Нерассказанные истории. Близнецы

      Он так и не изменил своим привычкам. Только научил ещ Монти.       Они сидят вдвоем на крыше. С любезно предоставленной во взаимное полное распоряжение аккустической гитарой Рэя. Тей чертовски любит крыши — всего одно место, которое иронично предостерегает от последнего шага перед падением и одновременно с тем дарит свою жалость в беспросветном отчаянии. Всего шаг. Губит и спасает. Спасает, погубив самое ранимое, и губит, спасая сиюминутно и навсегда. Ветер, чувство свободного полета. Это их территория и их право, их не достать, не дозваться. Никто не тронет.       Рэймонд необычайно терпелив. Готов повторять несколько раз. Осторожно перекладывает кисти в нужное положение, сам настраивает неправильно звучащие струны. Нечто подобное он успел сделать с жизнью самого Тея. Просто взять в свои цепкие лапки и все оперативно исправить. Тей сидит к нему спиной, теплое дыхание колышет челку, греет плечо. Он очень старается не ежиться; нна улицее слишком холодно, они сидят здесь уже несколько часов. Скрипнув по струнам когтями, Тей тихо извиняется и убирает их, со вздохом признавая, что вновь не уследил за пальцами. Неловко. Чувство вины за все происходящее шевелится где-то в глубине. Молчание взаимно, пусть и не так тяжело, как могло быть раньше.       «Рэй, у меня не получается. Что, если не мое?»       «Я сказал, что научу тебя играть? Значит научу»       Монти все так же ровен и тих, но светится изнутри такой уверенностью и такой решительностью, что перечить ему невозможно. Потерев лапу о лапу, мышонок дует на ладони, потом встает с насиженного места.       «Прервемся только. Я сейчас закоченею»       Тею всегда больно ощущать это. Недосказанность. Он все медлит попытаться сказать, а Рэймонд словно бы и не замечает. Тоже недоговаривает, но как-то иначе, о чем-то своем. Ошибиться нереально. Они все еще думают по-разному.       «Пойдем в подъезд, я лап не чувствую»       Доверчивый и добрый такой Рэй. Другие просто идиоты и слепцы, раз не видят — он просто сияет, излучает что-то чудесное. Подобно, наверное, ангелу? Приносит удачу, открывает безвозмездно все двери и все пути, делится бескорыстно кусочком своего сердца и что там еще.       Сказать, или нет? Спросить, или нет?..       Открыв дверь, Рэй первым слетает сразу на два пролета вниз и прислоняется щекой к батарее, медленно выдыхая. Март, сука. Значит, Тей сейчас просто мартовский кот? Подобная мысль вызывает улыбку. Неторопливо приблизившись, Тей жмется к теплу спиной и вздрагивает от мурашек, когда горячий металл обжигает сводимыее судорогой конечности, запиханные под хребет.       В чердачном тамбуре пахнет сыростью, пылью и побелкой. Стены выкрашены в зеленочный цвет, испещренный граффити, коричневая плиточная лестница усеяна мелким мусором. Кто-то уже сидел здесь до них. Тусовочное намоленное место. Сыро и тепло. Главное — что тепло. Пальцы и щеки краснеют, из носа начинает течь. Они шмыгают по очереди, не в состоянии отлепиться от батареи. Жуткая жуть. Шутка ли — просидеть два с половиной часа на асфальте в тонких джинсах в минус пятнадцать? Тей-то хоть в куртке и шапочке. Рэймонд такой фигней даже не озадачился, и теперь вот, довольный ворчанием в свой адрес, расхаживает в его шарфе под капюшоном, чтобы просто не умереть.       «Дальше куда?»       Тей чувствует себя несколько скованно, голос словно чужой, и это смущает еще сильнее. Наверное, он просто очень замерз. Взаправду.       «Можем ко мне. Дай только еще чуть-чуть погреться»       Монти искренен с ним. Всегда. И все равно что-то недоговаривает. Вот странный же мышонок, попробуй еще угадай, что там в его мозгах.       «Я просил прощения за тот случай с окном?»       Тей бросает просто так, не успев подумать, просто потому, что молчание в помещении очень колется и безобразничает в районе загривка.       И так ведь знает — просил, уже неоднократно.       Вместо ответа Рэй берет его за лапу; пальцы сплетаются уже сами, легко и четко. Монти постоянно так делает, если хочет поддержать, а Тей привык и больше не чурается.       «Тей, не нужно. Перестань. Я давно тебя простил»       «А за тот случай с братом?»       Тей задает вопрос в лоб так быстро, что мышонок зависает на несколько секунд, пытаясь расшифровать то, что тот неразборчиво выпалил. Самое важное для него сейчас — это не передумать, не смутиться слишком явно. Молчание изводит намного сильнее, чем ситуация, в которой он выглядел глупо и жалко перед лучшим другом.       «Ты все еще думаешь об этом? Так беспокоит?»       «Но он же…»       «Забудь. Важно то, что ты думаешь сам»       Разомкнув губы и чуть приоткрыв пасть, Тей смотрит на Рэя внимательно и озадаченно, примеряя события на себя. А что думает он?       «Меня всегда учили… Как бы сказать»       Коты должны гонять мышей. Все просто. Сказать не получается. Осторожничает. Прикидывает. Боится. Тей теряет всякую уверенность, когда большие темные глаза начинают смотреть изучающе. Экспонаты в музее не умеют думать и говорить — тем более.       Сказать, или нет?.. Спросить, или нет?..       «Твое-то мнение какое?»       Рэй отпускает его, складывает пальцы рамочкой, прищуривает один глаз и наклоняет голову набок, рассматривает. Наверное, потом снова запечатлит на своем наброске, сохранит яркий момент навсегда.       «Не знаю… почему-то тревожно просто»       Тей невольно обнимает себя лапами, силится сдержать нервозное дерганье. Застыв рядом с задумчивой полуулыбкой, Рэймонд глядит в никуда, а кот выжидательно обходит глазами знакомый до мельчайших подробностей плавный, мягкий профиль мордочки. Одновременно хочется и остаться навсегда, и навсегда исчезнуть, сбежать. Неуютно не то чтобы с ним — больше с самим собой. Оставаться в тишине, в потоке мыслей просто страшно. Там кричит неугомонная правда, которую он ни за что не готов признать. Очень, очень страшно… Страшно-очень-страшно… Он не знает, что это такое…       Разом выдохнув весь воздух из легких, Монти поднимает голову и вновь фокусируется на нем. Теперь можно, озноб прошел. Можно идти. Куда угодно и сколько угодно. Жалко гитара без чехла.       Украдкой переведя дыхание, Тей вот уже прямо сейчас… Ступор и паника опять оказываются быстрее, горло перехватывает, в глазах полная растерянность. Так не делается. Нельзя о таком говорить. Поэтому он и молчит послушно, и выдавливает улыбку, не услышав ни слова из того, что говорит воодушевленно Рэй. В общем-то, это и нестрашно. Мышонок терпелив так, как не был с ним терпелив еще никто и никогда. И Тей, мать его, черт его дери, не знает, что с этим делать.       Разве эта тревога в одиночестве и не-одиночестве тоже от такой искренней и образцовой дружбы? Разве вот так просто-дружба такая маленькая и хрупкая против неприветливого мира, что все остальное есть штормовой океан и только она вот — косые лучи из-за туч, в которых порхают мотыльки? Разве это о дружбе так молчат, что не находят себе места? Душу щемит беспокойством, тоской, безысходностью. Никогда не получится. Никто не должен знать… Тей просто знает, что там, где прежде были только острые окровавленные осколки, сворачивается после стольких лет маленький теплый и уютный комочек, который дышит ритмично, в такт самому коту. Просто знает и не может объяснить.       Страшно до потери света в глазах; загривок мокнет и искрится под курткой, ладони становятся неприятно влажными и липкими. Преданные глаза, полные жалости и мольбы — его роскошный максимум. Как тихий вздох о чем-то не -для-всех в ночи, когда остальные в комнате предаются грезам.       «Пойдем»       Рэймонд тянет на себя за лапу, словно опять ничего незамечая, и олицетворяет собой совершеннейшую ласковость. Тей готов сейчас же убить его за это. На этом самом месте, под символичным граффити с надписью «Секрет».       Монти беспечно щебечет что-то, пока они пролетами спускаются по спирали обратно к земле со своих собственных небес, а Тей все осторожничает, все молчит, сам на себя с ним не похожий, и думает о том, какие у мышонка мягкие кожистые пальцы, мозоли только там, где всегда покоится шустрый карандаш. Снова пищит. Так привычно. Так спокойно с одной стороны… Тей готов слушать часами и просто умиротворенно улыбаться. Не вынужден быть рядом. Всего только один, чья компания его не тяготит, не нервирует.       Вновь созданное и опять живое сердце Тея — само по себе уже большой мотылек. Он знает наверняка — дело только в самом Рэе. Ни в чем больше. Ни в ком больше. Не нужен кто-то другой. Вовсе не значит, что теперь все так и никак иначе. Они просто оказались на одной волне. С кем попало Тей ни за что не остался бы и не останется, клевета. Просто мышонок попался действительно понимающий и глубокий. Никого больше и не существует. Самое важное на свете уже свершилось. Все так, как оно есть. Никто не спорит — промах, и сердце остановится. Замолчит. А потом будет новое самое важное на свете. И несколько отпрысков. Но это все потом. А сейчас нет ничего тоскливее и слаще, чем вот так смотреть и плавиться, ненавидя себя за трусость и молчание, боясь преступить черту и ошибиться, тревожиться и вздрагивать от случайных соприкосновений, и, главнее всего иного, знать, что они заведомо однозначно обречены. Этот мир — для трагедии. Это не сцена из мелодрамы. Пристально и в глаза — их общее табу. Когда-нибудь круг замкнется. Рэй тоже это знает. Нет большей на свете печали, чем та, что поселилась в темных глазах надолго, почти навсегда. Другим не предначертана, никому больше не нужна. Я тебя отвоюю, только ради какого, если назавтра разрушится мир?..       Резкий оглушительный звук режет точно по живому. Хруст. Сломалось. Не починить. В душе поднимается какая-то огромная темная волна, которая сшибает с лап и меняет местами небо и землю в бесконечном беспорядочном падении. Паника еще мчится следом, но не успевает отдышаться с предыдущей дистанции, хромает, безбожно отстает на последней стометровке. Порыв мысли быстрее необходимого осознания. Теплота во много раз сильнее горечи. Лучше всего одна секунда сейчас, чем столетия, но в одних только снах и мечтах.       «Рэй!..»       Оклик намного более громкий, чем нужно бы. Эхо шершавое. Голос почти отчаянный, почти безнадежно яростный. Монти замирает, опасливо оборачивается.       Недоумение. Испуг. Маета. Губительная, смертельная надежда. Опрометчивость ощущения и всего бытия в целом. Аналогичный слом в круговерти всего самого разного. Незазорная честная слабость пред соблазном.       Монти чуть не плачет и очень доверчиво, открыто подхватывает, когда Тей резко подается вперед и обнимает осторожно, словно мышонок — просто мираж, который может растаять в любой миг. Так-то оно, в принципе, и есть. Они друзья.       Рэймонд шмыгает носом, утыкается в куртку и затаивает дыхание, вцепившись в него как в последнее, что останется, если теперь случится конец света. Тей таращится в стену напротив. В голове зияющая белизна, совершенная пустота. Под ребрами распускаются с внутренней стороны, разрывая живую плоть, цветы.       Минута. У них всего минута на слабость, на непозволительную такую роскошь. На откровение.       Тей позволяет себе вдох и ощущает, что мелко дрожит и задыхается. Рэй дышит не менее часто и затравленно. Оба в полном ужасе, в ступоре. Оба не знают, что делать дальше, как смотреть, что говорить. Оба уже ненавидят самих себя за то, что не способны толком ни на большее, ни на меньшее — элементарный контроль эмоций и собственного тела. Оба в растеянном ужасе, а когда максимально неловко расходятся в разные стороны, тут же спасаются бегством.       Рэй мчит домой, больше не оглядываясь. Тей летит в противоположную сторону, чтобы забиться в свой угол в общей комнате, сжаться самому в теплый, уютный и однозначно живой комочек и безудержно улыбаться сквозь неконтролируемые слезы, не реагируя на слова воспитателей.        Потому что мир ритмично разлетается вдребезги. Потому что весь он уже состоит из трещин. Глубоких трещин.       Потому что над штормом лучится и порхают невесомые мотыльки.       Потому что они навсегда останутся друзьями. Ради того, чтобы ни один больше никогда не посмел заикнуться вслух о секунде, что была между ними.       Воришки, уккравшие по осколку друг от друга.       А в конце мир померкнет навсегда, его будет уже не восстановить. Разве что однажды просто-напросто создать заново, приидумать из ничего, поверить в это и зажечь совсем другими цветами и оттенками. Тогда и только тогда может получиться жить дальше так, как нужно. Как можно было бы. Как следовало.       А пока… Сердце Тея остановилось, оно замерло…       Для Тея это уже слишком много. Теряться в догадках. Тщетно пытаться приоткрыть завесу еще одной воистину титанической и многоуровневой тайны даже после того, когда стало уже слишком поздно. Анализировать. Прорабатывать. Им ведь… Им ведь правда не суждено вдвоем?.. Митц, может быть, не со зла это все? Хотел, быть может, просто пресечь, предупредить, защитить от неверного шага и дальнейшей незаслуженной боли?       Добравшись до своего укрытия, Тей идет сразу туда, на секретно-засекреченный чердак, где тоже не дозваться, где никому не достать, где не найти. Безопасно. Нет даже часов в общем-то, о каком мобильнике может идти речь? Выследить его невозможно, счастливые часов не наблюдают…       Если после столь красивого и трагичного Рэймонд не захочет, сошлется на немое, но очевидное расставание, или что он там еще придумал для себя, если не пожелает, чтобы кот видел его опять, они и не встретятся. Ни за что. Мышонок лишь позволяет найти его, когда к тому готов. Переехавший недавно, он все же способен посоревноваться с любым уроженцем этого городка, он помнит каждый переулок, каждую подворотню. На нет и суда нет, Тей едва ли найдет его без подсказок. Если Рэй позволяет, то каждый раз просто так, без особой цели, без планов и загадывания на будущее. Бескорыстно. Он по-своему его философский камень. Если что-то пойдет — или уже пошло? — не так, то пытаться заведомо бесполезно. Они станут жить в разных мирах, существовать в разных временных эпохах. И неизвестно еще, останется ли в жизни Тея хоть что-нибудь, чтобы удостовериться, что все предшествующее не было выдумкой. Даже если это и есть та страшная ошибка, это и есть все, Монти черта с два перестанет. Нет, его уже не остановить. Такое родство душ… Слишком непринужденно и уверенно сошлись — ему потребуются силы и немало времени, чтобы отпустить, остыть, перестать воздействовать издалека подсознательно.       Прижавшись к холодному металлическому заграждению, Тей, наверное, бесконечно долго смотрит, смотрит молчаливо на никчемно заунывный, монотонно серый город. Серые здания, мрачные улицы… Черт их обоих дери. Нужно же было… вот так…       Вытянув вперед лапы, Тей смотрит на запястья, где недавно стали появляться по его прихоти поперечные бордовые полосы. Другие шакалы находили другие способы. Они, оставаясь в детском доме, умудрялись добывать самое разное для баловства. Курение, шмаль по углам. Развлечения. Какое ему до них дело? Как угодно, но только лишь бы не как у всех. Тщеславный честолюбец, да, еще какой. Все, что вздумается, лишь бы не идти за ними, не соглашаться с ними, не позволять им взять верх над собой и поглотить, как это случилось с злобным братцем. Тей все еще гордый одиночка. Гордый. Всеобщая головная боль. Теперь с новыми поводами для издевок и пакостей за спиной. Неважно. Главное, что все еще при себе и для себя.       Наверное, в каком-то смысле Тей и сам не совсем из этого мира. Не с этой планеты. Уличил в том Рэя, а себя даже не проверил. Он же не менее странный. Воспитатели его за это, должно быть, ненавидят? За то, что никак не могут ни предугадать, ни понять?       Тей показал Монти на следующий же день, как перестал сопротивляться. Сам не понимая, что чувствует, что должен бы чувствовать, как должен бы относитья к новой потребности и как на нее реагировать, он, закатав рука и замерев так, с некоторой неосторожной надеждой смотрит на молчаливого мышонка. Надеется, что тот хоть сколько-нибудь развеет туман, привнесет хоть какую-то ясность. У Митца глаза как тонкий острый лед, как предвестье скорой крови. У Тея — другие, как весенняя вода, в которой отражается огромное ясное небо. Все еще одна синева. Оттенок — разный…       «Это что?»       Монти никогда не паясничает. Не дерзит и не язвит в разговоре с ним. Хотя… С кем вообще он хоть раз разговаривал иначе? Простой вопрос в его случае — действительно простой вопрос, не более. Метка искреннего непонимания и с тем же искреннего в равной степени участия, живого интереса к собеседнику. И только.       «Я не знаю. Вот правда понятия не имею»       У них все просто. Растерянность — верный спутник Тея в любом разговоре с Рэймондом. Залог будущего хорошего совета. Конструктивной критики. Грамотно подобранных слов поддержки. Чего угодно, но не молчания.       «Ты как думаешь, я слабак, если… Ну, ты понял. Вот это вот…»       Рэй улыбается. Ничего не говорит — улыбается. Только не терпеливо. На сей раз подчеркнуто грустно.       «Просто скажи, что ты обработал лезвие и вымыл лапы перед тем, как это делать? Постарайся просто не слишком торопиться, идет?»       А сейчас-то хорошее время? Сейчас, когда он сам все испортил своей неумеренностью? Достав из кармана футляр, Тей извлекает на свет блестящий канцелярский нож, совсем новый. Нет, не обработал и не обработает лезвие. Нечем. И это лишнее. Терять в любом случае нечего.       Если бы хоть кто-то захотел усыновить его, Тей уперся бы изо всех сил. Хватит с него семьи. Хватит близких. Хватит вдумчивости, сложных разборок, потерь, непоправимых ошибок. Все, чего по-настоящему хочется сейчас — это вычудить. Что-нибудь для души. А потом еще долго-долго спать. Ну, право, сколько можно быть норммальным, послушным, перенастроенным на Рэймондовский лад после натяжения нужных струн? В глубине души Тей и так прекрасно знает, что спешит. Во всем и всегда. Он торопыга сам по себе. Безумно, можно быть первым. Он всегда очень торопится похоронить, пока никто не нашел случайно, даже если для того придется оторвать от живого и зарубить внутри самого себя. То, что Митц нашел — это только полбеды. То, что найдет по его наводке воспитатель, может стать и потенциальным концом света.       И Тей старается, очень старается. Потом заносит лезвие и втыкает в лапу под прямым углом, наклоняя поочередно в разные стороны, пачкая сталь темным красным, выдавливая густую венозную кровь и оставляя течь вниз по внутренней части согнутого локтя.       Это такая все ерунда. А завтра днем по плану нужно все же дать учителю понять, что это Монти с ним на одной стороне. Только Монти — и не более, и все. А Тей все еще ничей, все еще слишком дорожит личной свободой, все еще где-то посередине, в зоне перманентного упрямого нейтралитета. Идея все сломать быстро и максимально безболезненно не так уж плоха. Буря в стакане — это тоже красиво. Ничем почти не хуже подъезда, граффити, чужих умных внимательных глаз, запаха побелки, соприкосновения сначала пальцев, затем — плеч. Даже когда сердце останавливается, замирает, а глаза жжет от слез, а грудную клетку разрывает крик, никто не запрещает продолжать пытаться. Пытаться еще силько душе угодно раз сделать вдох, пошевелиться, сбросить оковы, сдвинуться с мертвой — в буквальном смысле слова — точки и не переставать. Личное дело каждого, в конце концов. К нам или к ним — не лезь.       Вот можно сейчас взять — и съехать с крыши. Не готовиться, не раздумывать, никого не посвящать и не предупреждать. Можно. Но Тей выше этого. Можно взять — и выместить гнев на ком-нибудь, жестоко кого-нибудь избить. Но Тей не будет. Можно начать курить, материться, можно подойти и избить жесточайшим образом родного брата. Никто не осудит, здесь так можно, никто даже не заметит. Здесь это и есть законный порядок вещей. Но Тей не может. Долго шифроваться и шифровать, лгать и мимикрировать просто нет необходимости. Он добрый. Добрый, в меру мягкий и очень независимый. Вовсе не слабак, каким его считает теперь Митц из-за поспешных выводов и сплетен. Они всего лишь очень и очень разные, как и положено быть одинаковым с виду близнецам. Ни больше, ни меньше для них. Меньше, разве что, для Рэймонда где-то далеко отсюда. За несколько миль — вот уж точно, а может быть, даже за несколько десятков миль.       Собравшись с мыслями, Тей прячет нож, собирает себя в кучу и шагает обратно к окошку чердака, чтобы спуститься в жилую часть. Смертельно сильно хочется спать. Поставив кеду на заиндевелый мох, Тей проталкивает себя вперед и поскальзывается тотчас же. Теряет опору, ограда остается где-то в противоположной стороне. Обрыв в паре сантиметров от него. Небо тихонько льется сверху лазурными лучами-лентами. Правая лапа нащупывает только пустоту.       Сердце Тея остановилось, оно замерло…