Нерассказанные истории. Близнецы

      Они встретились во время обеденного перерыва. Тей, не понимающий, что пошло настолько не так, что он согласен уже на все, что угодно. Рэймонд, то всецело предугадавший, предвидевший.       Они сталкиваются в столовой точно посередине зала. Мышонок — с доброжелательным терпением в глазах и полным подносом в лапах. Тей, запоздало решивший, что у него совершенно нет ни аппетита, нт желания оставаться здесь дольше.       «Здравствуй»       Тей лихорадочно косит сначала в одну сторону, затем в другую, но вокруг никого нет. Не ослышался, не показалось. Рэй обратился именно к нему. К своему обидчику, который… Лучше не думать об этом. Вместо ответа Тей таращится на Монти бездумно, с некоторым испугом в глазах. Поставив еду на ближайший столик, мышонок садится сам и приглашает сесть и его.       «Стебешься, Монти?.. Правильно делаешь»       Довериться сложно и страшно, признаться себе в собственной глубокой неувернности еще страшнее. Тей привык, что в классе существует однозначное, четкое разделение. Он. Все остальные. Обнаружить клей на своем стуле, узреть рюкзак повешенным на дерево за окном кабинета или просто так, ни за что, схлопотать учебником по шее — для него в порядке вещей. Он готов к любым нападкам с любой стороны, но что делать с этим лупоглазымм чудом, не знает и не понимает.       «Зачем стебу?»       Рэймонд глядит в ответ с таким искренним недоумением, что Тей с трудом сдерживает разъяренное шипение.       «Затем! Что еще, по-твоему, обычно делают с выродками и уродами в классе? Убирайся по-хорошему»       «Тей. Перестань»       Монти приближается на шаг резко, пугающе. Тей старается, старается изо всех сил и держит мордочку, хотя и вздрагивает от неожиданности. Пульс несколько ускоряется. Побьет, да? Унизит публично теперь, когда смотрят все? Ну еще бы, ему однозначно очень дорог этот блокнот… был.       Неожиданно выхватив у него поднос с обедом и кинув на столешницу с негромким хлопком, Рэй берет Тея за лапу теплыми пальцами, таращится в глаза. Налаживает контакт, усыпляет бдительность. Как бы не так. Только чего же ему надо на самом деле? Чего он хочет добиться?       «Не позволяй плохим эмоциям брать верх над тобой. У всех бывают неудачные дни. Ты ничем не хуже остальных»       Практически слова отца. Это чертовски больно. Вскинув голову, Тей убирает выбившуюся челку обратно за ухо, презрительно сверкает холодными глазами и хмыкает.       «Тебе что нужно от меня?»       Некоторое время Рэй просто пришибленно молчит, а затем, должно быть, находится с ответом, но именно в этот момент коридор оглашает звонок и столовая наполняется воплями шакалов, для которых пронзительный звон аналогичен команде «снесите здесь все к чертовой матери». Зверье с воем бежит, больше ради того, чтобы просто бежать. Они ничего оттого не ждут, просто надрессированы определенным образом. Звонок равен обезьяньему безумию. Условный рефлекс. Ни причин, ни поводов для этого не требуется. Всем, кроме Тея. Между ними всегда будет пропасть. Хотя бы даже из-за того. Не беря в расчет еще сотни, тысячи, миллионы разных причин.       Рэймонд вздыхает, разворачивается и бредет прочь. Грустный. Наверное, продолжает надеяться, что Тей окажется достаточно восприимчивым, чтобы сорваться с места и побежаать за ним — на ради предоставления извинений, так ради того, чтоы узнать, чего он все-таки хотел от него этим всем своим. Но Тей не шевелится, не сходит с места. Не врет, он действительно натренирован никого не слушать и не слышать. Еси принимать близко к сердцу каждую мелочь… Об этом тоже лучше не думать. Да. Он защищал личные границы и только.       Монти идет быстро, надеется не опоздать на урок, поэтому его присутствие напрягает Тея совсем недолго. Шакалы мчатся мимо и исчезают тоже, им-то только одно нужно — чтобы кто-нибудь обратил внимание на их идиотские выходки. Ранимая учительница геометрии подходит как нельзя лучше, лучше классного руководителя. Они бегут к ней, чтобы снова довести до слез. Будут бесконечно орать «Вы не имеете права оскорблять и ущемлять меня», будут скакать по классу и искать, чем бы разжиться еще. Пока она не сломается и не опустит лапы, хулиганство и хамство в особо крупных будут процветать. Им интересно при наличии обратной связи, реакции. Они спекулируют только самым святым, самым больным.       Тей идет так медленно, как только может. Приятно быть в тишине наедине со своими мыслями. Вдали от шума. Нужно время, пока обстановка в классе не утрясется хоть немного, неприятно будет зайти именно тогда, когда нервы учительницы сдадут и она станет орать. Нужно придумать, как заново стать невидимым для остальных. Как без прямого возвдействия послать их к черту. Нужно занять себя чем-нибудь хотя бы на десять минут, чтобы не маяться дурью целый час, он просто не вынесет. Нужно…       Тей увидел его не сразу. Вернее, не сразу узнал — не ожидал встретить. Конечно, забыть о том, что они все еще находятся в одном здании, пусть и в разных помещениях, не получилось, однако не думать о том было несложно. И Тей не думал, не соотносил, не сомневался в своей безопасности, пока не увидел и не вспомнил, резко похолодев. Кровь бросилась к голове, в ушах ускорился неровный пульс. Митц стоял у входав столовую, в единственных открытых дверях, преградив путь отступления. Стало трудно дышать. Затравленно посмотрев назад, через плечо, Тей не увидел ни учителей, ни сотрудников, никого. Радость оставления в покое безо всякого присмотра тут же обернулась укором.       Камеры здесь не пишут, это вообще инсталляции. Замерев на месте, Тей смотрит на точеный силуэт брата-близнеца, скрестившего лапы на груди, прижавшего уши и распушившего загривок, с тихим ужасом и не может пойти на прямой зрительный контакт. Он не хочет ничего знать, не хочет видеть холодное безумие в почерневшем взоре Митца, не хочет знать установленного часа расплаты.       Митц таращится исподлобья. Бешено хлещет себя по бокам хвостом. Он весь подобрался, как подбирается хищник перед броском. Кажется, даже не дышит. У него острые-острые когти. Очень тяжелый удар. И ему неведома жалость, неведом страх крови и убийства. Он никогда не был в состоянии контролировать и соизмерять. Он на транквилизаторах только из-за того, что имеет проблемы с жестокостью, но их колют только утром, когда он еще не ушел, и вечером, когд он уже вернулся. Теперь эффект уже ожидаемо прошел. Это сейчас не Митц и Тей, это сейчас машина для хладнокровных убийств и яркая мишень на светлом фоне всего неважного.       Тей сглатывает. Мысли не приходят на помощь, идеи вязкие и медлительные, и ни в одной из них нет и намека на огонек слабой надежды. Ни проблеска. Тишина гудит как лазерный прицел смертоносного оружия.       Митц не шевелится, он словно не существует, словно безумная, вернее, ополоумевшая физическая оболочка своей собственной болезни. Брат ждет. Безмолвно давит и ожидает той секунды, когда Тей осознает, что все тщетно, и сдастся. Ждет он недолго.       Сделав глубокий вдох, Тей хмурит темные брови и пришибленно идет к нему. Или честно принять условия и выдержать страшный миг мужественно, или же трусливо и позорно биться в закрытую пожарную дверь запасного выхода и орать в надежде, что его услышит охрана — есть только два варианта. И среди всех бесхребетных и трусливых шакалов Тей безоговорочно выбирает все еще оставаться при себе, при своем, и не уподобляться. Бесшумно и мягко он приближается к порогу. Шерсть по линии хребта искрится и встает дыбом, страх липко шевелится в животе, а в горле застревает комок. Все равно, все лучше, чем подчиниться. Остановившись в шаге от брата, Тей глядит мрачно и недоверчиво, а лапы предельно напряжены, чтобы в случае острой необходимости быстро увернуться от удара.       «Сегодня идешь домой»       Митц сплевывает слова сквозь зубы, не скрывая своего бешенства, шумно дышит и держится из последних сил, чтобы не швырнуться на него без разбору.       «Я разберусь»       Тей говорит, не подумав, скорее из чистого упрямства, и лапы подкашиваются сами; сложно не чувствовать, как желание брата вонзить когти в его морду возрастает в геометрической прогрессии каждую миллисекунду.       «Ты придешь. И будешь говорить. С тобой нужен серьезный разговор»       Митц делает большие паузы между словами, плюется от бешенства, но стоит на месте, держится, справляется, не срывается на крик, замалчивая ругань перед каждым словом. Убеждается, что Тей правильно его понял, убеждается, таращась в округлившиеся от ужаса синие глаза, затем разворачивается и медленно покидает место встречи, бросив напоследок только одно, даже не обернувшись, не повысив больше тона. Голос приглушенный, все такой же резкий и шершавый, брат разговаривает редко, обычно только безумно вопит и страшно ругается.       «Серьезный разговор. Я жду»       Как только одиночество снова становится абсолютным, Тей ударяется спиной о стену и сползает вниз. Колени и кисти трясутся, пульс зашкаливает, обмирание в груди ни на миг не ослабевает. Он чувствует, насколько взмок и не может перестать трястись, уставившись на плиточный пол в немой истерике, в панике. Ему, черт возьми, жить меньше суток. Сегодня же вечером брат безо всяких серьезных разговоров вырвет ему горло и вспорет живот. В уголках глаз жжет, Тей сжимается, подтянув колени почти к плечам, и дышит глубоко, выравнивает сердцебиение. Слабость доходит практически до тошноты. При всем желании он не сможет даже встать с ходу. И ему нельзя приходить сегодня обратно. Нельзя возвращаться в приют. Ни в коем случае; желание жить в нем все еще сильнее, чем обида на весь мир за то, как тяжело сложилась жизнь, через что пришлось пройти за минувшие четырнадцать лет. Нет-нет, куда угодно, сейчас все лучше, чем вернуться в условный дом. Что бы Митц ни говорил, чем бы брат ни угрожал, просто слепо поверить и прибежать к месту потрошения глупо. Нет, нет, нет, он не придет. Не станет. Ни за что. Все лучше, даже быть трусом сейчас лучше. Митц — точно не тот кот, который станет угрожать просто так, ради эффектных обещаний. Он исполнит все, оправдает каждое произнесенное вслух слово. И Тей все еще не знает, есть ли у его жестокости хоть какой-нибудь предел.       Тей заходит в класс за пятнадцать минут до зконка безболезненно. Шакалы бегают и орут, учительница плачет в углу. Мрачнее тучи, Рэй залипает в тетрадь за предпоследней партой. Идиллия. Куда бы ни вывезло, сейчас Тей действительно готов. Принимает независимый вид, уверенно подсаживается и смотрит на мышонка до тех пор, пока тот не приходит в себяи не поднимает вопросительный взгляд.       «Помнишь, ты звал гулять? Ну… вот. Я могу сегодня»       Он не успевает даже договорить — уже после слова «звал» темные большие глаза озаряются благодарной улыбкой изнутри, хотя визуально Монти остается беспристрастным, спокойным. А к Тею почему-то весьма быстро приходит осознание того, что теперь он закрыл неприятную паузу и прогнал нахлынувшую тоску вот этим своим нелепым. Рэймонд старается не улыбаться, но это все равно заметно. Тею неуютно, он рассчитывал на несколько другую реакцию. Торопливо отведя взор, он таращится за окно, смотрит на холодный и пасмурный ноябрь за стеклом, ежится при взгляде на мелкую изморось, стекающую по оконной раме. Это всего только восьмой урок, а снаружи уже настолько темно, что зажглись ффонари и вывески. Через десять минут шакалы с воплями понесутся домой осыпать учительницу геометрии разнородными оскорблениями, а Тей пойдет вместе с едва знакомым мышонком… куда-то. В новый район, наверное. И как ему потом возвращаться?       Время пролетает незаметно. После звонка они по умолчанию остаются на местах, пока гуща уродов не схлынула в холл. Следом за ними убирается и учительница. Лишь убедившись, что они остались одни, Рэй стаскивает наушники на шею и поднимается.       «Куда идем?»       Тей задает прямой вопрос намного быстрее, чем хочет, и сразу же раздражается на самого себя. Он просто слишком нервничает, все мысли только о том, может ли Митц выследить его, может ли поджидать где-нибудь и набить морду в глухом темном переулке.       «Ко мне. Не беспокойся, безопасным маршрутом»       Рэй остается плавным и мягким. Нервозность истолковывает по-своему, и Тей смущается еще сильнее, думая о том, что выставляет себя идиотом. Монти наверняка подумал, что он боится темноты или братства четких. Ведь он не знает, что Тей сам из них, с улицы, безродный и брошенный на произвол судьбы, но выживший. Какое, впрочем, ему-то дело? Пусть думает все, что захочет. Тей одергивает себя торопливо и решает не заморачиваться. Все лучше. Не забывать всего-навсего о том, для чего ему это нужно, какова цель игры. Переждать опасное время и не подвернуться под лапу. Воспитатели искать его не станут, нет в том никаких малейших сомнений.       Выйдя на улицу, Тей идет за Монти бездумно, оглядываясь на каждом перекрестке тревожно. Мышонок замечает однозначно, но тактично молчит. Интересно, он отточится со временем? Или его раздавит масса? В таком классе просто нельзя быть интеллигентным, Тей уже понял, Рэй — еще нет, по-видимому.       Молчание тяготит. Замалчивание — отягчает. Рэй косится на него постоянно, но явно не знает, что может спросить, о чем можно разговаривать. Не может, но однозначно хочет. Странный и любопытный. Его обязательно сожрет кто-нибудь. Тей вздыхает и старается взять себя в лапы. Думает о том, что думает слишком уж много, слишком долго говорит сам с собой. Списывает на стресс и решает что-то изменить.       «Ты не похож на ублюдка»       Монти вопросительно изгибает брови. Сравнение кажется ему смешным.       «Спасибо?»       «Что ты делаешь в этом классе?»       Тей старается, чтобы голос не звучал слишком… насупленно? хмуро? недружелюбно? Старается, но получается плохо, он не привык общаться для радости, а не обороняться словами.       «В коррекционном? Ну, у вас недобор. Плюс моя мама считает, что так лучше. У меня проблемы с концентрацией»       Мама. Для Тея как прикосновение к коже раскаленного железа. И как подсознательная команда «бей! беги! шли!». Нейтральное выражение мрачнеет. Лапы сами прячутся в карманы. Рэй выглядит растерянным.       «Прости, я сказал что-то не так?»       «Нет. У меня нет родителей. И семьи. Сделай милость, не спрашивай»       Тей говорит отрывисто, жестко, но ни в коем случае не агрессивно. Внимательно следит за тем, чтобы ни в одном вдохе не просквозила манера Митца. Он ему не брат. Братья не бывают такими чудовищами.       «Конечно, извини»       Монти становится тише и молчит виновато. Похоже, действительно не то имел в виду. Тей глядит точно перед собой и продолжает машинально шагать, стараясь разобраться со своим тревожным недоверием. В конце концов, он обещал разобраться. Не имеет значения, кому и в каком контексте, но он — кот слова. Обещал — значит сделает. И в первую очередь нужно объясниться, да.       «Не бери в голову»       Все еще отрывисто и коротко. Он осторожничает, не знает, сколько о себе можно дать за раз фактически первому встречному.       «У меня не было друзей. Не умею ладить»       «Страшно?»       Одно меткое слово отрывает голубые глаза от мокрого асфальта, покрытого оранжевыми ффонарными бликами. Тей приоткрывает пасть и искренне не знает, как реагировать. Рэй смотрит по-доброму и делает в точности так, как он боялся всегда мечтать — не жалеет. Не испытывает проклятой жалости. Просто учитывает, принимает в сведению и не акцентирует на том внимание, продолжая о чем-то другом. Не опускается до сентиментов сопливых.       «Страшно. А тебе не было бы?»       Слова звонко отскакивают от пустотной тишины. Они быстрее ненужных сомнений. Признание факта почему-то не ломает. Тей ощущает себя так, словно говорит с тем братом, какой должен был быть у него изначально, а неиспользование инфформации во зло и непредательство — базовые настройки. Почему, когда… Наверное, в этом и есть дело, да? Что они настолько разные, насколько и он с Митцем в какой-нибудь момент, в другой системе отсчета, где можно не учитывать неадекватность и ненависть?..       «Что стоишь, пошли»       Рэй фыркает и возобновляет шаг, и Тей разрешает себе выдохнуть, прежде чем присоединиться. Первый пункт плана, похоже, выполнен, и ему как будто бы несколько спокойнее на душе.       «Чем планируешь заниматься после школы, Тей?»       Нисколько не связанное, просто искренний интерес. Тей запрещает себе благодарить его влух за каждую такую секунду откровения.       «А ты?»       «Я спросил первым»       «А я не знаю. Не загадываю надолго. Нет привычки»       «Ну, я вот думаю попробовать себя в архитектуре»       Рэй, право, какой-то нелепый. Особенно без наушников, когда ветер треплет огромные розовые уши и задувает под легкую кофту. Мышонок кашляет, но не затыкается ни на секунду, в красках описывая будущее мечты, и Тей вникает быстро, осознавая, что почему-то не бесится. Монти какой-то другой. Не такой, как остальные. Пылающий оптимизмом, лишенный всякого хвастовства и нерезкий что ли. Не бесит.       «Ты бы сначала вылечился, а потом строил бы уже планы»       Тей сам не ведает, что говорит знает только, что по делу. Мысли блуждают где-то, суть разговора не держится в голове. Монти доволен. Тей тоже. Разве что-то еще после такого нужно? В глубине подсознания шеелится слабая вера в дружбу, которая, может быть, еще существует на свете. И у Тея плохо получается связать в единое предложение он собирает по кусочкам терпеливо, словно пазл.       Безумно. У меня теперь есть друг.       Завтра он напрочь забывает и о собственной выходке с окном и блокнотом, за которую Рэймонд ни секунды не держал на него зла. И о собственной вечной закрытости, о замкнутости, о безмолвии. Это заменяет ему теперь Рэй, с большим энтузиазмом слушающий все подряд. За пределами школы, где их не могут подслушивать, стоит такой галдеж, что Тей не узнает самого себя. Взахлеб истории, перебивая друг друга, шутки, от которых кроет до слез, все, что только придет в голову. Мать Монти каждый раз уговаривает остаться еще на денек. Еще побыть с ее закрытым сыном, которому пришлось сменить третью школу из-за буллинга.       Кто сказал, что сложно просто позволить настоящему другу назвать себя настоящим другом?

***

      Митц так и понял, что брат струсил и решил сбежать. И мешать ему не стал. Вместо того затаился и продумал план дальнейших действий. Никчемный. Он позорит их семью, его необходимо поставить на место. Путем осторожных многократных наблюдений с безопасного расстояния, Митц вычислил, что близнец каждый вечер пропадает в новом богатом районе. Несколько раз кот подбирался ближе. Однажды взялся даже преследовать, а затем долго петлял в многоэтажках золотисто-песочного цвета с темными балконами и подсветкой по фасаду, изучая устройство здешних улиц. Никчемный. Он осмелился забыть, кто он такой на самом деле, но без своего дружка емму не справиться с хитросплетением идентичных продольных аллей. Если он потеряет мышь из виду, для него все будет кончено. Разобраться с этим один раз и навсегда будет намного проще. Тейлор… Паршивец продолжает забывать. Думает, теперь ему открыта через ребенка богачей дорога к безоблачному будущему. К счастью, это легко поправимо.       Ссутулив плечи, Митц идет вперед быстро и нагло, не поднимая от дороги глаз, не слыша ничего вокруг. Воистину прирожденный гопник, но думать об этом не приходится. Когда впереди сразу обе цели, рассуждать не приходится. Из обрывков разговора понятно, что они собираются зависать на крыше, музицировать, общаться. Всего за месяц они стали друзьями всем на зависть, даже ближе. Все играет на лапу Митцу, в котором медленно вскипает скопленная за много дней и ночей ярость, запасенная ненависть. Двадцать один день и двадцать две ночи Тей скрывался от него под одним и тем же прелогом, но любая ложь рано или поздно становится явной. Сегодня черед брата ответиьь за унижения и беспредел в группе воспитанников. Даже Дольфф воспринимал в свое время только Тея. Любил несравненно больше, чем своего второго сына. Именно так, Митц оставался всегда всего лишь вторым сыном, всегда запасным на скамье, всегда вне игры. То, что было праводой для Тея, для него оставалось зрелищем со стороны. Но сегодня он сам подолжит тому конец. Открыто.       Тей и Рэй идут медленно, беспечно болтают и не обращают на случайных прохожих никакого внимания. Бдительность усыплена или отсутствует вовсе. Это будет даже проще, чем он предолагал.       Вчера Тей впервые за долгое время вернулся в приют. Когда кот зашел в помещение, Митц уже занял позицию в своем углу, где все поломано, изодрано когтями, превращено в лохмотья. Митц сжимает челюсти, прищуривает глаза. Напряжен до предела, готов к броску в следующую же секунду. Уже почти совершает резкое движение, выпад… Передумывает в последний момент. Нет, не так. Брат же никогда потом не признается, что стряслось. Огородит своего дружка от злобного монстра. Нет, нужно ждать… Еще немного терпения, и это однозначно не его. Митц привык рубить с плеча. Эффективно, быстро, резко. Решать радикально и наверняка.       Терпение может свести его с ума безнадежно, спровоцировать такой приступ, что сознание более не вернется к нему. Тей терпила, всегда все ждет и мается. Сколько крови он уже выпил только своей этой нерешительностью — страшно подумать. Все хорошее, что только в нем осталось — наличие собственного мнения и надежда только на самого себя. Остальное в нем просто позорит их благородную фамилию. Коты, черт возьми, обязаны гонять мышей. Это закон природы. А брат очевидно больной на голову.       Кромсая когтями ковер, Митц таращится безумно на близнеца, который, не заметив его присутствия, проходит мимо и исчезает в общей спальне. Опять всю ночь торчал на крыше. Воспитатели забили, его не переспорить. Если он пошел спать сейчас, то намного проще с тем смириться, чем опять смотреть с замиранием, как он шатается по хлипким карнизам, постоянно поскальзываясь, и, в конце концов, разбивается оземь. Мудак. Есть ли что-то еще, что Митц ненавидел бы с такойже силой, с какой Тей боялся стать на него похожим. Чертов мудак, он занимается такой херней, как ежимесячное осветление хвоста и волос, лишь бы только замести следы родства. Ну разве можно терпеть еще и это?       На самом-то деле, пребывая в своем уме и не будучи подверженным новой вспышке бешенства, Митц наблюдал и размышлял очень много. В те редкие мгновения, когда разум находился в относительном равновесии, Митц запоминал все и не мог ни на миг прекратить сравнивать себя с братом. Похожи внешнее, но совсем разные внутри. Это скрыто от большинства, их постоянно путают между собой. Без толку, воспитателям до фени, что они терпеть друг друга не могут. Митц для них — это все еще меланхоличный Тей с выбившейся из-за уха челкой. А Тей — преманентно тот Митц, который «вот видишь, можешь же быть нормальным, когда захочешь…»       Нормальным? Ублюдки. Сукины дети. Их никогда не волновало то, почему с Митцем происходит вот это вот все. Их совершенно, черт их всех дери, не волнует, что брат сбежал от них, что он шляется по улицам с мышью, — вернее, мышем, — к которому он, шлюха, неравнодушен по всем признакам. Нормальным? Паскуда и сученок. А они считают его нормальным за то, что он не доставляет им неудобств, зато упорно рядят Митца в психа-насильника только из-за того, чем он невластен. Неужели кто-то может быть счастлив разрушать? Впадать в клиническую, как говрил Дольф, панику? Испытывать скачки давления и пульса, чтобы потом не иметь возможности вдохнуть без флакончика, с которым обычно не расстаются астматики? Разве Митц виноват во всем этом? Разве желал сам быть больным изгоем? Словно защитная реакция психики на потрясение — его собственная прихоть.       Брат сумел оттолкнуть от себя воспоминания, отмести сомнения и жать дальше. Абстрагировался от того единственного, что видел на протяжении пары лет, и зажил отдельно от прежнего себя. Придурковатость, несерьезность, раздолбайство, постоянный ветер в голове… Митц ненавидел близнеца за это и упивался его страхом, а по факту просто глушил в себе сильнейшую зависть. Это просто нечестно. Он просто слишком хорошо запомнил сначала размытый ветром вечерний город и форточку, по которой маленького его приложили головой за сопротивление и попытку выжить. Потом —много крови на кафеле в ванной и брата с лезвием в лапе. За собственную невиновность Митц ненавидел только себя, а брата… А брата не желал видеть, но неожиданно не винил в своих бедах, неожиданно понимал на бессловесном подсознательном уровне. Не было того, чтобы Митц хотел целенаправленно убить его. Ничуть. Обиды оставались обидами, он просто избегал встреч. Держался подальше и не нарывался. В приступах его ярость не была направлена конкретно на Тея; на тот раздражитель, который послужил поводом, и на всех и на все, что окажется под горячей лапой, — всегда. Они не общались с Теем, и Митц был более чем удовлетворен… Пока все не стало непростительно плохо, намного хуже, очень и очень плохо.       Ударив кулаком по какой-то коробке рядом, Митц сдавленно шипит сквозь зубы и уворачивается от вещей, которые рассыпаются в разные стороны от удара. В ушах гулко стучит, лапы дрожат и немеют. Дольф говорил, это нечто среднее между эпиллепсией и неконтролируемой агрессией. Плевать. Тейлор нарывается беспрестанно, мать его. Особенно — демонстрируя такие вещи. Все, что чувствует Митц, забившись в угол и подобрав лапы, — это отвращение. То, что их путают, легко терпеть. То, что брат счастливее намного, терпеть возможно. Можно отпугивает его и выносить его присутствие. Черт возьми, можно даже пережить то, что близнец, оказывается, нормальный, а сам Митц — нет. Можно, можно это переосмыслить, задвинуть, с этим можно смириться. Но это — слишком даже для Митца.       У него есть брат. Родной брат. Не кровный, не единоутробный — родной. У них одинаковые фамилии. Они похожи как две капли воды. Их постоянно путают воспитатели, они даже не пытаются отличить. Они по умолчанию считают их одним целым.       По умолчанию. Одним. Целым. Митца и его брата. Близнеца, который… Его брата, который…       Просто…       Его путают с пидором. Нормального Митца. Кота, который ведет себя как кот. Который не извращется.       Мысль в очередной раз психоделически медленно пронзает сознание, постепенно, усиливая невыносимую боль неторопливо.       Невменяемый вопль вырывается из горла сам, после этого сознание покидает тело.       Его. Считают. Уродом. Больным. Пидором. Кота, так болезненно реагирующего на любой самый незначительный удар по репутации. Кота, такого честолюбивого, так щепетильно охраняющего свое «я».       Глаза становятся почти полностью черными, радужка практически исчезает под зрачком. Губы заворачиваются и кривятся в оскале. Ощетинившись, Митц бросается на первого, кто находится рядом. Вцепившись в шкуру какого-то хорька, который истошно вопит и в ужасе рвется прочь, Митц избивает, рвет клыками и когтями, пока кто-то из воспитателей не похватывает его со спины и не оттаскивает в сторону, разнимая залитых кровью участников драки…       И вот сейчас Митц открыто преследует Тея и его ухажера на открытой местности. Хочет броситься и разорвать предателя, позорящего фамилию и род, в клочья, но не может открыто и без повода. Кривится, клацает зубами и тащится за обоими, мучительно выжидая. Откуда же в вечно замкнутом и загадочном брате столько энергии, столько жизни? Тей говорит, шутит, смеется, не замолкает. Потом резко отступает в сторону и в шутку сталкивает мышь с тропы. Одноклассник фыркает, идет в атаку, толкает кота. Они дурачатся, позабыв обо всем, словно впереди еще вся жизнь, и Тей не думает ни секунды о том, что у таких, как они с братом, даже жизни как таковой нет. И никогда не будет…       «Ну, ладно, перестань»       Запыхавшиеся и счастливые звери перестают бегать друг за другом, выравнивают шаг. Мышь поправляет капюшон, Тей натягивает обратно шапку. Горячее дыхание клубится паром в свете фонарей, молчание взаимное, но очень легкое. Мышонок ежится, смотрит на Тея, негромко говорит что-то. Вместо ответа тот невозмутимо развязывает шарф и наматывает на приятееля. Смотрится потешно. Тей выше его на полторы головы, весь из острых углов, а Рэймонд, напротив, округлый и мягкий даже при стройном телосложении; в необъятном шарфе он похож на мотыльковый кокон. В свете вечерных огней огромные кожаные уши кажутся кроваво-красными. Боднув Тея лбом в плечо, Монти берет его за лапу, пальцы сплетаются по наитию, а Митц позади готов выть от тупой безсходной ярости и плакать от несправедливости и жалости к самому себе, одинокому и брошенному. Его брат урод… Охеревший больной гомо-придурок… Внутри все щемит от тоски.       Тей в сопровождении своего дружка приближается к невзрачной пятиэтажке; без усилий они проникают в сырой и темный пподъезд через дверь со сломанным доводчиком…       Нет! Замерев на месте, Митц старается дышать глубоко, чтобы успокоиться, трясется от ненависти и бешенства. Он хочет отомстить за свою честь со страшнойсилой, но однозначно не готов для этого вламываться в помещение, где находится его брат с кем-то еще. То, что происходит в полумраке, он точно не хочет видеть. Приходится ждать. Ждать, пока они не выйдут на крышу… Сквозь открытые подъездные окна на пролетах лестниц слышно эхо шагов и голосов. Две тени постепенно поднимаются к заветному люку. Они словно бы вовсе не стали занимать друг у друга времени в уединении, и Митц заново учится благодарить судьбу за избавление и предоставленный шанс. Сразу, как только люк ударяется о раму, Митц ураганом влетает в дом, скачет по лестничным пролетам, вверх по ломаной спирали. Готовит глаза и голову к тому, что может увидеть, а потом без лишних колебаний распахивает люк и выпрыгивает на ровную площадку.       Видит только двоих близких друзей. Только друзей, которые тусуются вместе. Тей держит в лапах гитару, на которой учится играть. Мышь сидит чуть поодаль, направляет, руководит. Это только спокойное место подальше от шакалов и воспитателей. Это только веселая болтовня ни о чем.       Митц мечтает сейчас же застыть на месте и опустить лапы, признать неожиданность, признать ошибку, оплошность. Только он устроен по-другому. Он из другого теста. И остановиться уже тоже не может, это элементарно выше его сил. Хочет того сам или нет, Митц налетает и ударяет в морду брату, что есть сил, со всей дури. С затравленным пискоммышь сжимается в комочек и пытается слиться с тенью, но охмуритель Митцу неинтересен. Интересен только предатель. Большая заноза в заднице. Кот, который сломал его жизнь здесь, в этом детском доме.       Тей валится на спину назад, роняет звучно гитару, ползет прочь все так же задом к стене, пятится, а в глазах столько немого страха, что Митцу нужно много времени, чтобы перестать видеть в нем самого себя. Он бьет еще раз. Потом еще и еще, пока брат не оставляет попытки убежать и не смиряется. Тогда кот прижимает его голову к асфальту когтистой лапой, сдавливает до остекленения синих глаз и шипит, бешено плюясь.       «Грязный пидорас! Я так и думал! Позорище! Лучше бы ты сдох!»       Стальная хватка держится недолго, лапа дрожит, когти соскальзывают и процарапывают бордовую кровавую полосу меж зажмуренных глаз и ниже по всей щеке. Из-под ресниц выбегает несколько одиноких слезинок, но Тей терпит боль и унижение молча, не издает ни звука. Повод есть. Завопив яростно, Митц разрывает шкуру острыми когтями, серо-желто-зеленый свитер пачкается в крови. Мышь не смотрит, спрятавшись за отопительную трубу, совсем скрывшись из виду. Это и не важно. Он здесь, может видеть и слышать в любом случае, и этого более чем достаточно.       В конце костяшки пальцев уже похожи на кровавое месиво. Митц никогда не догадывался сам, что знает все эти слова. Их стало больше с того момента, когда на месте брата был отец, который пытался успокоить своего второго ненормального сына. Митц не останавливается, пока в голове не проясняется — раньше просто не может. Пока не начинает выравниваться пульс, пока смазанная картинка не становится четким миром в глазах.       Митц не отшатывается — встает медленно и с механической точностью. Он не кричит больше, не закатывает истерик. В голове просто нет места для жалости после сокрушительнейшего приступа. В беспорядочном падении он поранился и сам, а теперь вовсе не чувствует боли. Просто стоит идеально ровно и не шевелится, и даже не дышит.       Ослабевшей, но все еще упрямо сильной лапой Тей отрывает себя от асфальта, приподнимается на сгибе локтя. От взгляда становится невыносимо тяжело. Митц ждал чего угодно, но только не ровного холода без намека на эмоцию.       «Рэй мой друг»       Тей сплевывает слова вместе с кровью, а мышонок уже тут как тут, вьется рядом, пытается быть полезным.       «Грязный… Пидорас»       Слова похожи на хриплое рычание, хотя Митц не смог бы напасть повторно при всем желании. Брат знает это не хуже него.       «Между тобой и ним я выбрал бы без сомнений»       Оскалившись, Митц отступает назад бесшумно, дает понять, что это не все. Взгляд Тея легко ломает трусливую иллюзию.       «У меня есть лучший друг, потому что нет семьи. Нет брата. Никогда нет брата рядом со мной»       Митц, хотя и не слушает, все слышит. Быстро тает в темноте и оставляет их одних, но не уходит. Все еще хочет знать, что дальше, что еще. Проблема не решена.       «Уходи»       Только и всего. Обернувшись, Митц дергается, когда видит побитого брата вплотную к себе там, где его не было всего мгновение назад. Тей таращится мрачно. Боится до безумия, но просто может взять себя в лапы и не пересечь запретную черту.       «Ты сука, Тейлор»       «А ты, Митци? Кем теперь будешь ты?»       Митц открывает пасть, хочет спросить, что близнец имел в виду, но кот и мышь лишь гордо проходят мимо, захватив только гитару. Мышонок жмется к коту и цепляется за него отчаянно, а на мордочке только ярость, только ненависть и решимость. Митц не знает, что все это значит. Но нехорошее предчувствие не покидает его, когда он смотрит на брата, который уходит прочь, не сказав больше ни слова.       У него есть друг, пока не было рядом брата?       Митц опускает взгляд на свои кровавые лапы, затем устремляет глаза на город. Даже если и так. Ему ведь не стало легче от срыва?.. Подойдя к самому краю крыши, Митц садится на шершавый бетон, где совсем недавно сидел близнец, свешивает стопы в пустоту и надолго затихает, задумывается о нем.       Это была слепая ярость?       Ведь дело даже не совсем в том? Он был бы готов смириться при необходимости, а так…       Сидя наедине с собой, Митц в кои-то веки обращался к своим беспристрастным мыслям, к самой своей сущности. И, должно быть, впервые задумался о тех вещах, о которых не привык заикаться по будням. В общем-то, много ли смысла было в его способе выжить? Продержаться и выжить, какова вообще цель? Чтобы что? Чего можно было бы тем добиться? Нечто само собой разумеющееся, что ему не светит новая семья. О старой давно пора забыть. Воспитатели не желают видеть его живым. Выходит, из всех несуществующих и малореалистичных… он мог бы оставаться нужным… Он нужен был бы толькко своему брату? У него же остался только Тей. Нет больше семьи, дома, матери и отца, нет и не будет друзей… Только Тей. Только брат, который нуждался в немм не меньше и бескорыстно? То есть… выходит… Вот сейчас по его же глупости у него ни черта не осталось? Он все испортил секунду назад?       Поглядев вниз и увидев у подъезда два силуэта, Митц хотел было уже окликнуть брата, однако… Они толком не разговаривали с того момента, как Тей впервые попробовал снимать психологическую боль физической и пристрастился кромсать себя ножом. Что он может ему сказать? За что просить прощения? Черта с два брат за одно «прости» после всех этих лет начнет относиться к нему как к родному существу. Тей пытался много раз. Каждый раз попытка проваливалась, ему сильно доставалось, и с каждым таким разом все сильнее. Ну, он и бросил нерентабельное дело в пользу зализывания ран. Оставил надежду достучаться до Митца и выстроил невидимые стены. А тот заметил слишком поздно.       В тишине осознание пришло само, тревоги высвободились и перешли в агрессивное наступление. Накопление опыта — роскошь в его случае. Все, шутки кончились. И воспитатели за него не то чтобы отвечают. Ничего не понимающий, Митц, хочет он того или нет, уже в так называемой взрослой жизни, где ответственность — его, решения — его, а принадлежности нет вовсе. Каждый сам за себя, а он все еще не нужен никому… И он не может просто так попросить прощения и забыть. Так просто нельзя и все тут.       Расположившись у края, Митц пытается и про себя, и шепотом вслух, а душой понимает, что это все не то. Не то, что ему нужно. Они ведь похожи. Он знает, что в голове у брата сейчас. И не властен повлиять. Не простит… Точно не сейчас.       В общем-то, они неплохо терпели друг друга дома. Не понимая, может быть, того сами, пытались утешить и помочь. Слишком близкие враги, которые и в детском доме не травили друг другу жизнь специально. На расстоянии, чтобы уберечь. А сейчас все разом изменилось. И это только одного Митца вина. Тею не легче, чем ему, даже сложнее. Он должен был оберегать брата. Держаться, это ведь последняя опора, все, дальше только жестокий мир, тишина, темнота. Никому больше не может быть нужен. И никому больше обязан всем, что осталось в голове за это время.       Не получится снять с себя отвественность, как можно было до этого. А тут вдруг пришла в голову долгожданная мысль. А Митц, оказывается, уже вполне дееспособный и самостоятельный и взрослый кот. И сам должен отвечать за свои поступки. Что ж… Будет. Они помирятся. Он исправит это.       Наверное…       Может быть?..       Зачем он так? Зачем? чтобы теперь так горько жалеть и страдать от разрывающих разум острых болезненных мыслей?..       «Я сделаю все, чтобы у тебя вновь появился брат. И… чтобы лучший друг тоже притом не исчез…»