На волнах Рио

      Ближе к вечеру воздух в Манаусе становится особенно тяжёлым. Солнце ещё не село, но уже клонится к горизонту, и улицы заливает густым золотым светом, который не смягчает жару, а, кажется, делает её более осязаемой. Запахи с рынка на набережной Понта-Негра смешиваются с выхлопными газами и влагой, поднимающейся от северного притока Амазонки, и эта смесь — такая же часть города, как его шум, его суета, его опасность. В Манаусе никто не торопится, но все знают: если в этом городе что-то должно случиться, оно случится. Независимо от времени суток.       Чонгук стоял у ворот ангара и смотрел на дальний берег Риу-Негру. Глубокая, чёрная, почти густая из-за взвеси органики вода текла рядом с огороженной территорией и разбивала плотный лес на две части. Эта сторона была застроена Минами под себя, та была другой — тесная, кишащая жизнью, она манила Чонгука невольно. Как только кончалась вода, не дав места мелким кустарникам и траве, на чёрной богатой земле кучно разрастались пальмы, но даже их кто-то умудрялся вытеснить. Пара гигантских красных ангелов не стеснялась заявлять свои права на место под солнцем, и солнце пробивалось сквозь их плотные кроны, чтобы отбросить длинные тени на бетонную площадку перед открытым входом.       Чонгуку нравилось тут, потому что природа в этом месте дышала людям в спину.       Там были густые нехоженые джунгли, из которых доносилась вереница звуков — звонкий «металлический» визг арапонги, знаменитая взлётная «вииии-иу» кри-криó и меланхоличный флейтовый свист тинаму. Там в кроне взрослой эмбаубы проходило извечное сражение — тукан быстро подлетал к дереву, приземлялся на толстую ветку, отвлекая муравьёв-ацтеков, которые приползут сюда уже через секунд двадцать, если повезёт, срывал одно сладкое соцветие и сразу же улетал на дерево рядом, к другим членам своей мелкой стаи, чтобы полакомиться на безопасном расстоянии от воинственных защитников дерева. Там, около дальнего берега, изредка плескалась стайка краснобрюхих пираний, а реку прямо над зеркалом воды пересекали пёстрые попугаи-ара, которые направлялись к одиночным пальмам за пределами бетона на территории Минов.       Это был дом Чонгука. Жизнь тут он любил так же сильно, как местные животные и растения любят неуловимое солнце Сельвы.       Руку тяжелила кружка кофе — чёрного, горького, без сахара, такого, что язык сводило после первого глотка. Гук уже выпил две, хотя пить в такую жару не хотелось. Он не курит, но нужно было как-то занять руки, пока клиент — толстый американец в белой рубашке, которая уже пропиталась потом, — разглагольствовал о своём желании «познать настоящую Амазонку».       Гук слушал его вполуха, кивал в нужных местах и думал о том, что этот тип не продержится в джунглях и двух дней. Слишком много слов, слишком мало здравого смысла. Но он платит, а деньги — это единственный язык, который здесь понимают все.       — …понимаешь, я хочу не просто посмотреть, я хочу почувствовать, — говорил мужчина, размахивая руками. — Настоящие джунгли, настоящий экстрим. Говорят, у вас тут есть места, где можно…       — Нет, — перебил Гук, не повышая голоса.       — Что?       — Мест, где можно «почувствовать», нет. Есть места, где можно выжить. Если повезёт.       Он сделал глоток кофе, давая словам осесть. Американец открыл рот, но Гук уже не смотрел на него — его внимание привлекло движение у входа. Четверо охранников, которые дежурили у ворот, в бронежилетах, с оружием наперевес, резко сорвались с мест. Без паники, но с особенной, почти звериной напряжённостью — она появлялась у всех работников ангара, потому что каждый человек тут привык, что в любой момент что-то может пойти не так. Один из охранников уже был в машине, второй на ходу застёгивал кобуру. Двигатель взревел, и напуганная резким шумом стая попугаев, которые только приземлились на пару пальм прямо за воротами, взмыла в воздух.       — Я сейчас вернусь, — Гук перевёл взгляд на американца, коротко кивнул.       Он уже шагал к выходу, когда перехватил одного из охранников за локоть.       — Что случилось?       — Дон Юнги, — ответил охранник, не сбавляя шага. — Северная окраина, клуб «Палмас». Он поехал на задание один, без охраны. Дон Мауро сказал, что это его личное дело, но мы узнали постфактум. Сказали, что он уже двадцать минут в клубе.       Гук замер на секунду. Хватка на чужом локте стала сильнее, почти болезненной. В голове пронеслась мысль, что была острее, чем любой удар: Юнги не писал и не звонил уже полчаса. Полчаса. В клубе, который находится на северной окраине, где даже местные стараются не появляться после заката. Один.       Чонгук отпустил охранника, развернулся к своей машине, не сказав американцу ни слова.       — Я с вами. Я веду, — он не думал ни мгновение.       Гук уже сидел за рулём, когда пара охранников запрыгнула к нему в машину. Двигатель завёлся, покрышки взвизгнули по бетону ангара, и внедорожник вылетел на дорогу, разгоняясь быстрее, чем позволяла городская трасса. Гук не смотрел на спидометр. Он смотрел на дорогу, и в его голове пульсировала одна мысль: Юнги один, Юнги без охраны, Юнги в клубе на северной окраине.       Чонгук знал, что Юнги — хороший стрелок. Умеет держать удар, понимает, как читать комнату, как выходить из любой передряги. Но он также знал, что Юнги — дикий. И его дикость иногда делает его глухим к собственной безопасности.       Когда они добрались до клуба, солнце уже почти село, оставляя за собой полосу оранжевого света на горизонте. Машина остановилась у входа, и Гук не стал ждать, пока охранники выйдут первыми. Он выскочил на улицу, уже шёл к двери, и его шаги были такими же тяжёлыми, как его пульс.       Внутри клуба было темно — только тусклый свет из-за плотных штор пробивался через кое-где разбитые стёкла. Тут всегда воняло. В воздухе стоял запах пота, дешёвого алкоголя, но сегодня была примесь чего-то ещё. Гук узнавал её из тысячи, — запах крови, металлический, едкий, свежий. Пульс участился до невозможно быстрого, и напряжение заставило машинально потянуться рукой к поясу, где всегда был ствол.       Чонгук вошёл первым, глаза привыкали к темноте, и парень смутно видел Юнги, стоящего в центре помещения. Он был один. Рука, что машинально поднималась, зависла в воздухе.       Белая рубашка и молочные брючные шорты, всё в брызгах крови. Они были на груди, на руках, на лице, около ушей с поблёскивающими даже в темноте рядами бриллиантовых гвоздиков — подарок от мамы на двадцать лет. Юнги был слишком вычурным, выглядел слишком хорошо для этой забегаловки — будто непреклонный ангел, сошедший до простых смертных, чтобы покарать. В конце концов, ангелы — воины Божьи, что до Юнги… Он сам был для себя Богом.       В его правой руке был пистолет, который Юнги не спешил убирать. Он стоял и не сводил глаз со стены напротив, перед ним была картина. Там, прислонившись к стене, на полу сидел мужчина. Точнее то, что от него осталось. На белой каменной кладке за ним было огромное пятно. Оно напоминало солнце с ярко-красными лучами крови, и оно двигалось — мелкие куски мозгов до сих пор со скоростью ленивца ползли вниз, будто не теряли надежду добраться обратно до черепной коробки, откуда их выбило пулей. Идеальный выстрел был в лоб — прямо между глаз, и Гук знал: Юнги сделал это с расстояния не меньше десяти метров.       Чонгуку не был интересен труп, он разглядывал Юнги. Лицо его было уставшее, злое, без тени раскаяния. Руки всё ещё держали оружие. Юнги был слишком спокоен, только его губы скривились в усмешке, когда он сказал, глядя на свои шорты:       — Сука. Кровь попала на шорты. А они мне нравились, — и оглянулся на Чонгука, посмотрел на него так мило, будто ничего особого не произошло.       Гук не ответил. Он шёл к Юнги, и каждый его шаг был тяжёлым, как удар. Схватил парня за руку — так сильно, что мелкие кости запястья скрипнули, — и развернул к выходу.       — Пошли, — прозвучало грубо. Чонгук не жалел, что вышло именно так.       — Гук…       — Я сказал: пошли.       Он вывел Юнги из клуба, затащил в переулок, где воздух пах выхлопными газами и сыростью, и только там отпустил его руку. Даже когда Юнги выводил из себя неимоверно, Чонгук первым делом думал, что подрывать его, блять, авторитет при других не хочет. Мин же прислонился к стене, тяжело дыша, и смотрел на Гука с вызовом.       — Чего ты злишься? Всё же хорошо.       — Хорошо? — Гук усмехнулся — зло, криво, почти жестоко, с намёком, что он пытался не сорваться на крик. — Ты один, блять, без охраны, без связи. Если бы там были ещё люди?       — Но их не было, — и звучал Юнги правда легко, правда беспечно. Это выводило, кажется, сильнее, чем сама ситуация.       — А если бы они пришли позже? Если бы у него была подстраховка? Если бы он выстрелил первым? — продолжал Чон, наступая всё ближе.       — Я стреляю идеально, — сказал Юнги, и в его голосе скользнула та же дикая гордость, которая делала его одновременно безумным и невероятным.       — У тебя руки из Дикого Запада? — зло бросил Гук, в голосе его дрожала насмешка. Не над Юнги — над собой, над ситуацией, над своей собственной злостью.       Он не любил злиться, не любил быть на грани, а Мин это прекрасно знал и, кажется, этим пользовался. Юнги улыбнулся — той же кривой, разбитой улыбкой, и выплюнул:       — Лучше. Из Дикого Севера Бразилии. Здесь стволы тяжелее, а цели ближе.       Гук сделал резкий шаг вперёд, оказавшись почти вплотную. Они стояли так близко, что могли чувствовать дыхание друг друга.       — Ты иногда такой идиот, — сказал Гук, смотря сверху вниз злыми чёрными глазами.       Юнги поднял голову, встретил его взгляд, и в его собственных глазах начинал загораться огонь, который Гук знал слишком хорошо. Они оба заводились с полуслова, оба горели ярким белым пламенем, когда злились.       — Не переходи границу, — сказал он. Из интонации пропал любой намёк на шутку.       Гук не двинулся. Уголки губ поползли наверх, беззлобно, но с той же сталью, с которой он всегда отвечал своему слишком манерному лучшему другу.       — На меня твой серьёзный голос не действует, — прошептал он. — Я не твой отец. Я тебя не боюсь.       Юнги окончательно потерял любую возможность выйти из этого спокойно. Он дёрнулся к поясу, к пистолету, который всё ещё был у него. Но Гук перехватил его руку раньше — вцепился в запястье, забирая оружие, сунул себе за ремень на спине, рядом со своим пистолетом. Быстро, почти незаметно. Юнги не ожидал. Наверное, не ожидал, что Гук будет так быстр, но он был. И Юнги, разозлённый этой маленькой, унизительной потерей контроля, ударил его. Кулаком в челюсть, резко и сочно. Гук дёрнул головой, отступил на шаг, сплюнул кровь на асфальт. Бил его Котёнок правда отменно.       — Не начинай, — сказал Юнги, тяжело дыша.       Чонгук молчал. Он шагнул вперёд и ударил в ответ, тоже кулаком, тоже в челюсть. Его кулак был тяжелее, его удар — сильнее. Юнги пошатнулся, отступил на шаг, приложив ладонь к разбитой губе, и на его лице отразилось удивление. Чистое, детское, почти уязвимое удивление — будто он забыл, что Гук тоже умеет бить.       — Ты… — начал Мин, но Гук уже подхватил его — не грубо, но уверенно, не давая упасть. Притянул к себе, наклонился к его лицу, хищно вдохнул запах крови и прошептал зло, почти в губы:       — Я это делаю, потому что тебя люблю. Иногда за тебя пиздецки страшно. Так что постарайся иногда думать головой до того, как руки уже нажали на курок, а?       Юнги смотрел на него, и внутри ощущалось, как что-то приятно-тёплое разливается из груди, медленно расползается по сосудам по всему телу. Разбитая губа блестела в тусклом свете уличных фонарей, и Мин невольно покусывал-облизывал ту, он не отвёл взгляда. Гук не дал ему времени на ответ — развернул Юнги и потащил его к машине.       — Поехали домой.

***

      Воздух в машине был тяжёлым. Гук вёл, глядя на дорогу, пальцы сжимали руль до побелевших костяшек. Юнги сидел рядом, смотрел в окно, думал и молчал ровно до тех пор, пока они не въехали во двор дома Чонов. Джунгли за ними медленно затягивались и наконец поглотили их с концами. Машина остановилась около гаража, вечно занятого нужным хламом, в огромном вольере рядом закричали потревоженные птицы, а в окне гостиной промелькнула крупная тень.       Этот дом соседствовал с сельвой на правах равного среди многообразия жизни. Центр Манауса был безумно далеко, северо-западная окраина была ближе, но не так близко, как сама Сельва. Она не просто дышала в спину тем, кто жил тут, — она наблюдала своими глазами, широко открытыми, внимательными, беспрерывно и напряжённо. Она позволяла Чонгуку и его брату жить на кусочке отнятого леса, но всегда напоминала о себе: криками ночных птиц, редкими гостями, привлечёнными кормом для животных в вольерах, и паводками в начале лета.       Юнги любил дом Чонов не меньше фамильного особняка в центре. Даже больше. Тут не было охраны за каждым углом, не было вечного шума мегаполиса. Юнги нравилось иногда забывать привычную с детства роскошь и входить в цивилизованный ровно на грани, идеально для него, участок джунглей Амазонки.       С Чонгуком тут было совсем не страшно.       Чонгук для Юнги был чем-то особенным. Как седативное с адреналином, огненный лёд, до крови из ушей громкая тишина. И Юнги это нравилось. Напряжённость между ними из салона до сих пор не выветрилась, но Гук рутинно провернул свой неизменный ритуал: заглушил двигатель, забрал ключи, вышел из машины и, обойдя ту, открыл дверь для Юнги. Не подал ладонь, но всё же не ушёл к дому один. Мин тоже злился, поэтому вылез сам, ловко спрыгнув на густой газон, и сразу молча двинулся к лестнице на второй этаж, где был вход. Не оглянулся и ничего Гуку не сказал, но всё же дождался, когда он откроет дверь.       В этих мелочах и было то самое «особенное», название чему не любовь, а что-то сложнее, ярче и глубже.       Чонгук повернулся и просто смотрел в сторону удаляющегося Юнги. В итоге шумно выдохнул, поняв, что остался у открытой двери пикапа вплоть до звука хлопка входной двери. Он заблокировал машину и двинулся к вольерам. Проверял их только утром, перед уходом на работу, и всё же казалось, что сейчас необходимо буквально пять минут порознь. Чонгук злился — челюсть напряжена, язык то и дело проскальзывает по зубам, брови чуть выгнуты, что он даже не замечает. Он знал, что имеет право на эту злость, но выливать её на Юнги не хотел, поэтому решил остыть тут.       — Хэй, Мелансия, — на лицо невольно полезла ухмылка. — Ты уже проголодался?       Из вольера на Чонгука смотрел тукан. Его огромный клюв с уже почти незаметной трещиной ярко пестрил даже в сумеречный час. Помимо тукана в вольере было ещё несколько птиц, но именно сидящий на толстой центральной ветке Мелансия выглядел взволнованным приходом одного из любимых людей. Эта громадная птица была крайне неловкой — скромно переступая с лапы на лапу, Мелансия терпеливо ждал, когда Гук подойдёт сам, не звал и не навязывался, только смешно-мило склонил голову на бок.       — Соскучился? — вышло со смешком.       Чонгук подошёл к двери, предупредительно махнул рукой, и тукан вспорхнул в воздух, отлетая дальше. Это мгновенно взбудоражило новичка-жакамима, и воздух наполнился глубоким, утробным, вибрирующим гулом, переходящим в высокое трубное кудахтанье. Ещё в детстве Чонгук слышал от отца истории про отношения индейцев и этих птиц — их заводили как сторожевых псов (скорее кур), потому что жакамимы трубят при приближении чужаков, змей и любой другой живности, которую они сочтут достаточно страшной. Гука эта курица-переросток веселила, она до сих пор не привыкла к нему, но характер уже показывала, и он оказался ожидаемо дружелюбный. Жакамим просто носился по полу вольера и любил подбирать остатки еды других птиц, будто собственная миска для него не существовала.       В вольере было просторно, и Гук вошёл, сразу закрывая за собой дверь. Все животные у него и брата дома были подобранными в дикой природе, на турах в сельву или личных вылазках, с целью помочь не умереть. Отец всегда говорил: «A Selva não é nossa. Nós somos da Selva», и братья Чоны впитали эту фразу, как если бы она извечным посылом попала в их головы с молоком матери. Так, одним из первых спасённых был тукан. Тогда ещё малыш, найденный почти мёртвым, только оперившийся, с неестественно косым клювом, треснувшим от самого основания. Если бы его не подобрали люди, он бы просто умер — скорее всего, в муках и очень медленно, потому что такую мелочь есть не захотел бы ни один хищник. Сейчас он был здоровым и взрослым, очень привязанным к оставшейся паре любимых людей и к их друзьям — жаль, Юнги пошёл сразу в дом, Мелансия однозначно захотел бы повисеть у него на руках.       Дверь щёлкнула, и тукан медленно поскакал по земле в сторону Чонгука. Справа от входа лежала небольшая кучка арбузов — Хосок привёз их из города вчера вечером, а сегодня утром Гук закинул их в вольер для кормёжки. Пора первой гигантской ягоды настала сейчас. Чонгук выбрал арбуз послаще и просто разбил его напополам о крупный камень рядом. Мелансия был птицей воспитанной, и хоть ради этой красной мякоти он готов был на всё, сейчас терпеливо ждал, пока человек положит кусок перед ним, и только после этого начал зарываться в еду огромным клювом.       Чонгук какое-то время следил за любимцем и не заметил, как справа от него метнулась тень. Услышав медленную приближающуюся поступь, он резко оглянулся, чем вновь напугал крикуна-трубача, который отскочил обратно и (кажется, расстроенно) взвыл, не отводя взгляда.       — Эй, — усмехнувшись, негромко прикрикнул Гук, — ты же тут уже неделю. Пора привыкать.       Поняв, что резкость напугала птицу, Чонгук мгновенно сменил тактику. Он опустился обратно на корточки у того же камня, потеснил Мелансию и забрался ладонью в его арбузную половину. Тукана это действие никак не смущало, он был слишком увлечён сладкой сочной мякотью, семечки его не интересовали. Гук зачерпнул хорошую горсть скользких, мокрых чёрных семян и протянул их птице на открытой ладони, вторую руку убрав за спину. Этот жест был типичным примером безопасности для животного, демонстрация, что схватить его — не в планах.       — Toma-toma, — Гук понизил голос, и звучание стало мягким, почти ласковым.       Каждая кормёжка, каждое предложенное животному лакомство сопровождалось этим словом, потому жакамим встрепенулся. Они — умные стайные птицы, и Чонгуково демонстративное поведение считывалось мгновенно: безопасность, главная особь делится едой, которую раздобыла сама, другая птица тоже без страха ест.       — Ну же. Вижу, что хочешь, — в голосе проскочил смешок. — Toma.       Чонгук терпеливо ждал, и это ожидание принесло свои плоды, пусть и не те, что ожидались. С дальних верхних веток к нему прилетела пара ярких попугаев. Они, услышав знакомую фразу, отвлеклись от перебирания пёрышек друг друга и решили спуститься на перекус. Один из них, здоровый самец, вышел вперёд, прикрыв вторую птицу собой, и неуклюже-медленно пошёл на разведку.       — Мелансия, — Гук привлёк внимание птицы и потянулся к раздербаненой им арбузной чаше, — поделись.       Тукан смиренно сидел на месте, наблюдая, как его деликатес отдаляется и отдаляется в сторону попугаев. Любой непосвящённый человек решил бы, что это нечестно к двум сторонам: у тукана забрали лакомство, которое он не закончил есть, а попугаям не предложили новую половину, а дали остатки от любимчика. Но в этом было также много смысла, как в сселении этой пятёрки птиц или как в решении остудить пыл гнева на улице, наедине. Ну… почти наедине.       Туканы — в каком-то роде эстеты. Они обожают выедать идеальную суперсладкую и сочную сердцевину арбуза, а косточки для них — отходы, поэтому после скромной трапезы Мелансии в арбузной чаше оставались все семечки и перебитая клювом ранее мякоть, которую тукан счёл уже недостаточно сахарной. Попугаи же любили всё: сладость и много воды — идеально для быстрого скачка энергии и остужения в душной Амазонке, семечки — жирный и питательный деликатес, корки — игрушка и польза для клюва сразу. Поэтому пара макао никак не обидится на «б/у» состояние арбуза, и реакция самца тому доказательство — он заглянул в чашу, одобрил предложенное, выпрямился, подобрался и начал щипать край корки клювом, пытаясь оттащить его подальше, к любимой.       Чонгук забрал их с очередной утренней рыбалки. Около крупной кольпы он увидел мелкую стайку птиц у подножья. Когда он подошёл ближе, почти все разлетелись, и осталась только эта пара — самка со сломанной лапой и самец, который даже напуганный не собирался отходить от супруги ни на шаг. Ара моногамны, и этот самец никогда бы не бросил любимую даже после её смерти — кружил бы вокруг её подгнивающего мёртвого тела и пытался сделать что-то, отказываясь верить, что это конец. Пришлось забрать их двоих. Ох, как Гук тогда успокаивал этого самца — сам не ожидал от себя такой выдержки, однако вот они тут: оба доверяют Чонгуку ровно настолько, чтобы не пугаться, когда он помогает Хосоку держать самку для осмотра лапы, а также чтобы брать предложенную им еду.       — Какая вы слащавая парочка, — выдохнул он со смешком.       Самец продолжал старательно тащить тяжёлую полупустую половинку арбуза к супруге, которая излишне не напрягала лапы хождением. Милейшая картина — и многих людей это всё равно не вдохновляет. Природа правда прекрасна в большинстве своём, за это Чонгук её так любит. Он помог попугаю, подвинув чашу ко второй птице, и они начали трапезу. Ели ара не так эстетично, как большеклювый тукан, поэтому сок стекал по пёрышкам к груди и ниже, и редкие куски мякоти летели в стороны, но они были счастливы. Оба звонко хрустели косточками, когда раскусывали их, и делали более чем оправданный бардак. Мелансии за терпение досталась новая половинка арбуза, а Чонгук вновь повернулся к трубачу.       — Ты подойдёшь сегодня? — вновь поманил ладонью с семечками, вновь убрал другую руку. — Toma, toma.       Жакамим колебался всё больше. Грудной рокот стих окончательно, и он больше не выглядел испуганным, но шажки длинных тонких ножек до сих пор были крайне осторожными. Он будто взвешивал в голове, стоит ли сегодня рискнуть, ведь эта горсть семян так манила…       Чонгук продолжал ждать, трубач продолжал думать, и за этим представлением наблюдал последний жилец вольера. Он сидел на своей ветке с абсолютно равнодушным, «царственным» видом динозавра. Хотя одного гоацина динозавром называть — громко, ведь все птицы — это динозавры. Гук направился к нему с охапкой свежих жёстких листьев цепкопии со двора, как только закончил кормить курицу-паникёршу. Гоацин был натурально величественным в своём поведении: даже не шелохнулся, когда Чонгук (в его глазах скорее не альфа-особь, а раб) скинул ему под ветку ужин. И всё это величие заканчивалось там, где твой нос начинал чувствовать запах.       — Красивый ты, конечно, парень, но воняешь как скотный двор, — цокнув, Гук окинул взглядом пёстрое пятно в тени ветки кустарниковой пальмы.       Гоацины в питании напоминают коров: они едят только плотную траву и листья, которые долго пережёвывают, и лишь они — единственная известная науке птица, у которой пищеварение начинается до достижения едой желудка, в зобе. Из-за этой ферментации от гоацина всегда пахнет свежим навозом или забродившим сеном, а Чонгук даже со всей своей любовью к природе этот запах пока не полюбил.

***

      Гук стоял у вольера, прислушиваясь к звукам леса, которых с наступлением темноты становилось всё больше. Где-то в глубине джунглей закричал звонарь, и в его металлическом надрывном вое тонул шелест вековых деревьев. Птицы в вольере затихли, устроившись на ночлег, и только Мелансия, утомлённый ужином, сидел на своей ветке и сонно моргал, глядя на человека.       Чонгук глубоко вдохнул — медленно, до самого дна лёгких, чувствуя, как воздух, влажный и тёплый, наполняет их. И выдохнул также неспешно. Злость, которая сжимала грудь ещё час назад, теперь казалась далёкой, чужой, почти нереальной. Она не исчезла, просто отошла на второй план, уступив место чему-то более глубокому, более спокойному. Тому, что он чувствовал, когда стоял здесь, смотрел на реку, слушал, как дышит Сельва.       Он запер вольер, проверив замок — привычное движение, доведённое до автоматизма. Тёплый, жёлтый свет горел в окнах дома, и Гук на мгновение задержал на нём взгляд.       Юнги был там.       Гук не знал, что он делает: сидит на диване, смотрит в стену, уже заснул или просто ждёт. Но он знал, что Юнги там, живой и в безопасности, и этого было достаточно.       Он поднял голову. Облака рассеялись, и в чёрном, глубоком небе уже загорались первые звёзды — яркие, крупные, почти живые. Гук смотрел на них и думал о том, что завтра будет новый день, что завтра нужно будет поговорить с Юнги, потому что серьёзные разговоры к вечеру в их паре — табу. Но это всё завтра, сейчас он просто стоял здесь, один, на границе между домом и джунглями, и дышал.       Сельва не принадлежала никому. Она просто была. И Гук был частью её.