Финишная прямая

      Гермиона не поняла, когда всё пошло по пизде.       Секунду назад Рон стоял у стойки, и его пальцы вжимались в пластиковый стакан так, что тот начинал прогибаться, издавая тот самый тонкий, жалобный звук, который обычно предшествует трещине. Пиво плескалось внутри, переливаясь через край, оставляя мокрые следы на его пальцах. Он смотрел на них, на то, как Седрик наклоняется к ней, просто наклоняется, без касаний, без рук. Просто его голова рядом с её головой. Этого хватило, чтобы что-то внутри Рона лопнуло, как перетянутая струна.       В следующую секунду он уже стоял между ней и Седриком. Просто материализовался из воздуха, как чёртова проблема, которую невозможно предугадать. Как удар, который ты не видишь, но чувствуешь за мгновение до того, как он прилетает. Он не помнил, как сделал этот шаг. Он просто оказался там, и его плечи были напряжены так, что ткань футболки натянулась на лопатках. — Отойди от неё, — сказал Рон.       Голос низкий. Злость уже не была просто эмоцией. Она становилась физической, осязаемой, когда заполняла его грудь так, что не оставалось места для дыхания.       Седрик даже не шелохнулся.       Он стоял вплотную к Гермионе на расстоянии выдоха, на расстоянии, когда ты чувствуешь чужое тепло на коже, даже если между вами нет контакта. Его дыхание касалось её шеи, оставляя ощущение чужого тепла, которое невозможно было стереть. Он не отступил. Его плечи оставались расслабленными, не так, как у человека, который не чувствует угрозы, а так, как у человека, который знает, что ему ничего не угрожает. Его руки висели вдоль тела, раскрытые, без напряжения. Седрик смотрел на Рона с тем выражением, которое заставляло воздух между ними становиться ещё плотнее. Спокойная уверенность, которая была почти оскорбительной. — Рон, — сказал Седрик, и голос его был ровным, без единой дрожи. Как будто он разговаривал с человеком, который уже проиграл, но ещё не понял этого. Как будто он объяснял ребёнку, почему нельзя трогать горячую плиту. — Мы просто разговариваем. Ничего не происходит. — Я вижу, что происходит, — огрызнулся Рон. В его голосе появилась та самая жёсткость, которая делала его неузнаваемым. — Я вижу, как ты на неё смотришь. Ты думаешь, я не вижу?       Гермиона стояла между ними. Воздух в этом пространстве наэлектризовался. Брюнетка чувствовала запах Рона: пиво, которое уже начало выдыхаться, смешиваясь с потом и той глухой, животной злостью, которая исходила от него волнами. Девушка чувствовала, как его дыхание стало быстрее, как его грудная клетка поднималась и опускалась с каждым словом.       Седрик пах иначе — дорогим одеколоном с нотками цитруса и чем-то древесным. И чем-то свежим, почти прозрачным, как воздух после дождя.       Её дыхание стало частым. Грудная клетка поднималась и опускалась слишком быстро, и Гермиона чувствовала, как каждый вдох становится короче, как воздух застревает где-то в горле, не доходя до лёгких. Сердце колотилось где-то в основании горла, и она слышала его глухой, ускоренный ритм в собственных ушах, заглушающий музыку, голоса, всё вокруг. Она хотела сказать что-то. Грейнджер открыла рот, но слова застряли где-то между «прекратите» и «пожалуйста, не сейчас». Они застряли в горле, в том месте, где воздух становился слишком горячим, где голосовые связки отказывались работать.       Рон шагнул вперёд. Ботинок стукнул о пол, и от этого звука у Гермионы по позвоночнику прошла дрожь, не от страха, а от того, как он заполнил пространство. Слишком громко для одного шага. — Ты слышал меня? — сказал Рон. Голос был не низким и не высоким. Он был каким-то сдавленным, как будто слова пробивались через зубы, которые он сжимал слишком сильно. — Отойди от неё.       Седрик не отступил.       Парень стоял на месте, и в его позе не было ничего — ни вызова, ни защиты. Он смотрел на Рона, и в этом взгляде не было ни оценки, ни расчёта. — Я не отойду, — сказал Седрик. Голос его был ровным, без напряжения. Он не повышал его. Не пытался перекричать музыку или шум. — Ты ведешь себя, как мудак. Если что-то хочешь сказать — говори, но не надо делать из этого шоу.       Рон зарычал. Этот звук был не громким, он был глухим, идущим откуда-то из глубины грудной клетки, как будто внутри него что-то сломалось и теперь терлось костями друг о друга. Его плечо пошло назад, и он размахнулся. Удар пришёлся Седрику в челюсть. Звук был влажным, каким-то слишком реальным. Гермиона слышала, как костяшки Рона встретились с костью Седрика, и этот звук остался у неё в ушах, как заноза. Голова Седрика дёрнулась в сторону. На его лице ничего не отразилось. Он пошатнулся. Его нога сделала шаг назад, чтобы удержать равновесие.       Голова Рона дёрнулась, когда Седрик схватил его за запястье. Пальцы сжались вокруг кости не больно, не сильно. Просто сомкнулись, как замок, который не нуждается в ключе. Рон дёрнулся, чтобы вырваться, и его рука осталась на месте. Он смотрел на свою руку, на пальцы Седрика, и на его лице мелькнуло удивление, как будто он не ожидал, что кто-то может остановить его так просто.       Кто-то заорал. Рядом загорелся экран. Свет ударил в глаза, и она зажмурилась на секунду, но не успела. Жёлтое пятно пульсировало перед глазами, даже когда она их закрыла. Она слышала, как вокруг включаются камеры. Один, второй, третий: сухие щелчки затворов, которые отдавались в груди, как удары. Свет от экранов бил по лицу, выхватывая из темноты контуры. Гермиона видела, как одна девушка в обтягивающем платье подняла телефон выше, чтобы поймать лучший ракурс. Рядом с ней парень в футболке снимал видео, его рука дрожала, но камера была направлена точно на них. Кто-то из охраны крикнул: «Выключите телефоны!», но его голос утонул в шуме, в этом гуле, который заполнял всё пространство.       Голоса доносились отовсюду. Кто-то смеялся, звук был высоким, истеричным, как у человека, который не может остановиться. Кто-то комментировал, и слова долетали до неё обрывками: «он первый начал», «этот парень просто псих», «ну и вечерок». Она чувствовала, как воздух становится плотнее, как он оседает на коже, как свет от экранов обжигает лицо. Она слышала, как кто-то рядом сказал: «Это же Поттер? Это он их разнимает?».       И в этот момент Пэнси Паркинсон появилась рядом. Девушка просто оказалась там, как будто выросла из толпы. Её лицо было спокойным, почти скучающим, как у человека, который видел такое уже сто раз. В руке уже был телефон. Паркинсон не смотрела на них: она смотрела в объектив. Пэнси чуть наклонила голову, волосы упали на плечо. Подняла телефон выше, чтобы поймать лучший свет. На фоне — Рон с искажённым лицом, Седрик с кровью на подбородке, Гарри с лицом, на котором застыла усталость. — Отлично, — сказала Пэнси, и голос её был ровным, почти скучным. — Это будет шикарно смотреться в ленте.       Сухой щелчок затвора. Экран вспыхнул на секунду, зафиксировав момент, который уже нельзя было стереть. Рядом кто-то засмеялся, громко, открыто, как будто это было смешно. Кто-то перешёптывался, и слова долетали до неё: «она реально селфи сделала», «пока они там разбираются», «охренеть, она вообще не в теме».       Пэнси убрала телефон в карман. Посмотрела на Гермиону. На её лице не было ни капли сожаления. — Не переживай, — сказала Пэнси, и голос её был лёгким, почти игривым. — Твоё лицо получилось очень выразительным.       Гермиона смотрела на неё, и слова застряли где-то в горле. Она слышала, как смех продолжает доноситься отовсюду, как экраны продолжают гореть, как свет продолжает бить в глаза. — Хватит! — рявкнул Гарри. Его голос был резким. Он срывался, как будто его собственное дыхание перехватывало. — Рон, твою мать, остынь! — Он её трогает! — заорал Рон. Его голос сорвался на хрип, и Гермиона слышала, как воздух царапает его горло. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, и его плечо дёрнулось под пальцами Гарри, но тот держал его крепко. — Ты видишь, как он на неё смотрит? Он её трогает! — Он не трогает её, — сказал Гарри. — Она сама стоит здесь. Ты сейчас делаешь только хуже.       Рон замер. Его грудная клетка ходила ходуном, и Гермиона видела, как под его футболкой напрягаются мышцы: на спине, на плечах, на шее. Он смотрел на Седрика, и в его взгляде было что-то липкое, как грязь, которая прилипает к коже и не смывается. Гарри держал его. Его пальцы всё ещё сжимали плечо Рона, и на его лице не было ни капли сочувствия.       Охрана уже была рядом: двое парней в чёрных футболках, с лицами, на которых не было ни капли эмоций. Они схватили Рона за руки, и тот попытался вырваться, но они держали его крепко. Ноги рыжего скользили по полу, царапая подошвами плитку, и он смотрел на Гермиону через плечо, пока дверь за ним не захлопнулась.       Музыка била в грудь, и она чувствовала, как басы проходят сквозь рёбра, как вибрация отдаётся в позвоночнике. Свет резал глаза: жёлтый, пульсирующий, оставляющий пятна на сетчатке, которые не исчезали, даже когда она моргала. Она стояла и смотрела на дверь, за которой исчез Рон. Дверь была чёрной, тяжёлой, с металлической ручкой, которая блестела в тусклом свете. Гермиона смотрела на эту ручку и чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как желудок сворачивается в узел.       Воздух был слишком горячим и влажным. Запах пота смешивался с дешёвыми духами, с алкоголем, который разлили на пол, с дымом, который висел под потолком. Она чувствовала, как её платье прилипает к спине, как волосы прилипают к вискам. Брюнетка стояла и не могла пошевелиться.       Гарри стоял рядом с охраной. Она видела его профиль: напряжённые плечи, сжатая челюсть, руки, которые сжимались в кулаки. Он говорил, жестикулировал, но она не слышала его слов.       Девушка стояла и смотрела на дверь и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Такая пустота, как будто кто-то выключил звук внутри неё, оставив только этот гул, который заполнял всё пространство. — Гермиона.       Голос. Она не сразу поняла, что это голос. Слова доходили до неё с задержкой. Девушка подняла глаза.       Седрик стоял перед ней. Из его носа текла кровь, тонкая алая струйка, которая уже достигла верхней губы. На скуле наливался синяк, багровый, с сизым оттенком, который уже начинал расползаться под кожей. Кровь капала на его белую футболку, оставляя тёмные пятна, которые расплывались по ткани. Он не выглядел злым или растерянным. Он просто стоял и смотрел на неё, и на его лице не было ни капли эмоций — только лёгкая складка между бровей, как будто он размышлял, стоит ли промывать рану сейчас или подождать. — Да, — сказала она, и голос был чужим. — Да, я в порядке. — Пойдём, — сказал он, и в его голосе не было приказа. Только приглашение. — Надо промыть.       Она не помнила, как они оказались в маленькой комнате за барной стойкой. Там было тесно. Стены были обиты тёмным деревом, которое давно не видело свежего лака. На них были пятна: тёмные, размытые, которые невозможно было определить на вид. Пол был выложен плиткой, которая давно потеряла свой цвет, и на ней были следы от обуви, от пролитой воды, от чего-то липкого. Пахло хлоркой, дешёвым парфюмом и сыростью. Над головой горела тусклая лампа, оставляя жёлтые круги на стенах и на лице Седрика, делая его тени более резкими, а кровь почти чёрной.       Седрик сел на пластиковый стул. Когда он сел, его колени раздвинулись, и в пространстве между ними образовалось место. Гермиона села к нему на колени: она сама не поняла, как это произошло. Просто оказалась там. Она чувствовала, как его бёдра твёрдые под ней, как ткань джинсов шершавая через тонкую ткань её платья. Её колени упирались в его бёдра, и воздух между ними стал слишком горячим.       Грейнджер сжимала в руке салфетку. Её пальцы дрожали, и она чувствовала эту дрожь, которая шла от пальцев к запястью, от запястья к локтю. Девушка поднесла салфетку к чужому лицу. Она видела, как кровь запеклась в уголках его губ, как на его подбородке осталась тонкая линия, которая уже почти высохла. Гермиона чувствовала, как её собственное дыхание становится частым, как сердце колотится где-то в горле.       Она прижала салфетку к его губе, и парень чуть поморщился. Его брови сдвинулись на секунду, на губах появилась тонкая линия боли, которая тут же исчезла. Его пальцы на её бёдрах сжались, и брюнетка чувствовала, как это движение отдаётся где-то в её теле. — Чёрт, — сказал Седрик, и в голосе его появилась та самая лёгкость, которая делала его таким, каким он был. — Ну и вечерок, Грейнджер. — Не называй меня Грейнджер, — сказала она, и голос её был резче, чем она хотела. — Это звучит как приговор. — Это звучит сексуально. Извини, — сказал он, и на его губах появилась кривая линия, которую можно было назвать улыбкой, если бы она не была такой болезненной. — Привычка.       Гермиона провела салфеткой по его нижней губе. Кровь уже начала сворачиваться, и тёплые, липкие следы оставались на бумаге. Он снова поморщился, но не отодвинулся. Его руки лежали на её бёдрах, и она чувствовала их тяжесть, ощущала, как его пальцы сжимаются, когда она касается его лица. — Твой нос, — сказала она, пытаясь сосредоточиться на чём-то, что не было его глазами. — Он выглядит… не сломанным. — Он не сломан, — сказал Седрик, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я бы понял. Промой ещё раз.       Девушка прижала салфетку сильнее, и он чуть втянул воздух сквозь зубы. Брови парня сдвинулись, пальцы на её бёдрах сжались, но он не отстранился. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. Она чувствовала, как его дыхание становится чуть глубже, когда она проводит пальцами по его щеке, проверяя, нет ли там ссадин. Она чувствовала, как его пальцы на её бёдрах слегка сжимаются, и как это движение отдаётся где-то внутри неё.       Гермиона смотрела в его глаза. Долго. Слишком долго. В этом взгляде было что-то, что заставляло её забывать, где она находится. Забывать, что за дверью музыка, свет, люди. Забывать, что Рона только что вывели из клуба. Забывать всё, кроме того, как он смотрит на неё.       Лицо Седрика было близко. Она видела каждую чёрточку: тонкий шрам над бровью, который она раньше не замечала, тени под глазами от усталости, капли пота на висках. Девушка видела, как его взгляд скользит по её лицу, как задерживается на её губах. Она чувствовала, как его дыхание становится чуть глубже, как его пальцы на её бёдрах сжимаются сильнее.       Парень наклонился. Совсем чуть-чуть. Она почувствовала это движение, лёгкое, почти незаметное, как будто он проверял, позволит ли она ему приблизиться. Её сердце колотилось где-то в горле, и Грейнджер не могла дышать. Она смотрела на его губы, и в голове было пусто.       В этот момент дверь распахнулась. — Ну нихуя себе! — раздался голос Джинни.       Гермиона дёрнулась, и её тело отреагировало быстрее, чем мозг. Она уже была на ногах, стояла в полуметре от Седрика, и платье задралось так, что та чувствовала, как воздух касается кожи на бёдрах.       Джинни стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Её руки были скрещены на груди, и она смотрела на них: на Гермиону, которая стояла как вкопанная, на Седрика, который сидел на стуле с салфеткой в руке и кровью на лице. — Обжимаемся, значит? — сказала Джинни, и голос её был лёгким, почти игривым. — Я обрабатывала его рану, — сказала Гермиона, и голос её был слишком высоким, даже для неё самой. — Ага, — протянула Джинни. — Очень убедительно.       Седрик откашлялся. Звук был сухим, как будто он пытался прочистить горло. Он поднялся со стула, и на его лице не было ни капли смущения. — Рана промыта, — сказала Гермиона, и голос её стал ровнее. — Всё в порядке. — Вижу, — сказала Джинни, и её взгляд скользнул по лицу Гермионы, по её платью, которое было задрано, по её раскрасневшимся щекам. — Ну, медицинский осмотр закончился?Пойдём.       Джинни шагнула вперёд, схватила Гермиону за руку и потянула к выходу. Пальцы сжались вокруг запястья, крепко, почти до боли. Гермиона не сопротивлялась. Она чувствовала, как её ноги двигаются сами.       Музыка ударила в уши, громкая, пульсирующая, заполняющая всё пространство. Свет бил в глаза, и Гермиона зажмурилась на секунду. Жёлтые пятна пульсировали под веками, и она чувствовала, как они медленно исчезают, когда она открывает глаза. Девушка стояла посреди зала, и воздух был горячим и влажным, как будто она вошла в парную.       Джинни вела её через толпу. Пальцы сжимали запястье так крепко, что Гермиона чувствовала, как кости трутся друг о друга. Она не пыталась вырваться. Она просто шла, чувствуя, как её касаются чужие плечи, как кто-то толкает её локтем, как чей-то голос доносится откуда-то слева. Грейнджер чувствовала запах клуба: он заполнял её лёгкие, делая дыхание поверхностным.       Она не знала, сколько они шли. Может, минуту. Может, пять. Время потеряло смысл. Когда они остановились у барной стойки, Джинни повернулась к ней. Свет падал на её лицо, и Гермиона видела, как блестят её глаза. Джинни смотрела на неё с тем выражением, которое появлялось, когда она знала, что говорит что-то, что выведет её из себя. Она наклонилась ближе, и её голос был громким, чтобы перекрыть музыку: — Ты всё-таки решила проверить, каково слизывать сливки с такой бицухи?       Гермиона фыркнула. Она чувствовала, как внутри неё поднимается раздражение, но тут же рассмеялась. Звук вырвался из неё, и она не могла его остановить. Смех был хриплым, как будто она долго не дышала. — Заткнись. — Что, правда глаза режет? — Джинни не унималась. Её глаза блестели. — Это было не то, что ты думаешь, — сказала Гермиона и продолжила смеяться, и слова не имели значения. Она чувствовала, как смех сотрясает её тело, как он вытесняет всё остальное: напряжение, страх, пустоту, которая разрасталась внутри неё. Девушка чувствовала, как её плечи расслабляются, как воздух становится легче.       Джинни шла вперёд, пританцовывая под музыку. Её движения были лёгкими, почти невесомыми, как будто она не чувствовала веса собственного тела. Она обернулась через плечо, и её голос был громким: — Рон хоть и мой брат, но он тот ещё придурок.       Гермиона не ответила. Она смотрела на Джинни, которая шла, не оглядываясь, и чувствовала, как внутри неё отпускает. Не всё, не полностью, но немного, как будто кто-то ослабил узел, который сжимал её грудь.       Джинни резко остановилась. Гермиона чуть не врезалась в неё. Она почувствовала, как её тело наклоняется вперёд, как она пытается удержать равновесие. Джинни повернулась. — Ой, точно, — сказала она, и голос её стал громче, чтобы перекрыть музыку. — Я же тебя искала, чтобы пойти поиграть в правду или действие.       Гермиона смотрела на неё. Она чувствовала, как внутри неё всё ещё пульсирует адреналин, как сердце колотится где-то в горле, но она кивнула. — Ладно, — сказала она, и голос был ровным, как будто ничего не произошло. — Пошли.       Они подошли к столику в углу. Там уже сидели Гарри, Невилл, Забини, Драко и Пэнси. На столе стояли бутылки: виски, водка, что-то розовое в высоком стакане. Свет от лампы падал так, что лица были наполовину в тени, наполовину выхвачены жёлтым светом. Когда Джинни и Гермиона подошли, кто-то подвинулся, освобождая место. Гермиона села на краешек дивана, и её платье задралось, открывая кожу на бёдрах. Она не стала его поправлять. Ей было всё равно. Джинни плюхнулась рядом, и диван прогнулся под её весом. Рыжая взяла бутылку с розовым, налила себе, потом протянула Гермионе. Гермиона взяла. Она не хотела пить, но стакан уже был в её руке, и она поднесла его к губам. Вкус был сладким, приторным, и девушка чувствовала, как он обжигает горло. — О, присоединяйтесь, — сказала Пэнси. Голос её был ровным, почти скучным. Она держала в руке стакан с чем-то прозрачным и крутила его, наблюдая, как свет преломляется в стекле. Её взгляд скользнул по Гермионе, задержался на её платье, и она усмехнулась.       Гермиона чувствовала, как взгляды скользят по ней: от Пэнси — изучающий, от Драко — оценивающий, а от Забини — ленивый, почти скучающий. Она смотрела на стол, на бутылки, на разводы от пролитого алкоголя, на жирные следы от пальцев на стекле. — Правда или действие? — спросил кто-то. Гермиона не поняла, кто. Голос доносился откуда-то слева, и та не стала поворачивать голову.       Пэнси поставила стакан на стол. Звук был глухим, и Гермиона почувствовала, как он отдаётся где-то внутри неё, как вибрация проходит через столешницу, через воздух, через её собственное тело. — Давайте, — сказала Пэнси. — Я начну. Джинни. Правда или действие?       Джинни улыбнулась. Её губы блестели от алкоголя, и она облизнула их, прежде чем ответить. — Действие.       Пэнси наклонилась вперёд. Её лицо было близко, и Гермиона видела, как блестят её глаза, как свет падает на её скулы, делая их более резкими. Она смотрела на Джинни, и в этом взгляде было что-то, от чего Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается. — Поцелуй кого-нибудь за этим столом. Так, чтобы это было горячо.       Джинни засмеялась. Смех вырвался из неё хриплым, гортанным звуком, и она запрокинула голову, открывая шею. Свет падал на её кожу, и Гермиона видела, как бьётся жилка на её шее, как пульсирует в такт музыке. Джинни повернулась к Забини, и он уже смотрел на неё: он ждал. Его пальцы лежали на столе, расслабленные, они чуть сжались, когда Джинни наклонилась ближе. Его глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, и глаза становились темнее, а зрачки расширились, заполняя радужку. Джинни взяла его за воротник. Её пальцы впились в ткань, сжимая так, что ткань натянулась на его шее. Рыжая потянула его к себе резко, без колебаний, и он подался вперёд. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Девушка чувствовала его дыхание на своих губах, чувствовала, как оно становится глубже, когда она приближается. Поцелуй был громким. Их губы встретились. Влажный, приглушённый звук, который пробивался сквозь музыку. Гермиона слышала, как Джинни выдыхает, как её дыхание становится глубже. Слышала, как Забини что-то бормочет ей в губы, но слова тонули в этом звуке, в этом влажном, липком шорохе, который заполнял всё пространство вокруг них. Грейнджер чувствовала, как звук проникает под кожу, как он вибрирует где-то внутри неё, как он пульсирует в такт её сердцу.       Она слышала, как их языки встречаются, как они скользят друг по другу, как дыхание становится частым и прерывистым       Гермиона смотрела на свои руки. На свои пальцы, которые сжимали стакан. На лёд, который таял в жидкости, оставляя холодные следы на стекле. Она чувствовала, как её собственное дыхание становится частым, как сердце колотится где-то в горле.       Когда они отстранились, Забини всё ещё держал Джинни за талию. Его пальцы впились в её кожу, и девушка чувствовала, как они сжимаются, как оставляют следы. Джинни облизнула губы, и на её губах остался след от его помады. Она улыбнулась. Не ему, а скорее самой себе. Её глаза блестели.       Игра пошла по кругу. Бутылки на столе пустели, стаканы покрывались испариной, и воздух становился плотнее от алкоголя, пота и чужого дыхания. Кто-то выбирал правду и врал, кто-то выбирал действие и делал глупости, и все смеялись.       Гарри сидел на диване, откинувшись на спинку. Его глаза были мутными, и он смотрел на свет лампы так, как будто пытался разглядеть в нём что-то важное. Его пальцы сжимали стакан, и он крутил его, наблюдая, как жидкость плещется о стенки. — Гарри, — сказала Пэнси. — Правда или действие?       Он поднял на неё глаза. Его взгляд был тяжёлым, и он смотрел на неё дольше, чем нужно. — Правда, — сказал он, и голос его был хриплым. — Кого из присутствующих ты хотел бы поцеловать?       Поттер не отвел взгляд. Его глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, и он смотрел на них так долго, что тишина стала вязкой. Гермиона видела, как его пальцы сжались на стакане, как побелели костяшки. Она видела, как он сглатывает, как его кадык двигается под кожей. — Пропускаю, — сказал он, и голос его был ровным, почти безразличным.       Он отпил. Залпом. Жидкость обожгла горло, и он поморщился, но не остановился.       Гарри выпил. А потом ещё раз. Его пальцы сжимали стакан, и он смотрел на стол, на свои руки, на свои пальцы, которые слегка дрожали. Внутри него было пусто, но он чувствовал, как что-то поднимается, как он теряет контроль над этим. Драко выбрал действие. Его заставили танцевать с Невиллом. Драко скривился, его брови сдвинулись, на губах появилась тонкая линия недовольства, но он встал. Они прошлись по танцполу: Невилл двигался неуклюже, его плечи были напряжены, он смотрел в пол, под ноги, как будто боялся наступить не туда. Драко двигался с достоинством, его спина была прямой, и он смотрел поверх голов, как будто никого вокруг не существовало.       Потом очередь дошла до Гермионы. — Гермиона, — сказала Пэнси.       Её голос был громким, чтобы перекрыть музыку. Она смотрела на Гермиону, и в её взгляде было что-то, от чего у Гермионы перехватывало дыхание. — Правда или действие?       Гермиона смотрела на неё. Она чувствовала, как алкоголь пульсирует в крови, как музыка бьёт в грудь, как свет режет глаза. — Действие, — сказала она.       Пэнси улыбнулась. Медленно. Её губы раздвинулись, и она облизнула их кончиком языка. — Поцелуй меня.       Гермиона наклонилась вперёд, и её губы встретили губы Пэнси. Пальцы Пэнси уже скользнули по её шее, зарываясь в волосы у затылка. Слегка потянули. Гермиона почувствовала, как её голова запрокинулась, и поцелуй стал глубже. Язык Пэнси скользнул по её губам, влажный и уверенный, и Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё дрогнуло.       Её собственная рука лежала на талии Пэнси, пальцы сжимали тонкую ткань платья. Девушка чувствовала тепло кожи под пальцами, чувствовала, как Пэнси выдыхает ей в губы. Пальцы Гермионы скользнули ниже, по бедру, Пэнси чуть подалась вперёд, её тело прижалось ближе.       Поцелуй длился слишком долго. Или недостаточно долго. Гермиона потеряла счёт времени. Она чувствовала только влажные, горячие губы, язык, который касался её языка, пальцы, которые сжимались на её шее, дыхание, которое сбивалось в такт с её собственным. Когда она отстранилась, воздух показался холодным. Её губы горели, и брюнетка чувствовала, как те слегка опухли. Она смотрела на Пэнси, и в этом взгляде не было ни стыда, ни смущения.       Паркинсон провела большим пальцем по её нижней губе, стирая след от поцелуя. Гермиона чувствовала, как кожа горит под её пальцем. — Неплохо, — сказала Пэнси. Голос был низким, почти хриплым. — Воу, — раздалось слева. Гермиона повернула голову. Забини сидел, откинувшись на спинку дивана. — Это было горячо. Признаю.       Гермиона почувствовала, как у неё внутри всё сжимается. Она не знала, что сказать. Грейнджер просто смотрела на Забини, на его лицо, на его глаза, которые блестели в жёлтом свете лампы. Девушка чувствовала, как её собственное дыхание становится частым, как сердце колотится где-то в горле.       Потом они вышли на танцпол. Снова. Гермиона перестала быть собой. Не в том смысле, что потеряла сознание или что-то такое. Просто перестала контролировать каждое движение, каждое решение. Руки поднимались над головой сами, бёдра двигались в такт, и она не думала о том, как это выглядит со стороны. Просто чувствовала, как музыка проходит сквозь неё, как басы бьют в грудь так, что вибрация отдаётся в зубах.       Свет пульсировал: жёлтый, синий, красный, и он менялся каждую секунду, выхватывая из темноты лица. Чьи-то руки касались её плеч, чьи-то волосы задевали лицо, и Гермиона не обращала на это внимания. Она чувствовала только музыку, только этот ритм, который заставлял её тело двигаться, не спрашивая разрешения.       Вокруг неё было море людей. Джинни кружилась рядом, и её волосы летали по воздуху, и она смеялась громко, запрокидывая голову, открывая шею. Забини держал её за талию, притягивая к себе, и она не сопротивлялась: просто падала в его руки, и парень ловил её. Их лица были так близко, что казалось, они вот-вот сольются в поцелуе, но они просто танцевали, прижимаясь друг к другу, и Джинни смеялась ему прямо в лицо, а он что-то шептал ей на ухо, и та кивала, не переставая улыбаться.       Гарри танцевал с Пэнси. Его движения были неловкими: он явно потерял счёт выпитому, но ему было всё равно. Пэнси двигалась рядом с ним и постоянно кивала головой, когда парень наклонялся к ней и что-то говорил.       Драко сначала стоял у стойки, сжимая стакан, и его лицо было напряжённым, но потом Невилл схватил его за плечо и потащил на танцпол. И Драко пошёл. Он двигался с той же прямой спиной, но в плечах появилась лёгкость. Он даже позволил себе улыбнуться, когда Невилл сделал какое-то неуклюжее движение, и они оба заржали.       Гермиона танцевала, и в какой-то момент заметила Теодора. Парень сидел на диване в углу, уткнувшись в телефон, и его лицо было подсвечено экраном. Брюнетка подошла к нему, взяла за руку. Он поднял на неё глаза, усталые, с лёгким удивлением. — Пошли, — сказала она, перекрикивая музыку.       Он не спросил куда. Просто встал, сунул телефон в карман, и она потащила его к барной стойке. Заказала коктейли — один, два, три. Они стояли на стойке, и девушка брала их один за другим, чувствуя, как жидкость обжигает горло. Теодор пил медленно, но не отставал. Она смотрела на него, на его усталое лицо, на то, как он держит стакан: двумя руками, как будто боится уронить. — Ты всегда такой тихий? — спросила она, перекрикивая музыку. — Сегодня минус вайб, — ответил он.       Песня сменилась, и Гермиона узнала этот долбанный рифф с первых же нот. По спине пробежал электрический разряд, и она заорала: не слова, просто звук, который вырвался из горла вместе с воздухом. Басы ударили в грудь так, что зубы завибрировали.       Теодор смотрел на неё с лицом человека, который только что понял, что его втягивают в какую-то херню, из которой он не сможет выбраться. — Ты серьёзно? — крикнул он, перекрывая музыку. Голос у него был такой, будто он уже жалел, что встал с дивана. — А чё, слабо? — ответила Гермиона и, не дожидаясь ответа, вцепилась ему в запястье.       Теодор попытался вырваться: чисто для вида. Гермиона даже не замедлилась, просто потащила его через толпу, расталкивая локтями каких-то парней, которые не успевали уворачиваться. Теодор шёл за ней с таким видом, будто его вели на расстрел, но его глаза блестели.       В центре танцпола она развернулась к нему, и всё, что было внутри, выплеснулось наружу. Руки летали в воздухе как попало, бёдра качались из стороны в сторону так, что ткань платья натягивалась на бёдрах. Она не пыталась быть красивой, не пыталась быть сексуальной. Гермиона выпендривалась, кривлялась, дёргалась, как будто её тело не слушалось, и ей было абсолютно плевать, как это выглядит со стороны. Пот выступил на лбу, волосы прилипли к вискам. Гермиона чувствовала, как он катится по спине, оставляя мокрые следы на ткани. Музыка была громкой, слишком громкой, и она чувствовала, как ритм проходит сквозь неё, заставляя тело двигаться быстрее, резче.       Теодор стоял и смотрел на неё. В его глазах было то, что нельзя было описать словами. — Ты че, реально будешь стоять? — крикнула она, показывая руками — давай, не тормози.       И он начал. Сначала неуверенно: дёргал плечами, пытался попасть в ритм, но промахивался. Потом, когда Гермиона закричала «Давай, ебашь!», Тео сдался. Его тело перестало сопротивляться, и он начал двигаться, не попадая ни в один такт, но с таким упорством, что это было смешно. Парень поднял руки над головой и начал их трясти, будто хотел стряхнуть с них что-то невидимое. Руки болтались, как у тряпичной куклы. Гермиона засмеялась, и он засмеялся в ответ. Они оба выглядели как конченые идиоты. Грейнджер показывала движения: кривлялась, изображая, что отряхивает плечи, дёргала головой. Теодор повторял. Он был пьян, но не настолько, чтобы упасть, просто достаточно, чтобы перестать контролировать себя.       Она кружилась вокруг него, он пытался кружиться вокруг неё, но врезался в чей-то локоть. Парень обернулся, но Теодор просто поднял руку и крикнул «Сорян, братан!», не переставая улыбаться. Когда припев ударил снова, Гермиона заорала слова, не попав ни в одни ноты: «Shake it off!» Теодор подхватил, но он пел настолько фальшиво, что это было смешно до слёз. Она прыгала, он прыгал. Его прыжки были неуклюжими, но он старался изо всех сил. Слёзы текли по её щекам, лёгкие горели.       Песня закончилась. Они оба остановились, тяжело дыша. Гермиона смотрела на него, пытаясь отдышаться. Теодор смотрел на неё и улыбался. — Это был пиздец, — сказал он, пытаясь перевести дыхание. — Ага, — ответила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ещё? Теодор посмотрел на неё. Помедлил секунду. — Теперь под Макана.       А потом в руки Пэнси попала мыльница. Старый фотоаппарат, который всегда болтался у неё в сумке. Она навела объектив на них с таким видом, будто снимала диких животных в саванне. — Все в кучу, уроды! — крикнула она.       Джинни запрыгнула на Забини, обхватив ногами его бёдра. Парень поймал её за задницу, чтобы та не упала. Рыжая высунула язык и показала странный жест рукой. Гарри встал рядом с Пэнси и сделал зайчика у неё за головой. Драко увидел камеру, высунул язык и закатил глаза. Пэнси заорала: «Драко, ты долбоёб!». Гермиона встала рядом с Теодором. Его рука легла на её талию. Когда Пэнси скомандовала: «Душите друг друга!» — Теодор не раздумывая обхватил её шею рукой и притянул к себе, изображая, что душит. Она открыла рот, будто задыхается, и вытянула язык. — Ещё! — крикнула Пэнси.       Гермиона запрокинула голову и расхохоталась, глядя в потолок. Потом обернулась к Теодору и показала средний палец прямо в объектив. — Теперь с дурацкими лицами, — скомандовала Пэнси.       Гермиона вытянула язык. Теодор тоже. Джинни с Забини закрыли глаза и открыли рты. Гарри с Пэнси сделали такие рожи, что даже сами заржали. Драко уже сидел на полу, и Пэнси успела снять и это. А Невилл всё это время просто стоял, как статуя, и, честно говоря, это была лучшая поза за всю фотосессию.       Потом Гермиона решила проветриться и выйти на улицу. Дверь захлопнулась, и музыка осталась за ней, глухой, приглушённой, как будто кто-то накрыл динамик одеялом. Девушка выдохнула. Впервые за вечер, кажется, лёгкие наполнились по-настоящему.       Воздух был сырым, но не промозглым. Она прислонилась спиной к стене, чувствуя, как шершавый кирпич давит на лопатки через тонкую ткань платья. Ткань промокла на спине, прилипла к коже, и от этого становилось немного мерзко, но в то же время приятно, как будто холод вымывал из неё весь клубный дым и весь алкоголь.       В одной луже плавал окурок, в другой — пустая пластиковая бутылка. Где-то далеко шуршали шины по мокрой дороге, и этот звук казался единственным, что связывало её с реальностью. Подушечки пальцев были холодными, и Гермиона потёрла их друг о друга, пытаясь согреть.       Дверь снова хлопнула. Рядом мелькнула тень. Гермиона чувствовала чужое тепло. Седрик. — Замёрзла? — спросил он. Голос был без этой привычной насмешки, которая обычно звучала в его словах. — Нормально, — ответила она, всё ещё глядя вперед. — Всё норм.       Седрик ничего не сказал. Девушка рядом услышала щелчок зажигалки, короткий выдох. Запах табака смешался с влажным воздухом, стал частью этой ночи. Она чувствовала, как он стоит рядом, его плечо почти касалось её плеча, и это ощущение было странным. Не навязчивым, не давящим. Просто тёплым.       Потом Седрик снял кофту. Шуршание ткани, треск синтетики. И через секунду что-то мягкое и тёплое легло ей на плечи. Ткань пахла чужим парфюмом, смешанным с табаком и дождём. Кофта была слишком большой: рукава свисали ниже пальцев, и брюнетка закатала их, чувствуя, как тепло медленно проникает под кожу. — Теодора, — сказал Седрик. — Забудет как всегда. Будет, блядь, потом орать, что вещи пропадают. А сам вечно их разбрасывает.       Гермиона усмехнулась. — Скажи, что я забрала, — ответила она, всё ещё глядя вперёд. — Скажи, что, может быть, верну, если он будет хорошо себя вести. — О, я передам, — он засмеялся — тихо, скорее выдохнул, чем засмеялся. — Скажу: так и так, Грейнджер угрожает, что присвоит себе твою кофту. — Угрожаю, — повторила она.       Какое-то время оба молчали. Гермиона слышала, как с крыши капает вода: мерно, монотонно, кап-кап-кап. Где-то далеко проехала машина, и шум шин долго не затихал, растворяясь в тишине. Ветер шевелил её волосы, касался лица, и девушка чувствовала, как он играет с прядями, прилипшими к вискам.       Седрик докурил, затушил о стену. Потом зажигалка щёлкнула снова. — Будешь? — спросил он, протягивая сигарету. — Не курю, — сказала она. — Я в курсе.       Гермиона взяла сигарету. Пальцы на секунду коснулись пальцев Седрика. Сухие, с лёгкой шершавостью. Она поднесла сигарету к губам. Дым обжёг горло, и девушка закашлялась, но не выпустила фильтр. Она чувствовала, как дым заполняет лёгкие, смешиваясь с холодным воздухом. — Фу, — сказала она, выдыхая. — Ну и хуйня. — Привыкнешь, — пожал плечами Седрик. — Не уверена, что хочу.       Она смотрела, как дым поднимается кверху, смешиваясь с влажным воздухом, растворяясь в темноте. Чувствовала, как алкоголь постепенно отступает, оставляя после себя только лёгкую, почти невесомую пустоту. И эту пустоту заполнял холодный воздух, запах табака и молчание. — Рон тебе не подходит, — сказал Седрик без подготовки, без этой дурацкой прелюдии. — Охренеть, — ответила она, затягиваясь. — Прямо как в дешёвом сериале. Сейчас скажешь что-нибудь про то, что я заслуживаю лучшего. — Я не говорю, что ты заслуживаешь лучшего, — он усмехнулся. — Я говорю, что он не видит, кто ты есть на самом деле. Он не видит, как ты двигаешься. Он не видит, как ты дышишь, когда выезжаешь на трассу. Он видит только себя.       Гермиона молчала. Дым медленно струился из её губ, поднимаясь вверх. Она думала о том, что он прав. И это было мерзко — осознавать, что кто-то со стороны видит то, что она сама пыталась игнорировать. — Ты не знаешь меня, — сказала она. — Ты вообще меня не знаешь. — Я видел, как ты катаешься, — ответил он. — Я видел, как ты обгоняешь. Этого достаточно. — Чего? — Чтобы понять, кто ты есть. Она повернулась к нему. Впервые за всё время. — Очень умно определять, что за человек, по тому, как тот катается на велосипеде. — Очень умно, Грейнджер, потом скажешь спасибо. — Седрик развел руками, — давай так, сейчас всё нахуй забудем, ты отдаёшь мне сигарету, а я продолжу нашу сцену дешёвого сериала.       Гермиона отдала сигарету. — Мы можем дружить, — сказал он через некоторое время. — И сливать инфу друг другу. Ну, типа, у кого в команде проблемы. У кого травма, у кого понос перед гонкой. Всякое. Обсуждать по телефону, лежа на кровати. Ты у себя. Я у себя.       Она фыркнула. Потом рассмеялась так, что не в силах остановиться. — Ты серьёзно? — спросила она, вытирая глаза. — Ты предлагаешь мне шпионить за своей командой? — А чё нет? — он пожал плечами. — Полезно, блядь. Они же не узнают. — Ты идиот. — Ага.       Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри неё становится легче, как пустота заполняется чем-то другим: тёплым, живым, настоящим. — Договорились, — сказала она наконец. — Но если узнают, я тебя сдам. — Не сдашь.

***

      В зале воняло. Пахло сильным потом настолько, что Гермиона чувствовала его языком, когда дышала. Хагрид стоял рядом, и планшет в его руках выглядел игрушечным: слишком маленьким для таких ладоней. Он что-то записывал, иногда хмыкал и кивал сам себе, будто соглашался с чем-то. — Хорошо, — сказал он, когда Гермиона опустила штангу на стойку. Гриф глухо стукнул о металл. — Давай ещё раз. Только не спеши. Техника важнее веса. Я лучше запишу десять чистых повторений, чем пятнадцать через жопу.       Гермиона выдохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони. Пот стекал по вискам, заливал глаза, и она чувствовала, как он катится по спине, оставляя мокрые следы на футболке. Она снова взялась за гриф. Пальцы скользили по металлу, покрытому меловой крошкой, и девушка сжала их сильнее, чтобы не сорваться. — Спину держи прямо, — сказал Хагрид. — Не прогибайся. А то поясницу убьёшь. Потом будешь месяц ходить скрюченная, жаловаться, что я тебя не предупредил. — Уже убила, — пробормотала она и сделала последнее повторение. Штанга снова глухо стукнула о стойку. Она отпустила её и выпрямилась, чувствуя, как руки дрожат от напряжения. — Отлично, — сказал Хагрид и что-то черкнул в планшете. — Записываю. Дыхание? — Хреново, — ответила она, пытаясь отдышаться. Лёгкие горели, в груди было тесно, и каждый вдох давался с трудом. — Это нормально, — кивнул Хагрид. — Это значит, что ты работаешь. Отдыхай минуту, потом пресс.       Гермиона кивнула и отошла к скамейке. Села, уткнувшись локтями в колени, и опустила голову. Волосы прилипли к вискам, и она чувствовала, как они медленно отклеиваются, когда она дышит. Где-то рядом звякнули гантели, кто-то выругался сквозь зубы.       В зале было шумно. Гарри качал бицепсы у зеркала, и его лицо было красным, как помидор. Он стоял вполоборота, рассматривая своё отражение с таким видом, будто хотел убедиться, что его мышцы всё ещё на месте. Пот стекал по его лицу, но он не обращал на это внимания.       Невилл сидел на скамейке рядом, пил воду из пластиковой бутылки, наблюдал за Гарри и ждал подходящего момента. Он отпил воды, закрутил крышку и посмотрел на друга. — Ты как Диггори, — сказал Невилл наконец. — Тоже любишь смотреть на себя в зеркало. Я думал, это только у Пуффендуйцев так принято.       Гарри повернул голову, не прекращая сгибать руки. Его бицепсы напряглись, и Поттер посмотрел на себя в зеркало боковым зрением, проверяя, не пропал ли результат. — Я не смотрю на себя, — сказал он, пытаясь звучать убедительно. — Я проверяю технику, чтобы локти не расходились. — Ага, — хмыкнул Невилл. — Технику, блядь. А сам в зеркало смотришь, как на свою девушку. — Заткнись и лучше свой жим делай, — ответил Гарри, но без злости. Просто усталость и желание, чтобы Невилл перестал его доставать.       Гермиона смотрела на них, и уголки её губ дрогнули. Она хотела сказать что-то, но не было сил. Вместо этого она закрыла глаза на секунду, давая себе передышку.       Где-то слева, у стены, стоял Рон. Он был в растянутой футболке, которая уже промокла насквозь, и его лицо было напряжённым, почти злым. Он не смотрел ни на кого конкретно: просто делал упражнение за упражнением, как будто хотел выбить из себя дурь, которая сидела внутри. Он не разговаривал. Он не подходил к Гермионе.       Девушка знала, что парень не заговорит с ней, что он будет избегать её взгляда. Она знала, что вчерашний вечер оставил след, и этот след будет тянуться долго. Она не знала, как это исправить. И не знала, хочет ли.       Грейнджер встала и пошла к тренажёру для пресса. Хагрид стоял рядом, делая пометки в планшете. — Давай, — сказал он, кивая на тренажёр. — Три подхода по пятнадцать. И потом кардио двадцать минут на велотренажёре, но без фанатизма.       Гермиона кивнула и начала делать упражнения. Она чувствовала, как мышцы горят, как каждый подход даётся с трудом. Она смотрела в одну точку, на стену, где висел плакат с техникой безопасности. На плакате был нарисован человек, который делал упражнение неправильно, и красный крест перечёркивал его.       Где-то в углу тренировалась Джинни. Она была в чёрном топе, и её рыжие волосы, собранные в хвост, мотались из стороны в сторону, когда та делала выпады с гантелями. Иногда она бросала взгляд в сторону Гермионы, и на секунду их взгляды встречались, как бы говоря: «Ты тоже это заметила?».       Гермиона закончила пресс и направилась к велотренажёру. Села, отрегулировала сиденье и начала крутить педали. Сопротивление было высоким. Хагрид всегда ставил высокое, чтобы посмотреть на что способно молодое тело.       Время в зале тянулось медленно. Каждое упражнение, каждый подход — это был маленький шаг к тому, чтобы забыть вчерашний вечер, забыть всё, что произошло. Гермиона смотрела на свои руки, на свои ноги, на свои мышцы, которые работали, и чувствовала, как тело устаёт.       Через час тренировки закончились. Гермиона вышла из душа, чувствуя, как холодная вода смывает с неё пот и усталость. Девушка стояла перед зеркалом, смотрела на свои мокрые волосы, на свои глаза, которые были красными от усталости. Она не узнавала себя.       Рон уже ушёл. Она не видела, как он ушёл, просто оглянулась, и его уже не было. Никто не знал, куда он пошёл. Гарри пожал плечами, когда она спросила. Невилл просто покачал головой. Джинни закатила глаза. — Он вернётся, — сказала она. — Когда успокоится.       Но Гермиона не была в этом уверена.       Следующая неделя была пиздецом в квадрате. Не потому что тренировки стали тяжелее — они и так были пиздецом. А потому что сверху навалилась школа со своими дурацкими экзаменами.       Хагрид был добрым мужиком, но когда дело касалось режима, он превращался в монстра. Он не орал, не бил кулаком по столу, просто стоял рядом с планшетом и смотрел на тебя так, будто ты уже проиграл гонку, даже не начав её. — Ты сегодня медленная, — сказал он Гермионе, когда она слезла с велотренажёра. — Я понимаю, экзамены. Но если ты будешь думать о биологии на тренировке, ты упадёшь на трассе. И упадешь больно. — Я не думаю о биологии, — ответила она, вытирая лицо полотенцем. — Я думаю о том, как не провалить всё. — Это одно и то же.       Она не спорила. Не было сил. После тренировки она шла в библиотеку, садилась за стол и открывала учебник. Строчки расплывались перед глазами, и она чувствовала, как веки тяжелеют. Она пила кофе, но он не помогал.       Экзамены были везде. В каждом разговоре, в каждом взгляде. Даже Гарри, который обычно не заморачивался учебой, сидел с книгой в столовой и выглядел так, будто его сейчас стошнит. — Я не понимаю, как вы это делаете, — сказал он Невиллу, отодвигая учебник по физике. — Ты реально любишь это дерьмо? — Я не люблю, — ответил Невилл, не поднимая головы. — Я просто хочу сдать.       Гермиона сидела рядом и читала конспекты. Строчки плыли, и она перечитывала одно и то же по три раза, прежде чем смысл доходил до неё. Девушка чувствовала, как усталость скапливается в теле, как она оседает в плечах, в шее, в спине.       Джинни сидела напротив и что-то писала в тетради. Она выглядела более собранной, но Гермиона видела, что и она устала. — Я не вывожу экзамены, — сказала Джинни. — Я уже забыла, что учила вчера. — Это нормально, — ответил Невилл. — Мозг перегружен. — Мой мозг перегружен тем, что я хочу спать.       Гермиона не могла сосредоточиться. Строчки в учебнике не имели смысла. Она перечитывала параграф по математике и не понимала ни слова.       Каждый день был похож на предыдущий. Тренировки становились всё интенсивнее, учебные часы длились дольше. Экзамены приближались, и Гермиона чувствовала, как они давят на неё. И так снова и снова, пока однажды Хагрид не сказал ей, что завтра заезд.

***

      Солнце жарило так, что асфальт плавился под колёсами. Лондонское небо было выцветшим, бледным, и облака висели низко, не давая тени. Трасса вилась по узким улочкам, огибала обшарпанные стены, ныряла под мосты, где воздух был прохладным и пахло сыростью, и снова выныривала на солнцепёк. Воняло бензином, жареным луком, потом и этим специфическим запахом, который бывает только на уличных соревнованиях.       Зрители стояли вдоль ограждений плотной стеной. Кто-то с флагами, кто-то с пивными стаканами, кто-то просто смотрел, разинув рот. Гул голосов перекрывал даже музыку из динамиков, и этот гул давил на уши, на грудь, на каждый нерв. Гермиона стояла у стартовой линии, и её велосипед под ней казался продолжением её собственного тела. Она чувствовала, как вибрация от асфальта поднимается по колёсам, через раму, через руль, в пальцы. Пальцы были сухими, но девушка чувствовала, как пот выступает на ладонях, как он скользит по резине, и она сжимала руль сильнее, чтобы не сорваться.       Хагрид стоял рядом. Он был огромным: просто огромным, и даже его костюм «Гриффиндора» не скрывал того, что он был больше любого, кто стоял на этой стартовой площадке. — Давление в норме, — сказал он. — Пульс сто двенадцать. Это немного, но это не смертельно. Дыши ровнее. Не таращься на других. Ты должна смотреть только на трассу.       Гермиона не ответила. Она смотрела вперёд: на трассу, повороты, асфальт, который блестел от жары и чувствовала, как колотится сердце.       МакГонагалл стояла чуть позади. Она была в длинном чёрном пальто, которое явно не подходило для такой погоды, но женщина не обращала на это внимания. Она смотрела на трассу с таким видом, будто оценивала каждую трещину в асфальте. — Грейнджер, — сказала она, и её голос был холодным, как лёд. — Сегодня не важно, выиграете вы или нет. Важно, чтобы вы поняли, как работает трасса. Первый заезд — это проверка. Не делайте глупостей. — Я понимаю, — ответила Гермиона, но её голос был тихим, почти неслышным. Она не поворачивала головы. Она смотрела вперёд.       Седрик подошёл к ней, когда зрители зашумели громче. Он был в жёлтой майке, и его лицо было сосредоточенным, но в глазах была та самая дерзость, которая его отличала. Он кивнул Хагриду, потом МакГонагалл, потом наклонился к Гермионе. — Приём, приём, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе была спокойная уверенность. — В моей команде всё чисто. Ты как? — Нормально, — ответила она, и её голос был ровным. — В моей команде всё точно также. Рыжая помеха.       Седрик хмыкнул, но ничего не сказал. Просто кивнул и отошёл.       Динамики ожили, и голос комментатора разнёсся над площадью. — Доброе утро, Лондон! — голос был наглым, с той особенной интонацией, которая сразу привлекала внимание. — Это ваш любимый и неотразимый Ли Джордан, и я приветствую всех на сегодняшнем заезде! «Пуффендуй», «Ягуары», команда «Малфой» и, конечно, «Гриффиндор»! Сегодня будет жарко!       Гермиона услышала, как кто-то из зрителей засвистел. — Смотрите, смотрите! — продолжал комментатор. — Рон Уизли! Тот самый, который недавно устроил драку в клубе! Слышал, его девушка не оценила его героизма и предпочла компанию Седрика Диггори! Что скажешь, Уизли? Тренировки помогают забыть о неудачах?       Рон стоял рядом. Гермиона не смотрела на него, но она слышала, как тот задышал тяжелее. — А вот и Грейнджер! — продолжал комментатор, и его голос стал ещё более игривым. — Рядом с ней стоит Седрик Диггори! Вы только посмотрите! Наша красавица в красном, а рядом с ней соперник! Может, Уизли пора менять цвет?       Гермиона не слышала счёт. В ушах стоял гул: зрители, динамики, ветер, который уже бил по лицу. Девушка сорвалась с места, и мир исчез. Всё, что было до этого момента: комментатор, зрители, Рон, этот грёбаный клубный вечер, её собственные сомнения — всё осталось за спиной, за той белой линией, которую она пересекла на скорости. Она не слышала счёт. Просто чувствовала момент: ту самую долю секунды, когда тишина перед движением лопается, как перетянутая струна, когда тело срабатывает раньше, чем мозг успевает подумать. Колени дернулись вниз, педали провернулись, и она влетела в эту гонку так, будто за ней гнались.       Первый отрезок дистанции накрыл её с головой. Асфальт под колёсами был горячим, шершавым, и Гермиона чувствовала каждую трещину, каждый камешек. Вибрация поднималась через раму, через руль, через сиденье — в руки, в спину, в зубы. Пальцы вцепились в резину мёртвой хваткой, и она чувствовала, как они начинают неметь от напряжения, но капитан «Гриффиндора» не ослабляла хватку: не могла, если она отпустит руль, если позволит себе хотя бы на секунду расслабиться — всё, конец.       Гарри летит слева, красная майка на его спине ходит ходуном, когда он вбивает педали с такой яростью, будто асфальт убил его мать. Пот заливает глаза, но он даже не моргает, смотрит вперёд сквозь солёную пелену и давит, давит, давит, каждый оборот педалей с ненавистью, с яростью, с желанием разорвать этот чёртов асфальт. Капли пота срываются с его подбородка, разбиваются о раму, смешиваются с грязью, которая летит из-под колёс. Его спина — это сплошное напряжение, мышцы перекатываются под мокрой тканью, лопатки двигаются в такт каждому движению, и Поттер не сбавляет скорость, даже когда чувствует, как лёгкие начинают гореть, как воздух обжигает горло.       Толкач «Ягуара» висит на его заднем колесе и дышит ему в затылок. Гарри чувствует его присутствие кожей, чувствует, как чужое дыхание касается его шеи, как чужой пот смешивается с его собственным. Расстояние между ними — сантиметры, воздух не проскочит, и если Гарри чуть сбросит скорость, они столкнутся. Соперник не отстаёт, жмётся плотно, давит, продавливает, и Гарри чувствует, как его заднее колесо начинает вибрировать от близости чужого велосипеда. Он дёргается вправо — бесполезно, чёрный как приклеенный, не отстаёт ни на миллиметр, и Гарри орёт, но ветер срывает голос, и никто не слышит его злости.       Потом слева вылетает член команды «Пуффендуй» — жёлтая майка мелькает в воздухе, и он вклинивается резко, нагло, без предупреждения. Он режет траекторию Гарри, заставляя его сбросить скорость, и Гриффиндорец чувствует, как его велосипед начинает вилять, как колёса теряют сцепление с асфальтом. Его плечи ходят ходуном. Гарри выравнивается, сжимает руль и снова вгрызается в асфальт, вбивает педали с удвоенной силой: ему нельзя осотанавливаться.       Справа два жёлтых идут плотно — борт о борт, почти касаются локтями. Они перекрывают ветер, экономят силы, дышат в ритме. Один чуть вильнул — второй подстроился, без слов, без команд, они явно понимают, что такое команда и как работать сообща. Они команда, в отличие от того, что творится за спиной Гермионы, где всё летит в пропасть. Они двигаются как единое целое: жёлтые майки мелькают в солнечном свете, их колёса касаются асфальта в одно и то же время, их дыхание синхронизировано, и девушка смотрит на них и чувствует разочарование.       Чуть впереди едет Седрик. Он не смотрит по сторонам, не оборачивается: его взгляд прикован к асфальту, лицо жёсткое, без единой эмоции. Он не тот, кого она знала в клубе, там он ржал, шутил, казался почти беззаботным, и Гермиона думала, что серьёзность не про него. А здесь он — это каменная стена, холодный, собранный, опасный. Дыхание Седрика ровное, слишком ровное для того, кто жжёт на бешеной скорости, и это бесит её больше всего, потому что парень может быть разным, а она не знает, какой из них настоящий.       Потом он поворачивает голову на мгновение, на долю секунды, когда каждая секунда стоит всего. Их взгляды встречаются, и он подмигивает. Быстро, дерзко, почти нагло, будто говорит: «Я знаю, что ты смотришь: я здесь, и мне насрать на эту гонку». Одно движение, одно короткое движение, и его лицо снова становится каменным, будто ничего не было.       Гарри вырывается из зажима спустя столько мучений. Он вжимается в руль, вбивает педали с такой силой, что рама стонет, и плечом встречает Пуффендуйца, который висел на левом боку с самого начала. Тот не ждал такого, не ожидал, что Гарри сможет так рвануть. Жёлтая майка дёргается, велосипед идёт юзом, и Пуффендуец съезжает в сторону, задевая ограждение, едва удерживая равновесие, чтобы не упасть. Руки скользят по рулю, парень матерится сквозь зубы, но Гарри уже не смотрит на него: он смотрит только вперёд. Его спина мокрая от пота, лопатки ходят ходуном, красная майка прилипла к позвоночнику так плотно, что видно каждое движение мышц, каждый спазм, когда он снова вдавливает педали в асфальт. Поттер не оглядывается, не сбавляет скорость. — Поттер вырвался из зажима! Я смотрю на него и не верю своим глазам! Этот парень сейчас едет так, будто его преследует тёща с утюгом! Кто-нибудь, проверьте, не забыл ли он дома включить утюг? Потому что он просто сжигает асфальт! Гарри, ты там вообще дышишь? Или решил, что воздух — это для слабаков, а настоящие мужики едут на одних эмоциях?! Я не знаю, что он там съел перед гонкой, но мне нужно это! Немедленно!       Гермиона слышит это краем уха, и смех почти прорывается сквозь боль в лёгких. Она не думала, что он способен на такое. Каждый вдох режет горло, сердце колотится так, что кажется, сейчас выпрыгнет из грудной клетки, но брюнетка не успевает осознать это, потому что справа начинается настоящий пиздец. «Малфои» врываются в пелотон как стая акул. Белые майки мелькают в солнечном свете так, что глазам становится больно. Они врезаются, продавливают, выносят, не оставляя никому шанса. Теодор ускоряется резко, без предупреждения, и плечом врезается в Пуффендуйца. Тот даже не понимает, что произошло, просто съезжает, теряет контроль, его велосипед начинает вилять, и он влетает в ограждение с грохотом, который пронзает воздух, режет уши. Лязг металла, хруст пластика, чей-то крик — всё это остаётся в ушах, пульсирует в висках.       Пэнси Паркинсон вылетает слева и встаёт вровень с Джинни Уизли. Их колёса почти касаются друг друга, и Пэнси поворачивает голову, не чтобы проверить дорогу, а чтобы посмотреть Джинни прямо в глаза. Она улыбается, и в этой улыбке нет ни капли дружелюбия: только наглость, уверенность и желание насолить. Она медленно поднимает левую руку, сжимает пальцы в кулак, а потом разжимает и показывает ей фак, как будто говорит: «Иди нахуй, рыжая, ты здесь никто».       Джинни смотрит на это, и внутри у неё всё закипает. Она отвечает тем же: поднимает руку, сжимает пальцы, показывает фак в ответ. Девушка почти кричит: «Сама иди нахуй, сука, я тебя сделаю». Но слова не срываются с губ, потому что она борется за скорость, потому что её лёгкие горят, а мышцы начинают отказывать. Уизли пытается улыбнуться так же нагло, но Паркинсон уже видит, что та на пределе. Пэнси смеётся, негромко, почти беззвучно, и этот смех добивает сильнее, чем любой жест. Она уже уходит вперёд, оставляя Джинни позади, и её белая майка мелькает впереди, как насмешка. Джинни сжимает руль, чувствуя, как злость разрывает её изнутри. Она не может позволить ей уйти. Не сейчас. Она вдавливает педали, но силы уходят, а Пэнси уже отрывается всё дальше. Джинни знает, что не догонит. И это бесит сильнее, чем сам фак. Девушку бесила больше вчерашняя тусовка в клубе, где Паркинсон вела себя совершенно по-другому. Джинни решила оставить эти мысли на потом, ведь сейчас нужно сосредоточиться на заезде. Если попытаешься над чем-то задуматься, потеряешь скорость. А если потеряешь скорость, то ты проиграешь.       Прямая. Комментатор орал, но слова не доходили. Гермиона видела только дорогу, слышала только шины. И тут Рон оказался рядом. Слишком близко. Слишком быстро. Он просто вырывается вперёд. Без предупреждения. Без оглядки. Он просто берёт и срывается с места, как будто его там никогда и не было, как будто все их разговоры о тактике, о том, кто и где должен быть, о том, что он — толкач, а она — спринтер, были пустым звуком. Парень решил, что ему надоело быть вторым, что ему надоело прикрывать её спину, что ему надоело быть тем, кто слушается.       И он рвёт. Он вбивает педали с такой силой, что рама едва ломается, и вылетает вперёд, оставляя позади Грейнджер. Её, которая должна была быть главной на финише. Её, которая должна была рвать в последний момент. Её, которую он должен был прикрывать до самого конца. А он просто берёт и уходит, как будто её не существует, как будто она пустое место. Гермиона смотрит на его спину и чувствует, как внутри неё всё переворачивается. Она не верит своим глазам и кричит: — Рон! Рональд Уизли, ты мудак! Ты что, блядь, творишь?! Ты должен быть сзади! Ты толкач, а не спринтер! Вернись нахуй, сейчас же!       Но Рон не оборачивается. Он продолжает жать педали или делать вид, что не слышит или что её голос для него пустой звук. Гермиона чувствует, как злость заливает её, как она перекрывает боль, усталость, всё: она хочет кричать, но нет сил. Если       Рональд Уизли сделал свой выбор. Не помню, кто это сказал, но жизнь — это всегда результат нашего выбора. Мы выбираем — сказать правду или стыдливо молчать, расстроиться и обозлиться или превратить все в шутку, о которой будешь еще долго вспоминать. Жизнь так устроена, что мы вынуждены делать выбор каждый день и только время покажет, был ли он верным.       Гарри видит это. Он видит, как Рон вырывается вперёд, как его спина уходит, оставляя Гермиону без прикрытия. Он видит, как она замирает на секунду, как её плечи опускаются, как она теряет темп. И он понимает всё сразу: его тело срабатывает быстрее, чем мозг, и тот уже подлетает к ней сзади, занимая место Рона.       Гарри вбивает педали, чувствуя, как нагрузка обрушивается на него. Гарри — универсал. Он может быть и спринтером, и толкачом, но парень отвык от роли толкача. Поттер любит попадать в неприятности: разбираться со всеми на дороге, толкать и пихать, быть впереди, чувствовать ветер в лицо, видеть, как другие остаются позади. А сейчас он сзади. И это пиздец какая нагрузка.       Мышцы рук начинают гореть сразу. Он чувствует, как они напрягаются, как каждый сантиметр его тела начинает кричать. Спина ноет так, будто кто-то вбивает иглы между позвонками. Каждый оборот педалей отдаётся в коленях, в икрах, в бёдрах. Он не привык к такой нагрузке. Гарри привык быть впереди, привык чувствовать ветер, а не чужое дыхание в затылок. Его дыхание сбивается. Парень дышит ртом, воздух обжигает горло, и он чувствует, как лёгкие начинают разрываться. Пот заливает глаза, но он не вытирает, а жмурится и продолжает жать. Каждое движение даётся с трудом. Каждый оборот педалей — это борьба с собой, с мышцами, которые уже начинают отказывать, с лёгкими, которые горят, с сердцем, которое колотится где-то в горле, но Поттер держится. Он не может позволить себе сбавить скорость. Не сейчас. Не когда, когда Гермиона нуждается в поддержке. Гарри смотрит на её спину. На то, как её лопатки ходят ходуном, как красная майка прилипла к позвоночнику, как она дышит. Он знает, что она на пределе. Гарри чувствует это по тому, как её плечи напряжены, по тому, как она сжимает руль, по тому, как её дыхание сбивается, но он знает, что подруга не сдастся. Она не из тех, кто сдаётся. — Я за тобой, — говорит он, и голос его звучит глухо, тяжело. — Давай, давай, не останавливайся. Мы можем это сделать. Просто продолжай жать.       Гарри вдавливает педали снова. Чувствует, как мышцы начинают отказывать, но он не останавливается. Он прикрывает её, давая ей возможность сделать последний рывок. Гермиона чувствует его присутствие сзади, чувствует, как он дышит ей в спину, и это придаёт ей сил. Она сжимает руль, вдавливает педали, чувствуя, как адреналин сжигает всё внутри. И продолжает ехать.       На этот раз Пэнси Паркинсон красовалась справа. Белая майка мелькает в солнечном свете, волосы развеваются, и эта вечная усмешка, от которой хочется врезать ей по лицу. Пэнси не пытается обогнать Джинни: она просто издевается. Она едет рядом, не сбавляя скорость, и её присутствие бесит Джинни до такой степени, что внутри всё закипает. Уизли не может этого терпеть. Она не может позволить этой суке чувствовать себя победительницей. — Да что ты там лыбишься? — кричит Джинни, перекрывая ветер. — Думаешь, ты крутая? Сейчас я тебе покажу, где твоё место!       Она наклоняется корпусом вправо, переносит вес на правую сторону, и её велосипед начинает смещаться в сторону Пэнси. Джинни чувствует, как воздух разрезает её лицо, как ветер свистит в ушах, как мышцы напрягаются, когда она толкает Пэнси плечом. Пэнси не ожидала такого: она слегка качнулась, её велосипед вильнул, и та начинает съезжать в сторону грязи. — Ты с ума сошла?! — орёт Пэнси, пытаясь удержать равновесие, но её колёса уже скользят по мокрой земле.       Но Пэнси не сдаётся. Она успевает схватить Джинни за руль. Её пальцы впиваются в резину, и она тянет на себя. Джинни чувствует, как её велосипед начинает заваливаться. Она пытается выровнять его, но поздно. Её колёса уходят в сторону, и девушка летит прямо в грязь. Грязь тёплая, липкая, влажная, принимает её, обволакивает. Уизли чувствует, как она забивается под майку, в волосы, в глаза. Она слышит, как Пэнси падает рядом с глухим шлепком, от которого грязь разлетается во все стороны. — Ах ты, сука! — орёт Джинни, пытаясь встать, но ноги скользят, и она падает обратно. — Ты охренела совсем?! — Это ты меня толкнула! — кричит Пэнси в ответ, отплёвываясь от грязи. — Сама виновата, рыжая! — Ну и где твоя ёбаная мыльница, когда она так нужна? — Джинни ухмыляется, несмотря на грязь, которая течёт по её лицу. — Ты бы сняла, как две аристократки валяются в грязи. Вот это был бы хит! — Заткнись, Уизли, — фыркает Пэнси, но её губы уже начинают дрожать от смеха.       Они смотрят друг на друга. Грязные, мокрые, в грязи с головы до ног. Пэнси пытается сохранить серьёзное лицо, но у неё не получается. Джинни тоже пытается, но смех разрывает её изнутри. И они начинают смеяться. Обе. Громко, истерично, почти до слёз. — Ты выглядишь как ёбаная свинья, — выдавливает Пэнси сквозь смех. — А ты как болотная кикимора, — отвечает Джинни, утирая грязь с лица.       Пэнси закатывает глаза, но улыбается. Джинни тоже. Они лежат в грязи, обе мокрые, грязные, злые, но смеются. Иногда грязь, злость и смех важнее победы. Пускай даже на считанные секунды.       Но Гермиона так не считает. Ей очень хотелось проявить себя в первом заезде несмотря на непредвиденные обстоятельства в виде двух рыжих катастроф. Ладно Рон, но Джинни. Хотя на мгновение губы Грейнджер дрогнули от вида грязевой картины с двумя поросятами, девушка снова собралась с мыслями, но внутри всё рухнуло. Она опускает руки. Она уже не может, но Гарри Поттер, её друг, сзади даёт последнюю возможность, последний рывок. Поэтому ради него стоит попытаться. Хотя бы финишировать последними.       Они пересекают финишную черту последними. Гермиона останавливается, и её ноги дрожат так сильно, что она едва держится на них. Девушка смотрит на табло, на цифры, которые горят холодным светом, и чувствует только пустоту. Глухую, пустую, вообще ничего: ни злости, ни разочарования, ни боли. Просто пустота.       Голос комментатора разрывает эфир, и кажется, что Ли Джордан сам готов выпрыгнуть из своей будки. — Чтоб я сдох! Этот заезд лучшее, что я видел за последние годы! Тут вам и трагедия, и фарс, и грязь по самую макушку! Я не рыдал от смеха и не выл от безысходности одновременно уже сто лет! «Гриффиндор», вы просто гении! Одни умудрились превратить гонку в личную драму, другие — в цирк на колёсах! Гермиона Грейнджер, ты только что подарила нам спектакль, достойный театральной премии, а Джинни Уизли, ты комедийный гений!       Он замолкает на мгновение, переводя дух, и в его голосе появляется почтительная усмешка: — Пэнси Паркинсон, ты чудо даже в этом месиве! Грязь тебе идёт больше, чем любая белая майка! — комментатор машет ей рукой с вышки, и Пэнси, стоя на финише, показывает ему средний палец. Ли Джордан фыркает и добавляет: — Она сказала «привет»! Да-да, моя дорогая, твой язык жестов всегда был выразительнее любых слов! Оставайся такой! И помни, что даже в грязи ты звезда!       Он поворачивается к камере, и его голос становится почти пророческим: — Этот заезд мы запомним надолго. «Гриффиндор», вы проиграли, но вы сделали это с таким стилем, что я готов аплодировать стоя. Спасибо за этот вечер!       На трибунах стали расходиться люди. Многие сочувственно посмотрели на команду «Гриффиндор». Дети показывали пальцами в сторону Джинни Уизли и Пэнси Паркинсон, а девушки любовались парнями: здесь были разные типажи и каждый мог выбрать свой любимый.       Гермиона смотрит в сторону Рона. Он приехал первым из «Гриффиндора», но это ничего не значит. Рональд Уизли нарушил правила: вся тактика, выстроенная годами, рухнула, доверие уничтожено — и всё это ради того, чтобы доказать что-то самому себе, и их команда проиграла. Гермиона чувствует, как внутри неё всё замерзает. Она не злится: девушка просто больше не чувствует ничего. Они проиграли. Они всё проебали.