The sacrifice

      Было душно. Голова шла кругом. Шелест сотен голосов, запертых в жарком зале, эхом отражался от бревенчатых стен. Искаженные, нечеловеческие тени нависли над собравшимися на сход. Запах гари и благовоний, привезенных из-за морей, путал мысли и клонил в сон. — Итак, — голос главы совета пробился через обыденный для зала гул. — Решением старейшин был избран сын Альмонта — Алфёдов.       Пяльце, что держала Айнов, с глухим звуком упало на пол. Тишина повисла в воздухе такая, что был слышен треск дров Большого костра. Она порывалась встать, но мать, сидящая рядом, больно сжала ее руку. Женщина застыла, с неверием глядя на мощную фигуру мужа, который стоял в центре круга. В потёмках мальчик не мог разглядеть эмоции своих родных: мешали блики от огня, но он чувствовал чужие взгляды. Оценивающие и внимательные, они облепили его, как мухи.       Из зала совета они вышли последними, не считая старейшин. Алфёдов всё пытался отыскать отцовскую фигуру среди служителей, но мать тянула их на выход, не желая более находиться в помещении.  Толпа перед ними расступалась, как перед прокаженными: замолкали шумные компании, в окнах мелькали любопытные лица. Хруст снега под ногами казался всепоглощающим.       Посеревший от времени сруб терялся в ветвях вековых сосен. Стена леса окружала их неприступным частоколом, ветер гудел в высоте. Алфёдову казалось, что дом, в котором он родился и вырос, который тепло принимал его всё двенадцать зим, смотрит на него пустыми провалами окон, дышит холодом и обветшалостью. Он встретил их сквозняком в комнатах, низким, закопченным потолком, что сейчас ощущался неожиданно давящим. Алфёдов, всматриваясь в сумрак крошечной кухни, особенно остро ощущал скупость убранства. Они не сказали друг другу ни слова с тех пор, как вышли из зала совета. Приглушенный свет от очага едва очерчивал дрожащие материнские руки, готовящие стол к ужину, свисающие тёмные пучки трав. В углу методично капала вода из подтекающего умывальника. Ужин тянулся долго. Тревожная тишина угнетала, заставляла Алфёдова ковыряться в давно остывшей еде и украдкой поглядывать на маму и сестру.       Он сидел у окна своей комнаты, бездумно глядя за мутную слюду, когда услышал негромкий разговор. Яростный шёпот Айнов доносился до него обрывками, но подойдя к двери, Алфёдову удалось расслышать слова: —Он должен бежать, — процедила сквозь зубы девушка, меряя шагами комнату. — Пусть ищут другого! — Он не уйдет далеко. — Глухо послышался со стороны печи слабый голос. — Зима. Дороги заметены. И Альмонт не допустит такого позора… — И что теперь?! — Вскрик, полный неподдельного возмущения рассек духоту комнат. — Очнись! Речь идёт о жизни твоего сына! Он совсем ребенок, мама! — Но обряд...       Дверь со скрипом отворилась, и грузные шаги раздались в сенях, заставив разговор стихнуть. Молчание ненадолго затянулось, и Алфёдов с надеждой прильнул к двери теснее, чтоб расслышать слова отца. Он отстранённо наблюдал в дверную щель за склонившейся над столом матерью, за мечущийся по комнате сестрой, и никак не мог уловить нить их диалога. Внутри теплилась надежда, что решение не конечно. Отец не стал бы соглашаться на это. Мальчик смотрел на удивительно спокойного Альмонта, и сам поверил, что все удалось уладить, но его сердце ухнуло вниз, когда за стеной раздался вкрадчивый бас: — Так будет лучше для него и для деревни.

***

      Невнятные тени дрожали на стенах малюсенькой комнаты. Лёжа на жёстких нарах, Алфёдов только и делал, что следил за их перемещениями. Как и все гелу, холода он не чувствовал, но темнота давила. Хотелось есть. За эти два дня мальчик не знал ничего кроме постной краюшки хлеба и отваров, вгоняющих в сонливость. Первое время мысли о побеге не покидали его головы, но потом они перестали его занимать. Всё равно на побег сил не было. Зато теперь он знал, что келья была высотой в десять бревен, что над кроватью кем-то нарисовано семь человечков. Иногда ему казалось, что они причудливо выгибались или перебегали на другую стену, но к утру, когда солнце проникало сквозь узкое окно, всё возвращалось на место. Алфёдов знал, что по периметру стола было высечено сорок пять отметин, а с нижней стороны столешницы виднелись странные, кривые полосы. Он не понимал, откуда они и что значат, но почему-то ровно восемь, не больше и не меньше полосок строились в кривой ряд.       Луч солнца, медленно ползущий по полу, погас в третий раз с тех пор, как он оказался здесь. Или в чётвертый? Алфёдов сбился со счёта. Тепло еще чувствовалось на его лице, перед глазами плясали чёрные пятна, когда мрак опустился, словно занавес. Тело занемело, пальцы бездумно водили по промёрзшему полу. Что-то тихо и тоскливо скреблось в окно, с улицы. Оттуда, где падал снег, а из черноты леса слышался протяжный вой. И голос. Далекий, смутно знакомый. Он раздражал сознание, настойчиво вынуждал разлепить веки. Лоб ошпарило. Рука невольно взметнулась, ухватившись за что-то тёплое и живое. Его собственные глаза смотрели на него испуганно и недоумённо. Айнов. — Алф? Он попытался что-то сказать, спросить, но губы, казалось, одеревенели. Лицо напротив выглядело неестественно белым, призрачным. Она присела, бережно накрыв его ладонь на полу. Скрежет прекратился. — Ты слышишь меня? Тёплые руки ощупывали его плечи и пытались передать чуточку тепла коже. Он чувствовал, как покалывает кончики пальцев, как отогреваются щёки и оттаивают губы. — Как они тебя пропустили?.. — Я договорилась с одним из старейшин. У нас немного времени, пока меняют охрану. — Да нет. Человечки. — Он посмотрел на стену над кроватью, на темные силуэты, и невольно улыбнулся им. — Они сегодня капризничают, никого не хотят пускать. Сестра как-то странно на него посмотрела, но ничего не сказала. Только обернулась, тревожно вглядываясь в темноту. —Дома мама с ума сходит. Только и делает, что вышивает эти проклятые узоры. Я говорила ей бросить, но она не слышит. Отца дома не застать.       Алфёдов попытался напрячь память, представить себе то, о чём рассказывает Айнов, но в голове была пустота. Она что-то говорила, о чём-то спрашивала, но всё это казалось далёким и его не касающимся. Он встряхнул головой, пытаясь  прогнать сонливость, но веки всё рано слипались. Безразличие было сильнее попыток сестры поднять его с пола, заставить куда-то идти. Он хмурился, вглядываясь в её лицо и движение губ, но ничего не слышал. Всё вокруг расплывалось, перед глазами темнело. К закату пятого дня он проснулся уже один.

***

Одна, вторая. Новая, странная и почему-то знакомо пахнущая одежда колола распаренную кожу. Одиннадцатая, двенадцатая. Алфёдову нравилось, как золотые нити переливались в свете огня, как древние руны сплетались в узоры. Двадцатая. Он знал, что когда-то мог их разобрать, но сейчас даже пытаться не хотелось. Сороковая, сорок первая, сорок вторая. Он послушно сидел на столе, болтая ногами, пока какие-то люди в красных, расшитых белым балахонах бережно промакивали ещё влажные, пахнущие травами волосы. Пятидесятая. Пятьдесят отметин он насчитал на столе.       Его стянули на пол, но ноги подкосились. Он качнулся, схватившись руками за столешницу. Подушечки пальцев нащупали восемь борозд внизу, слабо провели ровно по ним, перед тем, как его вытолкнули на улицу. Сквозь дымку пробилась мысль, что кто-то до него был куда сильнее, раз оставил эти полосы. Но мысль эта потухла, растворившись в гомоне голосов и свете факелов.       Он сошёл с крыльца, нетвёрдо ступая босыми ногами по снегу. Мир накренился сначала вправо, а потом влево. Сильные руки схватили его под локти, восстановили равновесие. В нос ударил запах сушёных цветов и мороженых ягод, которые выстилали его путь. Кто-то кидал их прямо ему под ноги, кто-то, чьи руки касались его и хватали за одежду. Силуэты то выступали из темноты, то пропадали в ней. Дым и пепел поднимался в небо к звёздам.       Сквозь плотный коридор встречающих не было видно родных деревьев, леса. Взгляд заторможено перемещался от одной фигуры к другой, от одних благоговейных лиц к другим. Кто-то выхватил его из рук старейшин, потянул в толпу. На него смотрело его собственное отражение, искажённое гримасой отчаяния. Глаза блестели тлеющими углями. Гул толпы заглушал слабый, но различимый голос. «Алф, Алфёдов!» — шептала тень, но он не понимал, к кому она взывает. Он не знал Богов с таким именем.       Коридор снова сомкнулся, и он потерял из виду такие знакомые глаза. Кругом мелькали огни, раздавались громкие гортанные выкрики, люди радостно размахивали факелами и с гордостью провожали взглядом фигурку, шедшую вперёд. Деревья расступились, открывая взгляду круглую, уже полную людьми поляну. В центре тревожно и величественно возвышался резной столб. Чёрный от копоти и прошедших годов, он ворошил в памяти что-то смутное и страшное. Его повели прямо к нему. Забили в барабаны. Раскат хриплых и низких голосов прокатился над лесом.

Соснам вторит стон ветров,

С неба льётся тихий рокот,

Значит бубен мой готов

Издавать вселенский шепот.

Пламя плясало на ледяной корке под ногами. Верёвка врезалась в запястья, он чувствовал шершавое дерево и неясное тепло, стекающее по рукам.

Чисти, дым, мой ум от сор,

Ветром кудри навевая,

По земле стели ковёр

По кругу от края к краю.

Поляна гудела, воздух рябил от жара сотен костров. Круг из фигур в тёмных балахонах сомкнулся. Звериные морды с провалами вместо глаз безразлично и голодно уставились на него. Блеснул нож.

В камне лики, в небо — дым,

К роще тянет камень-ворон,

Выйди в круг, уйдёшь другим.

Пеленой тумана полон.

      Кровь окропила белые одежды, золото на рукавах вспыхнуло. Он слышал, как капли разбивались о дно священного сосуда, как возликовала толпа. Порезанная ладонь саднила. В бронзовом отражении амулета он видел, как руны покрывали его лицо. Слышал, как злые ветра уносили молитву сотен в вышину, к Богам. К его Хозяевам.       От жреца пахло мокрой шерстью, ритуальным вином и мясом. Он возвел свои грязные руки к небесам, и толпа рухнула на колени. И лишь одинокая фигура, укрытая тенями, безмолвно наблюдала с краю поляны.       Краем глаза он заметил движение. Что-то упало к его ногам, прикрыло окрашенный красным снег, ударило в ноздри запахом дерева. Хрустнула кора.       Барабаны замолкли. В абсолютной тишине тяжёлые шаги процессии резали слух. Люди в масках казались животными, настигшими свою жертву, безликими волками, что жаждали плоти. Но он знал: они не сделают ничего плохого. Точно не тот, кто стоял напротив и защищал от ударов метели. Кто смотрел на него с удовлетворённостью и непривычным для этой мощной фигуры вниманием.       Мир дрогнул. Алый отблеск озарил руны. Свет вспыхнул под ним, залил ослепительным жаром все вокруг. В ушах затрещало, загудело. Он опустил взгляд вниз и не увидел своих ног в сполохах огня.       Тошнота подкатила к горлу. Он хотел было закричать, но кровь на губах запеклась, сковала. Всё накренилось, закружилось, поплыло. Он не чувствовал тела, только странное покалывание. Едкий дым разъедал глаза, выдавливал слёзы. Или это был страх? Но Боги не приняли эту жертву.       Гул вокруг стих. До слуха стали долетать недоумённые возгласы, вскрики, проклятья. Но грозный голос старейшины перекрыл их всех. Они уходили.       Когда он открыл глаза, только холодный ветер, затушивший костёр, лизал его щёки. Поляна пустовала. Только темные следы на снегу и запах гари говорил о неудавшемся торжестве. Он остался один. Один лишь холод и голодный вой окружали его.