. Ткань скользнула по коже, и воздух коснулся плеч, оставляя после себя дорожку мурашек, которая пробежала по позвоночнику, спустилась ниже, заставляя её вздрогнуть. Ночнушка, которую она натянула, была нежного приятного оттенка, с вытянутым воротом. Ткань обняла её тело, и напряжение, которое сидело в плечах, чуть отпустило.
Плакат на стене смотрел на неё с той же наглой уверенностью, что и всегда. Брюнетка протянула руку, и её пальцы коснулись бумаги, гладкой, холодной, почти живой под подушечками. Она провела по лицу Беллатрикс, по изгибу её губ, и на мгновение ей показалось, что она чувствует что-то, что не укладывалось в слова.
Это был не уют. Не тепло, от которого размягчаются кости. Это был электрический разряд, который ударил в кончики пальцев, взбежал по руке, застрял где-то в груди, пульсируя под рёбрами. Как момент перед падением, когда ты уже не боишься. Как воздух перед грозой, который можно резать ножом. Как ветер, который бьёт в лицо, выбивая дыхание, но ты не хочешь отворачиваться.
Гермиона убрала руку. Сжала пальцы в кулак, пряча это ощущение. Но внутри неё оно осталось. Оно пульсировало где-то под рёбрами, как второй пульс, не ровный, не спокойный, а рваный, как будто кто-то колотил в стену из соседней комнаты, и стена вот-вот рухнет. Это было не желание. Не то, что она чувствовала к Рону, когда он касался её руки, там было тепло, привычное, почти скучное. Это было острее, глубже, как будто кто-то провёл лезвием по внутренней стороне её рёбер, оставляя после себя след, который не заживал.
Грейнджер чувствовала это в пальцах, которые всё ещё помнили гладкость бумаги. В груди, где воздух застревал, не доходя до лёгких. В желудке, который сжимался, как перед стартом. Это было похоже на страх, но без желания бежать.
А потом Гермионе стало непонятно, почему какой-то кусок бумаги на неё так влияет. Почему она стоит здесь, в ночнушке, и пялится на старый плакат, который висит на стене уже чёрт знает сколько лет. Как будто что-то изменилось. Грейнджер не знала, что именно. Может быть, сегодняшний день. Может быть, поцелуй Рона, который оставил после себя не тепло, а пустоту. А может быть, она просто наконец-то перестала прятаться от того, что чувствовала. Гермиона злилась на себя за то, что вместо тепла в груди она чувствовала только холод. За то, что её мысли постоянно возвращались к чёрным кудрям и той улыбке, которая не была адресована ей.
Девушка отвернулась от плаката и опустилась на кровать. Матрас прогнулся под её весом, пружины жалобно скрипнули, и этот звук разрезал тишину, как ножом. Ладонь скользнула по колену, собирая ткань ночнушки в мелкие складки, и брюнетка замерла, чувствуя, как в груди всё ещё пульсирует то, чему она не могла подобрать названия. Наушники лежали на тумбочке. Пальцы сжали их, и провода тут же запутались, как чужие мысли, которые не хотели распутываться. Гермиона потратила несколько секунд, разбирая этот клубок, и раздражение поднялось откуда-то из глубины: на себя, на провода, на этот день, который никак не хотел заканчиваться.
Штекер вошёл в телефон с тихим щелчком, и она выбрала песню «Love me not». Сначала пришёл бас. Низкий, тягучий, он шёл откуда-то из глубины, как будто бил в стену из соседней комнаты. Вибрация проходила через наушники, через барабанные перепонки, спускалась ниже, оседала в костях, в грудной клетке, в позвоночнике. Она чувствовала, как он отдаётся в рёбрах, как заставляет сердце сбиваться с ритма, а потом снова находить его.
Потом вступил голос. Спокойно, без надрыва, но так, что каждое слово оседало под кожей, застревало в груди, не давая дышать ровно. Певица говорила о том, что не хочет любви, что устала ждать, что не хочет, чтобы её любили. И в этой простоте было что-то такое, что брюнетка узнавала. Что-то, что сидело в ней, но не находило выхода. Бас нарастал, становился плотнее, тяжелее, проникал в неё, заполнял каждую клетку, заставлял сердце биться в такт. Пальцы лежали на одеяле, не сжимая его. Дыхание стало ровнее, глубже. Мысли замедлялись, становились менее острыми. Они не исчезали: просто переставали быть такими громкими.Гермиона чувствовала, как бас вибрирует в груди, как голос касается её, оставляет следы там, куда она не пускала никого. И в этой тишине, заполненной музыкой, она позволила себе просто быть: слышать и слушать, существовать и жить.
***
Утро ворвалось в комнату вместе с телефонной вибрацией. Гермиона не сразу поняла, что это: сначала подумала, что кто-то ломится в дверь, потом что началось землетрясение, а потом мозг сфокусировался на экране, который светился на тумбочке. Она протянула руку, чуть не сбив стакан с водой, и схватила телефон. На экране горело имя: «Макгонагалл». — Да? — голос был хриплым, сонным, и она ненавидела себя за это. — Гермиона, доброе утро. — Голос в трубке был ровным, без эмоций, как у человека, который уже выпил кофе, провёл совещание и готовится к следующему. — Я хочу, чтобы ты приехала в комплекс сегодня. В одиннадцать. Я покажу тебе, что вас ждёт. Гермиона села на кровати, и одеяло сползло с плеч, оставляя кожу открытой для утреннего воздуха. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами кожа ещё хранит тепло подушки, как на щеке отпечатался след от сбившейся наволочки. Пальцы скользнули выше, в волосы, и она нащупала там такое гнездо, что любая птица позавидовала бы. Пряди торчали во все стороны. Одни прилипли к вискам, другие стояли дыбом, третьи скрутились в узлы, которые она даже не пыталась распутать. Брюнетка машинально пригладила их, провела пальцами от корней до кончиков, пытаясь вернуть им хоть какое-то подобие порядка, но это было бесполезно. Волосы не слушались, они жили своей жизнью, и эта жизнь явно не совпадала с её планами на день. Она вздохнула, откинула их назад и поняла, что без душа и расчёски здесь не обойтись. — В комплекс? — переспросила она. — То есть уже сегодня? — Да, — ответила Макгонагалл. — Ты и твоя команда. Я уже говорила с остальными. Предупреди их. — Хорошо. Я сделаю. — Тогда до встречи. Связь оборвалась. Гермиона смотрела на тёмный экран несколько секунд, чувствуя, как в груди поднимается смесь волнения и адреналина, который уже начинал разгонять кровь. Она откинула одеяло, и холодный воздух коснулся её ног, заставляя вздрогнуть. На полу валялись вчерашние шорты, и она перешагнула через них, направляясь к столу. Телефон в руке нагрелся, когда она открыла общий чат. Пальцы двигались быстро, почти без её участия: «Макгонагалл ждёт нас в комплексе в 11. Собираемся у Норы через час». Она отправила сообщение и отложила телефон. Свет ударил в глаза, яркий, наглый, как будто солнце решило, что она слишком долго спала и пора бы уже вставать. Капитан «Гриффиндора» прищурилась, прикрываясь ладонью, и зажмурилась на секунду, давая зрачкам привыкнуть к этому натиску. За окном просыпался город. Солнечные лучи падали на крыши домов, делая их мягкими, золотистыми, почти тёплыми. Где-то вдалеке уже шумели машины. Пахло свежестью, мокрой травой и чем-то ещё.***
Микроавтобус затормозил перед высокими воротами, и Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается в ожидании. За воротами виднелось здание. Оно было огромным, современным, и его масштабы заставляли чувствовать себя маленькой, но не подавленно, а скорее, как будто она стояла на пороге чего-то большого. Стеклянные фасады отражали небо, делая его частью конструкции, и солнечные лучи преломлялись в них, создавая на асфальте причудливые узоры, которые плясали у её ног. Перед входом стояла скульптура — велосипед, сделанный из металла, каждая деталь которого была проработана до мельчайших изгибов. Казалось, что он вот-вот сорвётся с места, и Гермиона задержала на нём взгляд чуть дольше, чем нужно. Макгонагалл вышла первой. На ней был строгий тёмно-синий костюм, идеально сидящий по фигуре, с брюками, которые заканчивались ровно над каблуками, и белая блузка, застёгнутая до самой верхней пуговицы. Она держала планшет так, будто это было продолжение её руки, и обернулась к ним, в её взгляде была только собранность, которую они уже успели узнать. — Добро пожаловать в «Хогвартс», — сказала она. — Надеюсь, вы не разочаруете. Они вышли из автобуса, и воздух здесь был другим. Холоднее, чище, с запахом бетона и травы, которую только что полили. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи падали на стеклянные стены, отражаясь и создавая блики, которые танцевали на асфальте. Гермиона огляделась. Здание было огромным, и оно подавляло своей чистотой и порядком. Вокруг не было ни одной соринки, ни одного пятна на стекле. Каждая деталь была продумана, как будто комплекс строили для людей, которые привыкли к совершенству. Гриффиндорцы прошли внутрь, и двери разъехались без звука, открывая перед ними холл. Высокий потолок с лампами, встроенными в панели, панорамные окна, через которые лился естественный свет, и белые стены, на которых висели фотографии легенд велоспорта. Пахло свежестью, дорогим моющим средством и тем особым запахом, который появляется в местах, где люди приходят работать над собой. Всё было стерильно и продумано до мелочей. Рон шёл рядом, и его глаза блестели. Он смотрел по сторонам с тем же любопытством, с каким обычно разглядывал новые запчасти для велосипеда, и его пальцы то и дело сжимались в кулаки, как будто он пробовал на ощупь воздух этого места. Гарри держался чуть позади, его взгляд скользил по коридорам, по стеклянным стенам, по лицам людей, которые проходили мимо, и он оценивал пространство так же, как делал это всегда. Джинни шла в руках с телефоном и поглядывала на весь интерьер так, как будто ей все равно. Хотя в душе рыжая девушка ликовала. Невилл, как всегда, был на шаг позади. Его руки сжимали лямку рюкзака, и он смотрел по сторонам с настороженным любопытством, которое появлялось у него в незнакомых местах. Его глаза перебегали с одной детали на другую, фиксируя каждую мелочь: расположение камер, пожарные выходы, людей в униформе, которые проходили мимо. Парень делал это неосознанно, как будто его мозг работал на автомате, сканируя пространство на предмет потенциальных угроз. Они прошли мимо очередной стены, увешанной фотографиями в рамках из тёмного дерева. На них были лица: гонщики, команды, моменты побед и поражений. Гермиона скользнула по ним взглядом, не задерживаясь, но Невилл остановился. Его шаги замедлились, и он замер перед одной из фотографий, уставившись на неё с тем выражением, которое появлялось у него, когда он находил что-то важное. — Эй, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём слышалось напряжение. — Смотрите. Все повернулись к нему. Невилл стоял перед фотографией, и его палец указывал на неё. На снимке была команда: чёрная форма, тёмно-зелёные вставки, серебряная змея на спине. «Слизерин». И в центре, с поднятой вверх рукой, стояла она. Беллатрикс Блэк. Чёрная Молния. Рон подошёл ближе и присвистнул. — Ничего себе, — сказал он. — Это она? — Да, — сказал Невилл. Гермиона подошла к фотографии и замерла. Она смотрела на лицо, которое знала лучше, чем своё собственное: чёрные кудри, разметавшиеся по ветру, улыбка, которая была дерзкой и уверенной, глаза, которые смотрели прямо в камеру. На снимке она была в чёрной форме, с тёмно-зелёными вставками, и на её плече красовался номер 7. Гарри подошёл ближе и посмотрел на фотографию. Его лицо оставалось спокойным, но в его взгляде появилось то выражение, которое появлялось, когда он что-то обдумывал. — А где сейчас «Слизерин»? — спросил он. — Они тоже здесь тренируются? Макгонагалл стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стене с таким видом, будто время для неё ничего не значило. Её руки были скрещены на груди, и женщина ждала, пока они закончат разглядывать фотографии. Взгляд у неё был спокойным, но в нём чувствовалась та особая сосредоточенность, которая появлялась у людей, привыкших ждать и знающих, что всё произойдёт в своё время. — «Слизерин», — сказала она, и в её голосе была сухая, ровная насмешка, которая появлялась у неё, когда она говорила о тех, кто не вызывал у неё уважения. — Они здесь. Но я бы не советовала вам искать их раздевалку. Она сделала паузу, и тишина, которая повисла в коридоре, стала почти осязаемой. Гермиона слышала, как где-то далеко гудит вентиляция, как скрипит пол под её ногами, как её собственное дыхание становится чуть глубже. — Они не любят, когда кто-то нарушает их границы, — продолжила Макгонагалл, и в её голосе появилась та лёгкая сталь, которая заставляла слушать, даже если не хотелось. — У них свой ритм, свои правила. Они не терпят, когда кто-то пытается их изменить. Гермиона смотрела на неё, и внутри неё всё замерло. Она не знала, почему этот вопрос вырвался у неё, но он был уже в воздухе, и она не могла его забрать обратно. Её пальцы сжались в кулаки, и она почувствовала, как ногти впиваются в ладони. — А где она? — спросила она, и голос её был ровным, но в нём чувствовалось напряжение, которое она не могла скрыть. Она сама не знала, о чём спрашивает — о раздевалке или о Беллатрикс. Макгонагалл перевела взгляд на неё. Её глаза были холодными, внимательными, и она смотрела на Гермиону так, будто видела её насквозь. Все те мелочи, которые она пыталась спрятать, все те мысли, которые она не хотела показывать. Она задержала взгляд на брюнетке чуть дольше, чем на остальных, и в этом взгляде было что-то, что заставляло воздух между ними становиться плотнее. — Раздевалка Слизерина находится в восточном крыле, — сказала она, и голос её был таким же ровным, как и минуту назад. Никакого намёка, никакого предупреждения — просто факт, который она озвучивала, как будто говорила о расписании тренировок. — Но она закрыта. Они не любят, когда кто-то приходит без приглашения. Макгонагалл остановилась перед большой картой на стене. Карта была огромной: занимала почти всю стену, и на ней были отмечены все зоны комплекса: тренажёрные залы, трассы, медицинский центр, комнаты отдыха, бассейн, столовая, административные помещения. Каждая зона была выделена своим цветом, и линии, соединявшие их, создавали сложную сеть, которая казалась почти живой. Гермиона смотрела на неё, и внутри неё закипало предвкушение, смешанное с тем липким страхом, который появлялся каждый раз, когда она оказывалась на пороге чего-то нового. Девушка провела пальцем по воздуху, как будто могла коснуться карты, и почувствовала, как её рука слегка дрожит. Она видела, где находится их зона, где находятся трассы, где — медицинский центр, в котором ей, возможно, придётся побывать не раз. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как кровь приливает к вискам. Это было то самое чувство, которое появлялось перед стартом, когда она знала, что через секунду всё начнётся. — Теперь «Хогвартс» будет заниматься вашими тренировками, — сказала Макгонагалл, и её голос разнёсся по холлу, перекрывая тихий гул вентиляции. — Расписание, графики, питание, восстановление — всё. Вы здесь не для того, чтобы думать. Вы здесь для того, чтобы работать. Женщина провела пальцем по экрану планшета, который ей передал один из помощников. Парень появился из-за угла так бесшумно, что никто не заметил его приближения, протянул планшет и исчез так же быстро, как и появился. Экран засветился, и на нём были расписания, плотные, выверенные до минуты, как кардиограмма, которая не даёт сбоев. Гермиона увидела своё имя, напечатанное чётким шрифтом, увидела часы тренировок, увидела пометки «силовая», «интервалы», «восстановление». Всё было расписано до мелочей. Внутри неё что-то сжалось при виде этих колонок, заполненных до отказа. Никаких выходных. Никаких «я устала». Никаких «мне нужно передохнуть». Просто работа. Только работа. Она смотрела на экран, и её пальцы слегка дрожали. Она чувствовала, как внутри неё поднимается осознание того, что Гермиона больше не принадлежит себе. Она принадлежит этому расписанию, этим тренировкам, этому месту. — Это жёстко, — сказал Рон, и в его голосе не было жалобы. Только уважение, которое появляется, когда человек видит, что его ставят перед фактом, и он знает, что это правильно. — Это необходимо, — ответила Макгонагалл, и голос её был таким же ровным, как и минуту назад. — Если вы хотите быть профессионалами, вы должны тренироваться как профессионалы. Она посмотрела на них поверх экрана планшета, и в её взгляде ребята почувствовали себя маленькими. — Любительский подход здесь не работает, — сказала она. — Забудьте о том, что вы делали раньше. Теперь вы будете делать то, что скажут вам. Женщина убрала планшет и пошла дальше, не проверяя, идут ли они за ней. Её шаги были уверенными, и звук её каблуков разносился по коридору, как тиканье часов, которые отсчитывают время до того, как всё начнётся. Макгонагалл остановилась у двери. На ней была табличка из матового металла: «Спортзал №3». Она открыла её, и они вошли внутрь. Зал был огромным, с высокими потолками и окнами в пол, которые выходили на трассу. Через них лился солнечный свет, и он заливал пространство, делая его почти стерильным. Внутри было оборудование — всё новое, блестящее, с хромированными деталями. Справа стояли тренажёры с мониторами, слева — стойки со штангами, а в центре — маты и турники, на которых уже тренировались несколько человек. Пахло резиной, металлом и лёгким запахом пота, но не того, который появляется в дешёвых залах, а того, который говорит о том, что здесь работают профессионалы. В углу зала, на помосте, тренировался парень. Он был высоким, широкоплечим, и его тело двигалось с той уверенностью, которая появляется у людей, которые не сомневаются в своих движениях. Он делал подтягивания: медленно, концентрированно, и каждое движение было выверенным до миллиметра. На нём красовалась чёрная майка, которая облегала его торс так, что каждый мускул был виден даже с того места, где они стояли. Мышцы спины перекатывались под тканью, плечи напрягались и расслаблялись в такт с движениями, и пот блестел на его коже, отражая свет, который падал из окон. Его руки, покрытые сеткой вен, сжимали перекладину, и он поднимался вверх с такой лёгкостью, будто его тело не весило ничего. Рон и Гарри остановились рядом, и Гермиона видела, как Рон сжал челюсть, глядя на этого парня. Джинни приподняла бровь, и на её лице появилась лёгкая, почти незаметная ухмылка, которая появлялась у неё, когда она видела что-то, что её забавляло. — Ничего себе, — сказала она тихо, чтобы слышала только Гермиона. — Это тут все такие? Гермиона не ответила. Она смотрела на парня, и внутри неё что-то дрогнуло. Не так, как у Рона. Иначе. Это был укол, который прошёл через грудную клетку и застрял где-то под рёбрами. Она чувствовала, как её тело реагирует на это, как кожа покрывается мурашками, как дыхание становится чуть глубже. Она ненавидела себя за это, за то, что не могла контролировать свою реакцию, за то, что её щёки начинали нагреваться. Рон, стоявший рядом, заметил это и фыркнул. — Он просто качает бицухи, — сказал он. — Ничего особенного. — Он качает бицухи так, что у него даже майка трещит, — сказала Джинни, не скрывая насмешки. Её глаза сузились, и она сложила руки на груди. Гарри усмехнулся, но промолчал. Гермиона чувствовала, как его взгляд скользит по ней, как он замечает, что она смотрит на парня чуть дольше, чем нужно. Парень закончил подход. Он спрыгнул с турника, и его приземление было мягким, как у кошки. Он выпрямился, и его плечи развернулись, когда он вытер лицо полотенцем, которое лежало рядом. Парень сделал шаг в сторону, и его взгляд скользнул по группе. Потом он посмотрел на Джинни, и его глаза на мгновение задержались на ней. А потом он увидел Гермиону. Он ухмыльнулся. Коротко, едва заметно, но так, что она почувствовала, как её лицо заливается жаром. В этой ухмылке не было ничего грубого или наглого. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно, и она чувствовала, как этот взгляд касается её, как он скользит по её лицу, по её волосам, которые всё ещё были влажными после душа. Гермиона быстро отвернулась. Она смотрела на тренажёры, на штанги, на стены. Куда угодно, только не на него. Она чувствовала, как щёки горят, и проклинала свою кожу за то, что она так легко краснеет. — Интересно, каково слизывать сливки с такой банки? — тихо спросила Джинни, и в её голосе была едва сдерживаемая улыбка. — Очень информативный вопрос, — так же тихо ответила Гермиона, и в её голосе не было злости — только смех и легкое смущение. Рон ничего не сказал, но напряжение висело в воздухе. Парень подошёл к ним. — Новенькие? — спросил он, и его голос был низким, чуть хрипловатым. — Да, — сказала Макгонагалл, и в её голосе не было приветливости. — Они из «Гриффиндора». Будут тренироваться здесь с завтрашнего дня. — «Гриффиндор», — повторил парень, и в его голосе мелькнула усмешка. — Я слышал о вас. Вы те, кто выиграл любительский чемпионат. — Мы, — сказал Рон, и его голос был жёстче, чем нужно. Парень посмотрел на него, потом на Гермиону. Он смотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и она чувствовала, как её щёки снова заливает жаром. Брюнетка смотрела в пол, делая вид, что рассматривает свои кроссовки. — Удачи вам, — сказал он. — Здесь будет тяжелее, чем вы думаете. Он развернулся и ушёл. Джинни легонько толкнула её локтем. — Он ничего, — сказала она. — Заткнись, — сказала Гермиона. — Я ничего не говорю, — ответила Джинни и пожала плечами. — Я просто отмечаю факты. — Прекрати отмечать факты. Макгонагалл не обернулась, когда заговорила. Её голос был ровным, лишённым всяких интонаций. — Это был один из наших лучших спортсменов. Из «Пуффендуя». Давно здесь. Гермиона смотрела на её спину, на её плечи, которые были прямыми и неподвижными, как у человека, который привык носить тяжесть, не показывая этого. — Как его зовут? — спросила она. Она сама не знала, зачем задала этот вопрос. — Седрик, — ответила Макгонагалл, и в её голосе не было никакой интонации. Никакого намёка на то, что это имя что-то значит. Просто звук, который она выпустила в воздух, как будто это было неважно. — Седрик Диггори. Они пошли дальше, и зал остался позади. Стеклянные стены сменились глухими, и свет стал более приглушённым, как будто они входили в другую часть здания, более тихую, более закрытую. Гермиона всё ещё чувствовала взгляд Седрика на себе. Рон шёл рядом, и его рука всё ещё лежала на её талии. Она чувствовала его тепло, но оно не проникало внутрь. Оно просто было, как фон, как шум, который она научилась не замечать. Рыжий смотрел прямо перед собой, и его челюсть была сжата. Гермиона видела, как напряжены его плечи, как его пальцы слегка сжимаются на её талии, как будто он хотел убедиться, что она всё ещё здесь, что она не ушла. — «Лучший спортсмен», — сказал он, и в его голосе слышалась сталь, которая появлялась, когда он говорил о том, кто вызывал у него раздражение. — Лучший среди худших, видимо. «Пуффендуй» же недавно «Слизерину» продули. С огромным отрывом. Уизли говорил это с той лёгкой небрежностью, которая появлялась у него, когда он хотел показать, что ему всё равно. Но Гермиона знала его достаточно хорошо, чтобы видеть, что ему не всё равно. Она видела, как его пальцы сжимаются сильнее, как его дыхание становится чуть глубже. Гарри не вмешивался во все это. Он просто не считал нужным. Джинни фыркнула, но не удержалась от комментария. — Он, может, и не лучший, но у него есть то, чего нет у большинства. Уверенность. Это не купишь и не натренируешь. Это или есть, или нет. — Уверенность? — переспросил Рон, и в его голосе проскакивали нотки неуверенности. — Он просто качает бицухи и смотрит на людей так, будто они должны перед ним преклоняться. Это не уверенность. Это показуха. — Или он просто знает, как качать бицухи и как слизывать с них сливки, — сказала Джинни, и в её голосе была та лёгкая мечтательность, которую она не скрывала. — И это работает. Макгонагалл закончила экскурсию по комплексу, дала рекомендации каждому и оставила команду «Гриффиндор» в коридоре. Им предстоял насыщенный день, включая ранний подъем и растяжку, от которой будут болеть мышцы до самой пенсии. Рон подлетел к автомату первым, с размаху всадил кулак в бок корпуса. Металл жалобно звякнул, внутри что-то стукнуло, застряло и не выпало. Он зашипел, вдавил пальцем кнопку выбора так, что побелела костяшка. Ничего. — Да пошёл ты, — процедил он автомату, разворачиваясь, и в голосе было столько горечи, будто это аппарат, а не Седрик с его наглой, уверенной улыбкой, был причиной его бешенства. Гарри стоял рядом и изучал витрину с таким видом, будто выбирал не батончик, а маршрут отхода. Кинул монету, нажал кнопку, батончик с глухим стуком упал в лоток. Он сунул его в карман, даже не глянув на обёртку, и уставился в стеклянную стену, за которой тянулась трасса. Пустота в голове. Или, наоборот, слишком много всего, чтобы выбирать. Невилл стоял чуть позади, руки в карманах, и смотрел на Рона, который уже начал пинать ногой пластиковую панель. На его лице было то самое выражение, которое появляется у человека, когда он знает, что лучше молчать. Он усвоил это давно: автоматы — зло, и если хочешь есть, идёшь в столовую. Но сейчас с Роном спорить в таком состоянии — бесполезно. Всё равно что объяснять стене, почему она не дверь. Девчонки остались у стеклянной стены. Джинни прислонилась плечом к холодной поверхности, скрестила руки на груди и смотрела на парней с выражением, которое появлялось у неё, когда ей было смешно, но она не хотела смеяться. Её поза была лёгкой, почти небрежной, и она никуда не торопилась. Гермиона стояла рядом, смотрела в пол и чувствовала, как внутри всё ещё пульсирует тот укол, который оставил после себя взгляд Седрика. Тупой, ноющий след под рёбрами, как заноза, которую невозможно вытащить. Она слышала, как Рон ругается с автоматом, как Гарри молча выбирает батончик, как Невилл стоит в стороне и ничего не говорит, и всё это казалось ей далёким, как будто она смотрела на происходящее через толщу воды. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя лёгкую, почти неощутимую боль — единственное, что держало её здесь. Седрик появился из ниоткуда. Просто возник, как будто вырос из стены, и прислонился плечом к стеклу рядом с ними. Движения плавные, и его появление было настолько естественным, что казалось, он стоял здесь всегда. Взгляд скользнул по Джинни, задержался на Гермионе. — Слушайте, — голос низкий, с хрипотцой, привыкший, что его слушают. — Сегодня вечером в «Хогсмиде» движ. Хороший клуб, не здесь, в городе. Там всегда есть, на что посмотреть. Если хотите, приходите. Я проведу, покажу, что к чему. Джинни посмотрела на него, в её взгляде мелькнуло любопытство. — А что за клуб? — Танцы, выпивка, нормальная атмосфера. — Седрик чуть наклонил голову, разглядывая её. — Не для скучных людей. Те, кто там бывает, знают, как отдыхать. Те, кто не бывает — обычно жалеют. — Нас пустят? — Скажу, что вы со мной. Без проблем. Там все знают меня. Джинни посмотрела на Гермиону. Гермиона смотрела на Седрика. Она хотела сказать «нет», просто чтобы проверить, что будет, но вместо этого сказала: — Ладно. Почему нет. Седрик кивнул, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение, которое он не пытался скрыть. — Отлично. Клуб находится по адресу... Он подмигнул Рону, который уже возвращался от автомата с бутылкой воды, и ушёл, не оглядываясь. Рон замер. Бутылка воды застыла в его руке, и он смотрел на Седрика, пока тот не скрылся за поворотом. Челюсть сжалась так, что на скулах вздулись желваки. Злость, застилала глаза, как туман. Он не слышал, что говорит Гарри, не замечал, что Невилл смотрит на него с любопытством. — Всё, с меня хватит, — процедил он сквозь зубы. Голос тихий, но в нём чувствовалось, что тот на грани. Гарри хлопнул его по плечу. — Не бери в голову. Это просто клуб. Ничего не случится. — Он меня уже бесит, — голос Рона стал жёстче, как удар хлыста. — Этот его взгляд. Эта походка. Он смотрит на неё так, будто она уже его. — Она не его, — голос Гарри спокойный, как у человека, привыкшего успокаивать других. — Она просто разговаривает с людьми. — Я знаю, что она разговаривает. Мне не нравится, как он на неё смотрит. Невилл подошёл ближе, руки в карманах. Посмотрел на Седрика, потом на Гермиону, потом снова на Седрика. — Горячие парни всегда разбирают горячих девчонок. Рон резко повернулся к нему. — Что ты сказал? — Ничего, — поднял руки Невилл. — Просто заметил. Рон хотел что-то ответить, но в этот момент он увидел, как Гермиона чуть приподняла уголки губ. Пустяк. Обычная вежливая реакция. Но Рона это задело, как пощёчина. Он подлетел к ней, и голос его был резче, чем он хотел. — Ты ему улыбаешься? Реально? Гермиона повернулась к нему, в её взгляде мелькнуло раздражение. — Рональд, это просто вежливость. Он пригласил нас в клуб. Я сказала, что мы придём. Что здесь такого? — Он пригласил вас в клуб? — переспросил Рон, и голос стал ещё жёстче. — И ты согласилась? Не спросив меня? — А я должна была спросить тебя? — Гермиона сложила руки на груди. — Я не знала, что мне нужно разрешение. — Я не говорю про разрешение. Я говорю про то, что он смотрит на тебя так, будто ты уже его. — Мы просто идём в клуб, Рональд. Я не собираюсь выходить за него замуж. — А что ты собираешься делать? — Веселиться. Как и все нормальные люди. Джинни вмешалась, стоявшая рядом: — Я не против даже выпить. А ты, Рон, перегибаешь. Это уже просто смешно. Ты ведёшь себя как ревнивый муж, хотя вы даже не вместе. — Я не ревную, — огрызнулся Рон. — Ты ревнуешь, — отрезала Джинни, и голос стал жёстче. — И это бесит. Она может разговаривать с кем хочет. И ты не имеешь права указывать ей. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Рон смотрел ей вслед, и внутри него всё кипело, как перегретый котёл. Он повернулся к Гермионе, и голос его был резким, как пощёчина. — Я иду с вами. — Иди, — сказала Гермиона, и голос её был ровным. — Только без истерик. — Я не истеричу. — Ты уже истеришь. Гарри подошёл, положил руку на плечо Рона. — Мы тоже пойдём, — сказал он спокойно. — Ничего не случится. — Да, мы же будем рядом, — добавил Невилл. — Будем следить, чтобы ты не натворил дел. Рон смотрел на Гермиону, и внутри него всё кипело. Она стояла перед ним, скрестив руки на груди, и парень видел, что она не собирается уступать. Это бесило его ещё больше. Он развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Гермиона смотрела ему в спину, и внутри неё была не пустота, а ощущение предстоящего веселья и раздраженного Рона. Она знала, что этот вечер будет долгим. И она не была уверена, что готова к тому, что он принесёт. Гермиона из принципа не собирается отказываться от него. Просто чтобы посмотреть, что будет дальше.***
Клуб встретил их гулом басов, который бил в грудь, и запахом пота, духов и дешёвого алкоголя. Свет струился, резал, пульсировал в такт музыке, выхватывая из темноты мокрые лица, блестящие плечи, чужие руки на чужих талиях. Воздух был плотным, как сироп, и Гермиона почувствовала, как он застревает в горле, смешиваясь с адреналином, который колотился где-то под рёбрами. Седрик встретил их у входа. Он был в простой чёрной футболке, которая сидела на нём так, будто её специально шили под его плечи, и джинсах, сидевших низко на бёдрах. Увидев их, он улыбнулся и шагнул навстречу. Он приобнял Гермиону за плечи, притягивая к себе на секунду, как будто делал это всегда, и её тело напряглось, а потом так же быстро расслабилось, когда он отпустил её и повернулся к Джинни. Его руки легли ей на талию, коротко и уверенно, и Джинни усмехнулась, вскинув бровь. — Выглядите офигенно, — сказал Седрик, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по Джинни, задержался на её платье, потом переметнулся на Гермиону. — Обе. Гермиона была в коротком чёрном платье, которое едва доходило до середины бедра. Ткань облегала тело, подчёркивая изгибы, открывая плечи и ключицы, которые блестели в тусклом свете клуба. Тонкие бретельки почти невесомо лежали на коже, и каждый раз, когда она поворачивала голову, они чуть соскальзывали, открывая ещё немного. На ногах туфли на тонкой шпильке, которые заставляли икры напрягаться, и она чувствовала это напряжение, которое отдавалось в поясницу и ниже. Джинни была в серебристом платье, которое переливалось при каждом движении, как чешуя. Оно было короче, чем у Гермионы, и сидело так, что каждый раз, когда она дышала, становилось понятно, что под ним нет ничего лишнего. Её рыжие волосы были распущены и падали на обнажённые плечи, а на губах горела красная помада, которую она нанесла, когда они уже заходили внутрь. Она выглядела как человек, который пришёл не просто танцевать, а брать своё. Гарри, Рон и Невилл стояли чуть позади. Гарри был в тёмной рубашке с закатанными рукавами, открывавшей предплечья, и джинсах. Он выглядел доступным и одновременно неуловимым. Рон был в растянутой футболке с логотипом какой-то группы и джинсах, которые сидели на нём так, будто он их просто натянул первыми, что попались под руку. Невилл же в обычной клетчатой рубашке, которая делала его похожим на человека, который случайно зашёл в клуб по пути домой. Седрик повёл их внутрь, через толпу, которая расступалась перед ним, как вода перед камнем. Он не шёл: он плыл, уверенно и легко, и Гермиона заметила, как несколько пар глаз скользнули по нему, а потом по ним. У барной стойки сидела компания людей. Драко Малфой располагался в центре, на высоком стуле, который, казалось, был поставлен специально для того, чтобы его было видно со всех сторон. Парень был в чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, и дорогих брюках, которые сидели идеально. Его светлые волосы были зачёсаны назад, и он держал в руке стакан с янтарной жидкостью, которую почти не пил. Он смотрел на них так, будто оценивал товар, и в уголках его губ застыла кривая усмешка. Блейз Забини стоял рядом, опершись локтем о стойку. Он был высок, смугл, и его рубашка была расстёгнута почти до середины груди, открывая золотую цепочку, которая блестела при каждом движении. Его глаза скользнули по Джинни и задержались на ней на долю секунды дольше, чем нужно. Теодор Нотт сидел чуть в стороне, уткнувшись в телефон, и казалось, что ему всё равно. Он был в простой серой футболке и выглядел так, будто его притащили сюда против воли. Пэнси Паркинсон стояла рядом с Драко, одной рукой касаясь его плеча, и смотрела на вошедших с выражением, которое невозможно было прочитать. — Ребята, — сказал Седрик, останавливаясь. — Это команда «Малфой». Гарри усмехнулся, и в его голосе скользнула едва заметная издевка: — Оригинально. Название в честь лидера. Я бы не догадался. Драко медленно повернул голову, и его взгляд стал холоднее. — А ты, как я понимаю, тот самый Гарри Поттер. Слышал о тебе. Говорят, ты любишь совать нос не в свои дела. Гарри улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Всегда приятно, когда обо мне говорят. Хотя бы не за спиной. Драко сделал глоток и поставил стакан на стойку. — Седрик, ты привёл сюда целый цирк. Надеюсь, они не будут портить вечер. — Давайте сбавим обороты, — вмешался Седрик, и его голос стал твёрже. — Мы здесь, чтобы отдыхать. Драко не ответил, только скользнул взглядом по Гермионе, чуть задержавшись, и снова отвернулся. — Пойдём, — сказал Седрик, мягко коснувшись локтя Гермионы. — Я покажу вам, где можно потанцевать. Он был идеальным проводником. Говорил с барменами, как со старыми друзьями, кивал знакомым, которые разглядывали их с откровенным любопытством. Джинни с Забини исчезли почти сразу, растворились в темноте и свете, и Гермиона краем глаза видела, как рыжая запрокинула голову, прижимаясь к нему в такт медленной музыке, а рука Блейза скользнула по её спине ниже, чем нужно. Джинни сейчас не думает ни о чём. Она просто чувствует музыку и рядом горячего парня. Гарри стоял у барной стойки, когда к нему подошли две девушки в обтягивающих платьях. Одна — брюнетка с короткой стрижкой и острым взглядом, другая — блондинка с длинными волосами и улыбкой, которая обещала слишком много. Она коснулась его плеча, наклонилась к уху, и он улыбнулся вежливо, но с дистанцией. Покачал головой. Отказался. Но его взгляд задержался на них чуть дольше, чем нужно, скользнув по изгибам бёдер, по линиям рук. Поттер был тихим, но его глаза следили за этими девушками. Он пил свой напиток медленно, почти не отрывая взгляда от танцпола, где уже начиналась вакханалия из тел и света. Парень смотрел на них, но отказывался. Ему это не стоило больших усилий. Во всяком случае пока. Ночь будет особенной. И когда музыка сменилась на что-то более медленное и глубокое, Гарри поднял глаза. Пэнси Паркинсон стояла на танцполе одна — в чёрном платье с длинным разрезом, который открывал ногу до самого бедра. Её волосы струились по спине, лицо было полускрыто светом. Она смотрела на него с вызовом. Гарри вышел из-за барной стойки и направился к ней. Он не был пьян, он просто решил. Всего разочек. Музыка окутала их, и Гарри положил руки ей на талию, притягивая ближе. Пэнси обвила его шею руками, прижимаясь всем телом. Они двигались медленно, но в их движениях было напряжение. Её бёдра прижимались к нему в такт, она чуть запрокинула голову, и он наклонился к её шее. Руки Гарри скользнули по спине Пэнси, и она выгнулась, прижимаясь ещё сильнее. Свет падал на них, выделяя каждое движение, каждый вздох. Гарри улыбнулся, и в его улыбке было что-то новое. Гермиона стояла у стойки и чувствовала, как напряжение внутри неё растёт. Седрик подошёл к ней, и она почувствовала чужое дыхание на своей шее. — Я уважаю твои границы, — сказал он тихо, наклоняясь к её уху, но не касаясь. — Не бойся. Я не буду делать ничего, чего ты не захочешь. Если захочешь, чтобы я отошёл, скажи. Это твоё пространство. Его слова звучали спокойно, но в них было что-то, от чего её кожа покрылась мурашками. Она чувствовала жар, который исходил от его тела, но он не касался её. Только стоял рядом, смотря на неё сверху вниз. Дыхание сбилось, и она поняла: он держит дистанцию, но его присутствие казалось почти физическим. Рон не выдержал. Он стоял у стойки, сжимая стакан с пивом так, что пластик начинал трещать, и смотрел на Гермиону и Седрика с таким лицом, будто внутри него что-то лопнуло. Он уже несколько раз отворачивался, пытаясь успокоиться, вливая в себя алкоголь, но это не помогало — он смотрел на них каждую секунду. Когда Седрик наклонился к Гермионе, Рон почувствовал, как в груди поднимается жар, который невозможно контролировать. Парень поставил стакан на стойку, с такой силой, что пиво плеснулось через край, и шагнул вперёд.
