Тайное желание

Ведущий сегодня был не в духе. Если быть точным, он, Браун, пребывал в таком состоянии уже долгое время. Причина была простой и легко угадываемой — ведь есть ли для ведущего что-то важнее его собственного шоу? Рейтинги падали с каждым выпуском, жалоб становилось всё больше, а риск закрытия передачи рос с каждым днём. Всё это не давало ему покоя. Сегодня должен был состояться прямой эфир 99-го выпуска, и у него было предчувствие, что этот выпуск ничем не будет отличаться от предыдущего — рейтинги продолжат падать, потому что зрителям станет скучно, и они переключат каналы. Ему самому тоже стало бы скучно, если бы ничего не изменилось. Однако, как бы плохо он себя ни чувствовал, он абсолютно не мог позволить себе выглядеть непрофессионально перед камерами. За десять секунд до начала съёмок, словно его шоу непременно пройдёт на ура, он спокойно проверил декорации и свой костюм в последний раз, убеждаясь, что всё безупречно. Браун сохранял на своём экране улыбающийся смайлик, даже когда наблюдал, как участники материализуются из ниоткуда на сцене. Звериные маски, чёрные костюмы и бесстрастные лица, которые не очень-то подходили для весёлого викторинного шоу. Его чутьё не подвело. Он уже давно знал, что участники с такими характеристиками приходят из одной организации и всегда правильно отвечают на все вопросы. Было разочаровывающе, что не появилось ничего нового, но он не мог ничего выразить, потому что камеры фиксировали каждый момент — и хороший, и плохой. Всё, что он мог сделать, — провести этот выпуск до конца, а затем, возможно, изменить кое-что в следующем. Однако чудо, пусть и небольшое, всё же случилось. "Мой ответ — номер 1. И номер 2, и номер 3, и номер 4. Все сразу," сказал мужчина в маске косули. [Хотя нашим первоначальным ответом был номер 1, ваш ответ тоже верен!] взволнованно объявил ведущий. [Невероятно! Поистине невероятно!] "Благодарю вас." Какой интересный человек! Несколько минут назад Браун понял, что этот участник более особенный, чем остальные, потому что он единственный улавливал ритм шоу. Это проявлялось в том, как он время от времени задумчиво замолкал, чтобы нагнетать напряжение, хотя и знал правильный ответ. И только что его творческий ответ произвёл сильное впечатление на всю аудиторию в студии. Честно говоря, ведущий уже давно не чувствовал такой живой атмосферы. Да! Вот оно! То самое чувство — чувство волнения, когда шоу преподносит неожиданные сюрпризы. Если бы внутри этого элегантного трёхчастного костюма находилось тело со всеми человеческими органами, его сердце билось бы быстрее, руки дрожали, а дыхание перехватывало. Но даже без этих органических реакций он знал одно наверняка: этот человек был гениальным артистом, которому место на сцене, и он должен удержать его любой ценой. Под яркими огнями и кружащимися конфетти Браун приблизился, поздравил и вручил небольшую подарочную коробку господину Косуле — MVP этого выпуска. И поскольку перед ним был человек, который будет иметь особое значение для его шоу, а также для его личного интереса, ему нужно было сделать ещё кое-что. Он знал, что этот человек непременно откажется, когда он пригласит его стать постоянным гостем, поскольку человек всё ещё был привязан к организации, которая отправляла сюда участников в звериных масках. По этой причине ведущему пришлось обыскать каждый уголок сознания господина Косули, чтобы уловить и «исполнить» его желание. Только так он мог разорвать связь между этим человеком и всем, что не связано с шоу. Он только не ожидал, что первой мыслью, которую он сможет прочитать, будет вот эта. 'Чёрт. Я действительно один из тех извращенцев, которые хотят трахать монстров.' ? Впервые за свою карьеру ведущего Брауну пришлось сдержаться, чтобы не позволить непрофессиональному смайлику появиться на его экране. Тем не менее он не мог не продолжать читать несколько шумный и хаотичный внутренний голос человека, который внешне хранил молчание. 'Это всё из-за того, что наши пальцы соприкоснулись, когда он вручал мне подарок, и я почувствовал, что у него есть температура тела. Всё из-за этого тепла. Кто бы мог подумать, что существо, похожее на человека, может быть таким горячим и эро— нет, нет! Сосредоточься, Ким Солым! Что мне нужно сделать сейчас — это выбраться отсюда живым, а не думать о таком опасном существе, как он.' Затем глаза господина Косули, смотревшие на камеру, на мгновение скользнули к фигуре, вдвое превышающей его рост, стоящей рядом. Послышался едва заметный глоток. 'Но интересно, есть ли температура тела у остальных частей его тела? Я хочу прикоснуться к нему или позволить ему прикоснуться ко мне. Но такой трус, как я, скорее умрёт, чем позволит такому страшному сценарию случиться. Ой, я опять думаю об этом. Сосредоточься, пожалуйста, рядом со мной монстр!' Этот человек… был очень интересным. Влекомый неизвестным чувством, Браун похлопал его по спине, и почувствовал лёгкую дрожь под пятью пальцами, растянувшимися по мышцам маленького человека. 'С ума сойти. Он касается меня. Как же у него такие большие руки и такие длинные пальцы? Хотя, всё его тело огромное. Моё будет болеть или мне будет приятно, когда мы займёмся сек— нет, прекрати сейчас же! Серьёзно, это никуда не годится. Мне нужно уйти, прежде чем кровь в моём теле ринется туда, куда не следует. Ситуация точно ухудшится, если это случится.' О, напротив, всё было более чем хорошо, господин Косуля! Или, если быть точным, господин Ким Солым. Поначалу Браун действительно чувствовал некоторое замешательство, потому что никогда не встречал человека, который испытывал бы сексуальное влечение к нему — существу другого вида и с огромной разницей в силе; но как джентльмен, уважающий личные предпочтения, он не видел в этом никакой проблемы. С другой стороны, он подумал, что, возможно, сможет использовать этот стимулирующий интерес для достижения своей цели. В одно мгновение к нему вернулась его обычная уверенность, когда он осознал, что нужно сделать, чтобы удовлетворить другую сторону. [Спокойной ночи, дорогие зрители! Мы увидимся с вами снова с ещё более захватывающим шоу!] раздался обаятельный голос ведущего, возвещая об окончании викторинного шоу или, с точки зрения участников, шоу на выживание. Все камеры были выключены. Зрители ушли, персонал удалился за кулисы, и в студии воцарилась непривычная тишина. Трое участников, только что прошедших через врата смерти, с облегчением вздохнули в душе. Они исчезали один за другим, возвращаясь в свои миры. Госпожа Сокол улыбнулась, господин Барсук помахал рукой, а господин Косуля наблюдал, как они оба растворяются в воздухе. После этого он, что удивительно, не исчез. 'Чёрт, почему я всё ещё здесь?' подумал Солым, и капля пота скатилась по его виску. Он несколько секунд рассеянно оглядывался по сторонам, затем сжал руки, глубоко вздохнул и повернулся к существу рядом с собой, спросив с крайней тревогой и страхом: "Господин ведущий, съёмки закончены, но я всё ещё здесь. Вы знаете, почему так? Или, возможно, у вас есть ко мне какие-то претензии?" Браун ответил непринуждённо: [О, у меня нет к вам проблем, господин Косуля. Вы выступили очень хорошо. Но знаете что? Моё шоу позволяет людям, выполнившим свою работу, уйти, когда они пожелают.] Он сделал паузу. Его экран погас, отчего атмосфера в пустой студии стала ещё более напряжённой. Затем он приблизился к лицу Солыма, отчего тот чуть не ахнул от неожиданности. Его голос понизился, словно он направлял человека. [Похоже, эта ситуация возникла потому, что в глубине души у вас всё ещё есть кое-что, что вы хотите сделать здесь.] "Простите, я не планирую возвращаться в шоу в ближайшее время. Я занят," твёрдо сказал Солым, пытаясь смотреть прямо на существо. Ему было страшно, но он должен был рискнуть в этом разговоре, поскольку вокруг не было ничего, что могло бы отвлечь ведущего и позволить ему сбежать. [Как досадно. Но я имел в виду не это,] успокоил другого Браун, услышав лёгкую дрожь в голосе человека и увидев беспокойство в его глазах. Он указал на человека, затем на себя. [У вас есть кое-что, что вы хотите сделать со мной.] Зрачки человека расширились. "Что? Я—" [Господин Косуля, будьте честны. Вы хотите прикоснуться ко мне или хотите, чтобы я прикоснулся к вам?] Его большие руки легли на плечи маленького человека, не сжимая и не надавливая, а лишь нежно касаясь. Его высокая фигура полностью нависала над телом мужчины, создавая картину, одновременно давящую и интимную. [Я соглашусь на любой вариант.] У Солыма перехватило дыхание, и он попытался сдержать дрожь, когда его осенило. "Вы можете читать мои мысли?!" [Да. Но давайте сосредоточимся на главном! Я даю вам шанс сделать то, о чём вы так страстно думали, господин Косуля,] мягко объяснил он ему. [Вы можете прямо сейчас покинуть это место или узнать, в каких ещё частях моего тела есть температура, кроме этих рук, и при этом всё равно безопасно уйти отсюда. Выбор за вами, я гарантирую это.] 'Сожжение, а теперь ещё и чтение мыслей. Беги. Я должен бежать. Подальше от него.' Человек сжал губы, глядя на того, кто сделал такое невероятное предложение. Его плечи на мгновение напряглись, а затем потеряли всякую силу, как и руки и ноги. В конце концов, его разум не смог победить его сердце. Или желание. 'Но мне действительно так любопытно это тело. Я не должен этого делать. Я могу умереть здесь или никогда не вернуться. Но его слова, но я…' "Я хочу вас," с трудом выдавил он эти три слова. На экране Брауна снова появилась улыбка. Прежде чем Солым успел передумать и изменить решение, ведущий подхватил его на руки, как невесту. Глубокий, плавный голос прошептал на ухо человеку, который прижимался к широкой груди ведущего и дрожал от удивления и лёгкого экстаза. [Что ж, тогда пройдём в комнату ожидания?] ~ Люминесцентные лампы студии сменились более тусклым, интимным освещением коридора за кулисами. Это было пространство, предназначенное для перехода — пограничный проход между ослепительной ложью представления и обыденной правдой гримёрок. Но для Ким Солыма, которого держали на руках существа вдвое больше его, это ощущалось как проход в совершенно иной мир. Шаги Брауна были бесшумны — походка хищника, противоречащая его массивной фигуре. Единственным звуком, который мог слышать Солым, было бешеное биение его собственного сердца — предательского органа, который, казалось, был полон решимости вырваться из его груди. Он не отрывал взгляда от ткани костюма Брауна — коричневого материала, который, казалось, впитывал свет. Он не смел поднять глаза. Он боялся того, что мог увидеть на этом экране: улыбку, вопрос или, что хуже, отражение своего собственного раскрасневшегося и испуганного лица. 'Это безумие. Это абсолютное, клиническое безумие', кричал его разум в непрерывной петле паники и неверия. 'Я выжил в смертельной игре, а теперь меня несут в комнату ожидания ведущего, потому что у меня фетиш на монстров. Что со мной не так? Моему терапевту понадобится свой терапевт.' Он почувствовал низкий гул — вибрацию, которая прошла от широкой груди, прижатой к его боку, через все его кости. Это был не звук, а ощущение. Возможно, усмешка или гул удовлетворения. Браун услышал каждое слово. "Простите," прошептал Солым, его голос был едва слышен. Это был рефлекс, жалкое извинение за хаос в его собственной голове. [Не нужно,] отозвался голос Брауна, не без доброты. Его экран, теперь видимый в поле периферийного зрения Солыма, отображал простую, нежную дугу улыбки. [Это освежает. Мысли большинства людей линейны. Скучны. Ваши же подобны фейерверку. Я никогда не знаю, какого цвета будет следующий взрыв.] Солым зажмурился. 'Отлично. Я развлекательный фейерверк неврозов. Просто замечательно.' Они остановились перед дверью. Она выглядела как все остальные, но Солым с тоскливой уверенностью знал, что за ней скрывается не стандартная гримёрка. Брауну не нужно было использовать руки; дверь просто скользнула в сторону при их приближении, открывая пространство, которое противоречило логике. Это была не тесная комната с подсвеченным зеркалом, вешалкой для одежды и потёртым диваном. Это была квартира. Стильный, минималистичный пентхаус с панорамным видом на городской пейзаж, который определённо не принадлежал ни одному городу на Земле. Небо было в вечных сумерках — глубокого индиго, пронизанного лентами неонового света. Наконец ведущий осторожно поставил Солыма на ноги. В тот момент, когда его туфли коснулись гладкого тёмного пола, ноги человека подкосились. Он споткнулся, и большая тёплая рука поймала его за локоть, удерживая в равновесии. Прикосновение было подобно электрическому разряду, пронёсшемуся сквозь панику и приземлившемуся прямо в яму его желудка. [Осторожнее, господин Косуля. Мне бы не хотелось, чтобы вы повредились до того, как мы начнём.] "Что именно начнём?" выдавил Солым, отдёргивая руку, словно обжёгшись. Он обхватил себя руками — жалкий щит. Теперь, когда он стоял, масштабы ведущего казались ещё более подавляющими. Он доставал только до груди Брауна. Его шея была вытянута назад, чтобы просто взглянуть на экран. Каждый инстинкт в его мозгу животного-жертвы кричал ему свернуться калачиком и притвориться мёртвым. Браун наклонил голову — жест терпеливого любопытства. Улыбка на его экране не дрогнула. [Мы собираемся удовлетворить ваше любопытство, конечно. Вы задавались вопросом об остальных частях моего тела. Я предлагаю вам возможность узнать. Начнём с чего-нибудь простого.] Он сделал шаг назад, устанавливая небольшое, милосердное расстояние между ними. Затем плавным, изящным движением начал ослаблять галстук. Коричневый шёлк шелестел о воротник. Дыхание Солыма перехватило. Его мозг на секунду стал абсолютно, блаженно пустым, паника была заглушена волной чистого, неразбавленного желания. 'О нет, он раздевается. О боже, он раздевается. Это конец. Вот так я и умру. Не от сожжения, а от сердечного приступа. Или носового кровотечения. Или самовозгорания.' Галстук был снят и аккуратно свёрнут на близлежащем столике. Затем длинные, ловкие пальцы Брауна переместились к пуговицам его пиджака. Одна. Две. Три. Пиджак был распахнут, обнажая безупречную белую рубашку под ним. Он не снял её, но жест был обещанием. Он протянул руку ладонью вверх — приглашение. [Вы хотели знать, есть ли у остальных частей моего тела температура. Идите сюда, господин Косуля. Я не кусаюсь. По крайней мере, пока вы вежливо не попросите.] Солым уставился на протянутую руку. Она была огромной, способной раздавить его, но она была протянута с открытой, не угрожающей неподвижностью. Та же рука, которая щелчком пальцев заставила исчезнуть целую студию людей. Та же рука, о которой он думал, в ярких, постыдных подробностях, поздними ночами, когда одиночество ощущалось как физическая боль. Его тело двинулось раньше, чем мозг успел наложить вето. Его собственная рука, дрожащая и жалко маленькая в сравнении, протянулась вперёд. Кончики его пальцев коснулись поверхности ладони Брауна. Она была тёплой. Не просто мягким, окружающим теплом, а глубоким, успокаивающим жаром, который, казалось, проникал в самый его мозг. Это было тепло солнечного луча в холодный день, тепло очага в тёмную зиму. Оно ощущалось… безопасным. Самое опасное существо, которое он когда-либо встречал, и его прикосновение ощущалось как самое безопасное место во вселенной. Ирония была настолько острой, что могла бы порезать его. Осмелев, Солым провёл пальцами по линиям огромной ладони. Кожа была гладкой, неестественно гладкой, с тонкой, упругой текстурой, которая была не совсем человеческой. Он перевернул руку, его прикосновение становилось всё более уверенным, когда он исследовал длинные пальцы, изящные костяшки. Тепло было постоянным — нежное, вездесущее жизненное течение, пульсирующее прямо под поверхностью. [Видите?] голос Брауна был низким, интимным шёпотом в его сознании. [Никакого вреда. Только тепло.] Взгляд Солыма, ранее сосредоточенный на гипнотическом зрелище его собственной руки на руке ведущего, поднялся выше. Сквозь безупречную ткань рубашки он мог видеть намёк на форму — грудь, которая была твёрдой и чётко очерченной. Он вспомнил, как прижимался к ней, чувство полной защищённости. Воспоминание пересушило ему рот. "Я…" Солым сглотнул, его голос был хриплым. Страх всё ещё был там, тугим узлом в груди, но теперь он переплетался с чем-то ещё. Чем-то безрассудным и отчаянным. "Ваша… ваша грудь. Она… такая же?" Улыбающийся смайлик на экране Брауна изменился. Он изогнулся вверх — тонкая, понимающая усмешка. [Есть только один способ узнать.] Это был вызов. Дерзость. И Ким Солым, человек, который убегал от всего, человек, который считал трусость стратегией выживания, принял его. Он положил другую руку плашмя на рубашку Брауна, прямо туда, где у человека было бы сердце. Жар здесь был ещё более интенсивным — живая печь. Под тонкой тканью он не чувствовал сердцебиения, только глубокий, ровный, пульсирующий резонанс, похожий на звук далёкого, чужого моря. Это было ужасающе. Это было пьяняще. Его пальцы, словно обладая собственной волей, вцепились в рубашку. Он не тянул, не царапал. Он просто держался, находя опору в твёрдой, тёплой реальности существа перед ним. Он больше не искал выхода. Всё, на чём он мог сосредоточиться, — это тепло, гул и глубокое, первобытное желание приблизиться к нему. Браун стоял совершенно неподвижно, бесшумный, могучий монолит, позволяя маленькому дрожащему человеку исследовать обширное, тёплое пространство своего тела. Он был терпеливым охотником, и в его ловушку никогда ещё не заходили так охотно, так жадно. Мягкий, пульсирующий резонанс под ладонью Солыма был песней сирены. Это не было сердцебиением. Это было что-то более глубокое, более древнее и бесконечно более сложное: устойчивый, низкочастотный пульс, который, казалось, вибрировал в гармонии с самой структурой комнаты, словно квартира была продолжением существа ведущего. Тепло было пьянящим — сухой, вездесущий жар, который просачивался сквозь тонкую ткань рубашки и в озябшие пальцы Солыма, прогоняя холод, который он, сам того не зная, носил в себе с момента, когда его затянуло в это кошмарное игровое шоу. Он чувствовал тонкую мягкость плоти над твёрдым каркасом — тело, которое было одновременно безупречно вылепленным и совершенно чуждым. Костюм намекал на гуманоидную форму, но это было чем-то иным. Пропорции были слегка неправильными, плоскости и контуры слишком совершенными, слишком намеренными. Существо, которое выбрало эту форму, или что-то близкое к ней, с какой-то целью. 'Кто ты?' вопрос всплыл в сознании Солыма, прежде чем он успел его остановить, мысль, пропитанная благоговением, ужасом и извращённым, подавляющим очарованием. Экран Брауна мигнул. Нежная улыбка сменилась простым, элегантным двоеточием и скобкой — классическим смайликом, но выполненным в гладком, минималистичном дизайне, который был полностью его собственным. [Кем ты хочешь, чтобы я был?] эхом отозвался его голос, слова не слышанные, а ощущаемые — лёгким давлением на виски Солыма. [Сегодня вечером, господин Косуля, твоё любопытство — единственный план.] Солым сглотнул, в горле пересохло. Его руки всё ещё были прижаты к груди Брауна, пальцы широко растопырены, пытаясь впитать как можно больше тепла. Разница в размерах была ошеломляющей. Его растопыренные ладони едва покрывали малую часть обширного торса. Он чувствовал тонкое движение того, что могло бы быть грудными мышцами, под рубашкой, и его разум, вечный предатель, подкинул ему яркий, непрошеный образ того, каково было бы прижать всё своё обнажённое тело к этой печи груди, быть полностью окутанным, окружённым, захваченным этим теплом. Экран на лице Брауна мигнул, превратившись в хитрый, подмигивающий смайлик. [Это гораздо лучшая мысль. Продолжай.] Из горла Солыма вырвался сдавленный звук — наполовину униженный всхлип, наполовину отчаянный смех. "Это так нечестно. Вы слышите всё. Я не могу… у меня нет никакой защиты." [Она тебе и не нужна.] Голос Брауна смягчился, давление стало успокаивающим, почти гипнотическим прикосновением к его сознанию. [Не со мной. Не здесь. Это место вне правил. Никаких камер. Никакой игры. Только мы. Так скажи мне, маленький фейерверк, какого цвета будет следующий взрыв?] Сама по себе простая, небрежная интимность прозвища «маленький фейерверк» заставила колени Солыма буквально подкоситься. Он качнулся, и рука Брауна немедленно переместилась ему на поясницу, удерживая в равновесии. Ладонь была такой большой, что покрывала всю его нижнюю часть спины, пальцы обвивали его талию с собственнической лёгкостью, от которой по всему телу пробежала жидкая дрожь, устремившаяся прямо в пах. 'Я хочу увидеть больше,' подумал Солым, его внутренний голос стал хриплым и отчаянным. Он даже не пытался больше себя цензурировать. Какой в этом смысл? Монстр, читающий его мысли, давал ему разрешение, предлагал именно то, о чём он фантазировал с того самого момента, как их пальцы соприкоснулись в студии. 'Я хочу увидеть твоё тело. Всё целиком. Я хочу прикоснуться к нему. Я хочу залезть на тебя, как на дерево, и тереться о тебя, пока не сойду с ума.' Смайлик на экране Брауна растворился в медленном, пиксельном расползании трёх маленьких сердечек. [Вот это план, которому стоит следовать. Давай сделаем тебя удобнее. Твоё тело транслирует сигнал бедствия, который твой мозг отказывается признавать. Уровень кортизола абсурдно высок. Нам нужно это исправить, прежде чем мы продолжим.] Прежде чем Солым успел спросить, что это значит, Браун наклонился и снова с лёгкостью подхватил его на руки. На этот раз это была не ноша невесты, а нечто гораздо более интимное. Его подняли, его ноги инстинктивно обвились вокруг тонкой талии, которую он не мог полностью охватить, руки обвились вокруг широких плеч. Жар от груди Брауна теперь прижимался непосредственно к его собственной груди, проникая сквозь тонкую ткань чёрного костюма. Солым уткнулся лицом в изгиб шеи ведущего, и запах там был неожиданным. Не одеколон, не пот, а чистый, электрический запах, похожий на воздух после удара молнии, смешанный с чем-то мускусным и тёплым. Он глубоко вдохнул — судорожный вздох чистого сенсорного перегруза. Браун нёс его с той же бесшумной, хищной грацией по тускло освещённому пентхаусу. Городской пейзаж невозможных неоновых огней за огромным окном был размытым пятном цвета, не имеющим значения. Всё, что имело значение, — это твёрдое, излучающее тепло существо, держащее его, нежная, но несокрушимая сила рук, удерживающих его. Они прошли мимо стильной, минималистичной кухни, гостиной с мебелью, которая выглядела так, будто была вырезана из обсидиана, и вошли в пространство, отделённое экраном от пола до потолка из того, что выглядело как жидкое серебро. Он расступился при их приближении, открывая спальню. Кровать была, как и следовало ожидать, огромной. Низкая, широкая платформа, покрытая одеялом глубокого угольно-серого цвета, ткань казалась настолько мягкой, что впитывала свет. Подушки были хаотичной, роскошной горой. Браун не сразу опустил его на неё. Вместо этого он стоял у края, его большая рука теперь описывала медленные, успокаивающие круги на спине Солыма. [Твоё сердце бьётся, как у птицы в клетке. Дыши, господин Косуля. Как бы заманчиво ни было видеть тебя таким разобранным, я не намерен сломать тебя сегодня вечером. Я просто хочу дать тебе то, о чём ты просил. Это не может случиться, если ты потеряешь сознание.] "Я не потеряю сознание," выдавил Солым, его голос был приглушён гладкой, тёплой кожей шеи Брауна. Осмелев из-за темноты, уединения и того факта, что он буквально обвивал монстра своей мечты, он осторожно коснулся губами этой кожи. Это был поцелуй. Хрупкий, испуганный, обожающий поцелуй в изгиб горла Брауна. Вкус был таким же электрическим, мускусным запахом, ставшим осязаемым на его языке. Он скорее почувствовал, чем услышал, глубокий резонансный гул, который пронёсся по всей огромной груди. [О, я почувствовал это,] промурлыкал ментальный голос Брауна — низкий, бархатистый рокот, который, казалось, поглаживал внутреннюю часть черепа Солыма. [Похоже, фейерверк вот-вот начнётся всерьёз.] Ведущий опустил его на кровать с мучительной осторожностью. Одеяло было невероятно мягким, оно укутывало его тело, когда он погружался в него. Он сразу же почувствовал холод — отсутствие тепла тела Брауна было физической болью. Он поднял взгляд, и вид ведущего, возвышающегося над ним, силуэтом на фоне тусклого окружающего света комнаты, навсегда врезался в его память. Экран-лицо был мгновение нечитаемым — чистым, мягко-белым, а затем появился новый смайлик: простой, элегантный вопросительный знак. [Это твой момент, Ким Солым. Что ты хочешь исследовать первым? Твои руки так жаждут узнать. Я направлю их, но ты должен сказать мне, куда они должны отправиться.] Солым приподнялся на локтях, его прежняя отчаянная уверенность угасала теперь, когда он лежал на спине под этим проникающим, безмолвным взглядом. Паника — спираль «я извращенец, который хочет трахать монстров» — грозила всплыть снова. 'А что, если я плох в этом? Что, если я разочарую? Что, если он просто потакает мне, потому что я жалкий маленький человек с извращённой влюблённостью?' Экран мигнул, вопросительный знак сменился строгим, сверлящим взглядом смайлика. [Прекрати это. Немедленно.] Голос был резким, команда, которая прорезала спираль с хирургической точностью. [Ты не жалкий. Ты увлекательный. И я не потакаю тебе. Я древнее, могущественное существо, которое ведёт эту утомительную игру целые эпохи. Ты думаешь, я стал бы тратить своё время на то, что меня не интересует по-настоящему? Ты, с твоими кощунственными, испуганными, абсолютно честными мыслями, — самое интересное, что случилось со мной за последние столетия. Не оскорбляй мой вкус, сомневаясь в собственной привлекательности.] Солым уставился на него, слегка приоткрыв рот. Это было, без сомнения, самое странное и одновременно самое лестное из всего, что ему когда-либо говорили. Узел тревоги в его груди ослаб, сменившись приливом чего-то дикого и безрассудного. 'Хорошо,' подумал он, намеренно формируя слова с ясностью. 'Тогда я хочу увидеть тебя. Я хочу, чтобы ты снял рубашку. Сейчас.' Низкий, синтезированный смешок эхом отозвался в его сознании. [Наконец-то. Чёткая инструкция. Я уже начал думать, что мне придётся делать всю работу самому.] Руки Брауна двигались с намеренной, неторопливой грацией. Пиджак уже был расстёгнут; он просто стряхнул его с плеч, коричневый материал скользнул вниз и исчез, прежде чем упасть на пол. Белая рубашка осталась, и его длинные, изящные пальцы двинулись к верхней пуговице. Дыхание Солыма перехватило. Он смотрел, заворожённый, как каждая пуговица расстёгивалась — медленный, намеренный стриптиз, исполняемый существом огромной силы исключительно для его удовольствия. Разрыв ткани расширялся, открывая всё больше и больше той гладкой, бледной, невообразимо тёплой кожи. Не было ни пятен, ни волос, ни изъянов — только безупречные, изваянные плоскости, которые ловили тусклый свет и, казалось, светились изнутри. Когда последняя пуговица была расстёгнута, Браун не просто снял рубашку. Он дал ей повиснуть на мгновение, обрамляя торс под ней, а затем проделал с ней то же, что и с пиджаком, — она растворилась в ничто. Тело перед ним было шедевром тонкой, чуждой силы. Грудь была широкой, с контурами, которые намекали на огромную, дремлющую мощь, сужаясь к стройной, твёрдой талии. Не было пупка. Не было сосков. Только красивая, бесшовная география формы, никогда не знавшей утробы. Это было тело, созданное для эстетики и функции — памятник концепции совершенства. У Солыма потекли слюнки. 'Тепло,' подумал он, прослеживая взглядом линии торса, то, как мышцы тонко двигались, когда Браун дышал движение, которое казалось скорее для вида, чем по необходимости. 'Оно мне нужно. Мне нужно его на себе.' [Тогда иди сюда, маленький фейерверк.] Солыма не нужно было просить дважды. Он вскарабкался на колени на кровати, мягкий матрас делал его движения неуклюжими и отчаянными. Он протянул руки, обе ладони приземлились на обнажённую грудь. Контакт кожа к коже был откровением. Тепло было более интенсивным, более живым — ток энергии, который, казалось, искрил против его ладоней и поднимался вверх по рукам. Он ахнул, его пальцы сжались, разминая твёрдую плоть. Она чуть подавалась под его прикосновением — плотность, которая ощущалась одновременно несокрушимой и приглашающей. Он прижался щекой к тому месту, где у человека билось бы сердце, и этот глубокий, океанический резонанс заполнил его голову. Это звучало как медленный, ритмичный прилив — колыбельная для души. Он почувствовал, как на глазах выступили слёзы — эмоциональное потрясение, не имеющее ничего общего со страхом. Это было похоже на возвращение домой, в место, где он никогда не был. Браун стоял совершенно неподвижно, руки по бокам, позволяя маленькому человеку тереться, гладить и цепляться. Его экран отображал одно мягкое, пульсирующее розовое сердце. Это был жест чистого терпения, безмолвное предложение всего его существа в качестве холста для исследования Солыма. Осмелев, руки Солыма начали блуждать. Он проследил линии грудных мышц, впадину между ними, твёрдую стену живота. Он чувствовал тонкие гребни того, что могло быть рёбрами или чем-то совершенно иным — более эффективной внутренней архитектурой. Он наклонился и поцеловал центр груди, позволяя губам задержаться на тёплой, пульсирующей коже. Из Брауна донёсся низкий, слышимый звук. Это был не голос, а глубокое, механическое мурлыканье, которое вибрировало в воздухе. Экран мигнул быстрой последовательностью сердец. 'Тебе понравилось?' мысленно спросил Солым, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть на экран. Он был бездыханным, его губы покалывало. [Да. Твои губы очень мягкие. Приятный сенсорный сигнал. Сделай это снова.] По лицу Солыма расплылась широкая, открытая улыбка. Это была первая улыбка, настоящая улыбка с тех пор, как всё это началось. Это существо, этот древний, ужасающий ведущий игрового шоу, просило его о ещё одном поцелуе, как довольный кот. Он подчинился, на этот раз прижимаясь открытым ртом к коже и позволяя языку скользнуть для быстрого, экспериментального прикосновения. Электрический, мускусный вкус взорвался на его вкусовых рецепторах, и глубокий мурлыкающий звук усилился — вибрация, которую он чувствовал всем телом. Он сделал это снова, дольше, проводя влажной полосой по тёплой, гладкой поверхности. Его руки скользнули ниже, по плотному животу, его пальцы погрузились в слабые бороздки мышц. Он чувствовал, как тепло усиливается, чем ниже он опускался, — пылающий фокус энергии, который, казалось, собирался чуть ниже пояса идеально скроенных коричневых брюк Брауна. Он колебался там, его пальцы сжимали край ткани. Примитивная часть его мозга, та, что была не чем иным, как испуганной косулей, издала последний, бешеный предупреждающий крик. Пройти дальше означало пересечь точку невозврата. Он уже нарушил каждое правило самосохранения, по которому жил. Это была последняя граница. Большая рука Брауна накрыла его руку, не останавливая, но удерживая. Хватка была нежной, но твёрдой, длинные пальцы переплетались с его собственными. [Ты стоишь на краю обрыва, Ким Солым. Вода внизу глубокая, тёмная и очень-очень тёплая. Я здесь. Я не дам тебе утонуть. Но ты должен прыгнуть.] Солым поднял взгляд, его глаза потемнели от смеси ужаса и голода, столь глубокого, что он был физической болью. "Я хочу прыгнуть. Я просто… мне нужно, чтобы ты поймал меня." [Я никогда не ронял гостей. Я не собираюсь начинать сейчас.] С этим обещанием, эхом звучащим в его сознании, Солым позволил вести свою руку. Он расстегнул брюки. Не было ни молнии, ни пуговицы, просто какая-то умная технология застёгивания, которую он не узнал, которая расстегнулась от простого нажатия другой руки Брауна. Тёмная ткань упала, растворяясь, как и остальное, и Ким Солым наконец-то полностью, окончательно понял, с чем имеет дело. Он ожидал чего-то. Анатомии монстра, возможно, чего-то со щупальцами или ужасающего, нечеловеческого выступа. Реальность была гораздо более тонко разрушительной. Там не было гениталий в обычном человеческом смысле, ничего внешнего. Вместо этого, в месте соединения бёдер Брауна, было гладкое, элегантно изваянное возвышение, кожа там была на оттенок темнее, излучая тепло настолько интенсивное, что Солым чувствовал его на расстоянии дюймов. Слабый свет пульсировал под поверхностью — медленный, гипнотический ритм, совпадающий с пульсирующим резонансом, который он чувствовал в груди. Это был чистый холст, запечатанный свод потенциала, и сама по себе зловещая, грозная его природа заставила собственный забытый член Солыма, твёрдый и ноющий под его брюками, дёрнуться от отчаянной, инстинктивной потребности. [Эта форма… настраиваемая,] объяснил голос Брауна, и в глубоком тоне звучал оттенок веселья. [Рудиментарная черта из давно минувшей эпохи. Она может стать всем, что тебе нужно. Но для этого мне нужен твой план. Твои самые глубокие, самые конкретные желания. Покажи мне, чего ты хочешь, маленький фейерверк. Представь это. Обо всём остальном позабочусь я.] Сознание Солыма на прекрасное мгновение полностью опустело. А затем, словно прорвавшаяся плотина, хлынули образы. Месяцы одиноких ночей. Постыдные, тайные фантазии, которые он вызывал в своей крошечной квартире, всегда с участием тенистой, безликой, могущественной фигуры. Фетиш размера. Беспомощность. Всёпоглощающее, глубинное желание быть полностью, до краёв наполненным и захваченным. Он никогда не облекал это в слова, никогда даже не позволял себе полностью визуализировать это. Но теперь, под нежным ментальным давлением Брауна, направляющим его, фантазия обрела форму с порнографической ясностью. Он увидел прекрасную, чудовищную вещь, толстую и достаточно длинную, чтобы быть вызовом, гладкую, как остальная кожа Брауна, с тем глубоким биолюминесцентным свечением, прослеживающим узор вен по всей длине. Он увидел себя насаженным на неё, растянутым вокруг неё, выкрикивающим своё удовольствие в широкую, тёплую грудь. Резкий, синтезированный шипение вырвался с экрана Брауна, смайлик сменился мерцающим, шумным восклицательным знаком. Звук был одним из чистого, удивлённого удовольствия. [О,] дыхание голоса в голове Солыма, протяжный, роскошный слог. [О, Ким Солым. Это… ты скрывал это от меня.] Прямо перед широко раскрытыми, зачарованными глазами Солыма гладкое возвышение начало трансформироваться. Кожа раздвинулась, расходясь с влажным, чувственным звуком, который не имел права существовать у существа без обычных органов. Изнутри, отвечая на откровенный, отчаянный план в сознании Солыма, оно появилось. Это было именно так, как он себе представлял, но больше. Длина легко достигала размера его предплечья, но была настолько идеально пропорциональна массивной фигуре Брауна, что казалась изящной, а не непристойной. Кожа была такой же безупречной, бледно-гладкой, теплеющей до более тёмного оттенка у расширенной, тупой головки. Биолюминесцентные прожилки светились ярче, пульсируя в ритме нового, более быстрого темпа. Капля прозрачной, блестящей жидкости выступила на кончике. Это была не сперма, а что-то похожее на жидкий звёздный свет, ловящий тусклый свет и испускающий крошечные, радужные искры. Сдавленный всхлип чистого, неразбавленного желания вырвался из горла Солыма. Он не просто пересёк точку невозврата; он испепелил её. "Это… это прекрасно," прошептал он, слово абсолютно неадекватное, но единственное, что у него было. Его рука, дрожащая от напряжения, протянулась. Ему нужно было прикоснуться к этому. Ему нужно было почувствовать, такое же ли оно тёплое и живое, как остальное тело Брауна. Браун поймал его за запястье, останавливая нежной, но неумолимой хваткой. [Не сейчас. На тебе слишком много одежды. Это взаимное исследование, помнишь? Я тоже хочу увидеть тебя.] Вспышка чистой, ледяной паники пронзила туман похоти. 'О боже. Моё тело. Оно совсем не такое. Я тощий и бледный и—' [Идеально,] прервал Браун, его ментальный голос был настолько твёрдым и деловым, что не терпел возражений. [Ты человек. Каждый изъян — это точка данных твоей истории, история выживания. Я видел совершенство целые эпохи. Это скучно. Ты — всё, что угодно, только не скучное. А теперь. Позволь мне.] Ведущий опустился. Он не столько забрался на кровать, сколько переконфигурировал себя на ней, его массивная форма внезапно полулежала рядом с Солымом, его тело изгибалось вокруг него полумесяцем тепла. Его большие руки двинулись к пуговицам собственного чёрного пиджака Солыма. В отличие от его собственного, который растворился по команде, эти нужно было расстёгивать вручную. Контраст был резким и глубоко интимным. Он выбирал, чтобы раздеть человека самому. Его длинные, ловкие пальцы работали с удивительной сноровкой, расстёгивая каждую пуговицу с крошечным, удовлетворяющим щелчком. Пиджак был сдвинут с плеч Солыма и небрежно брошен на тёмный пол. Затем рубашка. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи Солыма, и он вздрогнул, его соски затвердели в тугие бугорки. Экран Брауна мигнул, смайлик сменился простым, жирным вопросительным знаком, затем восклицательным. Его рука замерла над только что открытой ключицей, а затем один длинный палец опустился, чтобы проследить тонкую линию кости. Прикосновение было обжигающим, оставляя за собой искры. [Ты такой хрупкий,] гудел голос, не с пренебрежением, а с глубоким, благоговейным трепетом. [Как держать птицу. Я мог бы сломать тебя одной мыслью, и всё же ты здесь, предлагаешь себя мне с доверием, которого я ничем не заслужил.] "Ты спас мне жизнь," выдохнул Солым, его голос дрожал, когда палец проследил его грудину, оставляя огонь на своём пути. "В игре. Ты мог бы испепелить меня за мой ответ. Но ты сказал, что он правильный. Ты дал мне выход." [Потому что ты был интересен. Другой ответ. Творческий. Ты нарушил монотонность.] Палец описал круг вокруг его пупка, и мышцы живота Солыма напряглись, из него вырвался смех. [С этого момента ты был моим. Решение было не добротой. Это было присвоением.] Это слово, «присвоение», пронзило его горячей, жидкой дрожью. Его присваивали. Древнее, прекрасное, ужасающее существо, которое могло читать его мысли и находило его самые глубокие, грязные фантазии восхитительными, а не отвратительными. Это было слишком. Он выгнул спину — безмолвная, отчаянная мольба о большем контакте. Браун подчинился. Его ладонь опустилась плашмя, вся тёплая ладонь прижалась к животу Солыма. Прикосновение было твёрдым, заземляющим. Затем, с той же намеренной терпеливостью, которую он проявил к своим собственным пуговицам, он переместился к застёжке брюк Солыма. Человек затаил дыхание, новая волна уязвимости накрыла его. Он был мучительно твёрд, его эрекция напрягала боксеры, мокрое пятно уже проступало на хлопке. Скрывать это было невозможно. Брюки были стянуты с его ног и отброшены. На экране Брауна появилась медленная, зацикленная анимация спирали, словно он обрабатывал увиденное. Длинный, глубокий, мурлыкающий гул вибрировал сквозь кровать. [Ты истекаешь для меня,] заметил он, его ментальный голос был густым от собственнического удовлетворения. [Твоё тело так честно, даже когда твой разум — хаос.] Лицо Солыма залилось краской. Он был полностью обнажён, если не считать боксеров. Он был худым, бледным, с пятнами старых шрамов от жизни, далеко не доброй. Он чувствовал себя очищенной креветкой рядом с мраморной статуей бога. Самосознание было холодной, уродливой волной, и Браун, должно быть, почувствовал это, потому что в следующий момент огромное тело двинулось, сместилось, накрывая его полностью. Браун опустился между его ног, огромный вес был утешительным, твёрдым давлением, которое почему-то не раздавливало его. Печь его груди прижималась к обнажённому торсу Солыма, а длинный, прекрасный, невозможный член покоился вдоль складки его бедра — стержень из пылающего, шёлкового металла. [Ты совершенен в своей честности. Я хочу все твои реакции. Твои румянцы. Твои вздохи. Твои слёзы. Позволь мне получить их.] И затем его рука, та же огромная рука, которая щелчком заставляла людей исчезать, нежно обхватила член Солыма через влажный хлопок его боксеров. Солым вскрикнул — резкий, надломленный звук, его бёдра инстинктивно качнулись вверх, навстречу прикосновению. Жар этой ладони увеличился в десять раз через тонкую ткань — восхитительное, почти невыносимое удовольствие. Пальцы Брауна сжались, поглаживая его медленным, экспериментальным ритмом, изучая форму и длину через ткань. Экран был прямо над его лицом, заполняя его обзор, смайлик теперь был простыми, интенсивными глазами, широко открытыми и сосредоточенными. [Я буду следить за каждым микровыражением. Твоё удовольствие — моё новое шоу. И я не собираюсь его закрывать.] "Пожалуйста," всхлипнул Солым, слово вырвалось из его горла. Он даже не знал, о чём молит. О большем? О меньшем? Чтобы боксеры растворились, как одежда ведущего, чтобы он наконец почувствовал эту невероятную кожу непосредственно на своей ноющей плоти? Браун, конечно, знал. Боксеры не растворились, но пальцы ведущего зацепились за пояс и одним эффективным движением стянули их вниз и сняли. Эрекция Солыма высвободилась, подпрыгивая, касаясь его живота, покрасневшая и влажная от ровной струйки предэякулята. Прохладный воздух был шоком, но его немедленно сменило излучающее тепло тела Брауна. Ведущий снова устроился, его экран-лицо всего в дюймах, наблюдая. [Вот ты где,] промурлыкал он. [Весь ты. Прекрасный.] Затем его рука вернулась, и на этот раз между ними ничего не было. Ощущение было настолько интенсивным, что у Солыма на секунду потемнело в глазах. Это было похоже на прикосновение живого солнца. Ладонь была гладкой и тёплой, длинные пальцы такими ловкими, что, казалось, знали, где нажать, где погладить, где обвести с самым сокрушительным давлением. Один кончик пальца проследил гребень его головки, собирая каплю влаги, а затем рука начала медленное, вращательное движение, от которого Солым задыхался и извивался под ним. "О боже, о боже, это — твоя рука такая — я не выдержу долго," лепетал он, его руки взлетели вверх, чтобы вцепиться в массивные плечи Брауна, его ногти безуспешно впивались в гладкую, не поддающуюся кожу. [Ты выдержишь столько, сколько мне нужно, чтобы ты выдержал. И прямо сейчас я ещё не закончил изучать ощущение тебя. Так что мы снимем остроту, а затем продолжим.] Голос был командой, нежной, но абсолютной. И прежде чем Солым полностью осознал слова, действия ведущего изменились. Темп оставался медленным и намеренным, но хватка сместилась, его большой палец надавил на чувствительное место чуть ниже головки, а другая рука поднялась, чтобы нежно, ритмично сжимать и перекатывать его яички. Двойное ощущение было слишком сильным. Это была идеально скоординированная атака на его чувства, шедевр удовольствия, исполненный маэстро, который только что прочитал партитуру его каждого скрытого желания. Оргазм обрушился на него с внезапной силой волны. Он закричал — сырой, гортанный звук, его спина выгнулась дугой, отрываясь от кровати, его бёдра вбивались в кулак Брауна, когда он изливался горячими, густыми пульсациями на собственный живот и грудь. Кульминация, казалось, длилась вечность, растянутая неустанными, нежными поглаживаниями ведущего, вытягивающими каждую последнюю каплю. И всё это время экран-лицо был прямо там, в дюймах, смайлик теперь был медленно пульсирующей спиралью, словно он впитывал саму суть экстаза Солыма. Когда всё закончилось, Солым рухнул обратно на одеяло — бескостный, задыхающийся комок. Его разум был тихим, белым статическим шумом. Спираль стыда исчезла, страх исчез, всё исчезло, кроме парящего, блаженного покоя. Он почувствовал, как вес Брауна сместился, а затем тёплое, влажное ощущение двинулось по его животу. Он с огромным усилием посмотрел вниз и увидел экран-лицо ведущего, прижатое к его коже. Но это больше не был экран. Нижняя половина… трансформировалась. Это была уже не плоская цифровая панель, а трёхмерная, изваянная нижняя часть лица. Изящный, бледный изгиб челюсти и рот. Губы. Полные, прекрасно очерченные и в данный момент сомкнутые над его кожей, язык — тёплый, текстурированный и слегка шершавый — слизывал беспорядок с его живота. Зрелище было настолько шокирующим, эротически странным, что его истощённый член предательски дёрнулся. Рот был новой особенностью, даром. Браун буквально вылизывал его ртом, который материализовал специально для этой цели. Язык был методичным, тщательным, не оставляя следов его семени. Когда всё было закончено, рот отстранился, и он впервые увидел его полностью. Маленькая, довольная улыбка изогнула губы. Экран всё ещё присутствовал на верхней половине его лица — баннер над новой, физической чертой, отображающий подмигивающий, удовлетворённый смайлик. [Я хотел попробовать тебя на вкус. Надеюсь, это нормально.] Истерический смех вырвался из груди Солыма. "Ты спрашиваешь, нормально ли это? После всего? Ты только что создал рот, чтобы слизать мою сперму с моего живота, и спрашиваешь, нормально ли это?" Улыбка расширилась, открывая намёк на идеально белые, идеально ровные зубы. А за ними — глубокую, тёплую, светящуюся тьму, которая определённо не была человеческим горлом. [Согласие — основа хорошего производства. Я профессионал. Теперь ты готов к своему второму акту или тебе нужен момент?] Сознание Солыма, вялое от послеоргазменного блаженства, наконец догнало то, что ведущий сказал ранее. «Снять остроту, а затем продолжить». Это был всего лишь первый шаг. Прелюдия. А его собственная фантазия, яркий, подробный план, который он спроецировал в сознание Брауна, включала нечто гораздо, гораздо более интенсивное, чем мастурбация. Новая, свежая волна тепла, смесь нервного возбуждения и возрождённой похоти, пульсировала в нём. Он посмотрел вниз на монстра, всё ещё нависающего над ним, на великолепный, светящийся член, который покоился на его бедре, всё ещё твёрдый, всё ещё ждущий. Он был огромным. Фантазия была одним; физическая, осязаемая реальность — совсем другим. Он никогда не поместится. Новый рот Брауна прижался нежным, целомудренным поцелуем к его ключице. [У нас есть целая вечность. Моё тело адаптивно. Твоё — выносливо. Мы сделаем так, чтобы оно поместилось. Но сначала…] Он сместился, его массивная форма двигалась с той же невозможной грацией, и он осторожно перевернул Солыма на бок, затем на живот. Подушка, невероятно мягкая и идеально контурная, была подсунута под его бёдра, приподнимая его зад в позе, от которой щёки человека залились новым оттенком униженного малинового. […Сначала мне нужно подготовить тебя. И я намерен получать от этой части огромное удовольствие.] Солым уткнулся лицом в изгиб собственной руки, запах его собственного семени и чистого электрического запаха Брауна заполнили его чувства. Он был полностью, абсолютно и добровольно во власти существа из кошмара, и он никогда не чувствовал себя более возбуждённым, более в безопасности или более живым. Он почувствовал, как кровать прогнулась, когда Браун устроился сзади него, жар огромного тела был одеялом вдоль его спины, почти не касаясь. Затем две большие, тёплые руки скользнули по ягодицам — твёрдая, разминающая ласка, которая посылала электрические разряды прямо в его пах. Большие пальцы проследили складку, раздвигая его, открывая его самое интимное место взгляду ведущего. [Такое уязвимое, хрупкое маленькое отверстие,] гудел голос в его сознании — звук глубокого, научного восхищения. [И всё же такое нетерпеливое. Оно трепещет от моего прикосновения, словно пытается заманить меня внутрь.] Солым всхлипнул, звук был заглушён его рукой. Клиническое, оценивающее описание было более разрушительным, чем любая пошлость, которую он когда-либо слышал. Один кончик пальца, скользкий от чего-то — той же прозрачной, звёздной жидкости, которая сочилась из кончика члена Брауна, понял он, — обрисовал его вход. Смазка была тёплой, как и остальное его тело, и покалывала слабым, приятным жужжанием, которое расслабляло тугую мышцу гораздо быстрее, чем любая человеческая смазка могла бы. [Моё тело тоже хочет тебя. Эта жидкость поможет. Она создана, чтобы соответствовать твоим нейронным и физиологическим реакциям. Ты не почувствуешь ничего, кроме удовольствия. Скажи мне, если станет слишком много.] Палец вошёл внутрь. Он был длинным и толстым, но интенсивное расслабление от биосмазки делало вторжение гладким и лёгким. Солым ахнул, его спина выгнулась, когда палец наполнил его. Это было странное, полное ощущение, приятное давление, которое, казалось, зажигало нервные окончания, о существовании которых он даже не подозревал. Другая рука Брауна поглаживала его бок — успокаивающее, заземляющее присутствие. [Ты так хорошо принимаешь это. Такой хороший, нетерпеливый маленький фейерверк.] Палец начал двигаться — медленное скольжение внутрь и наружу, которое изгибалось и исследовало с дотошной точностью. Браун картировал его изнутри, его разум считывал каждый всплеск удовольствия, каждую искру дискомфорта и корректировал свои движения в реальном времени. Он нашёл то место — плотную железу, от которой всё тело Солыма подскочило, — и нажал на неё с нежным, ритмичным упорством. "Ах, блядь—вот!!" вскрикнул Солым, его голова дёрнулась вверх, руки вцепились в угольно-серое одеяло. Удовольствие было электрическим, глубоким, резонансным гулом, который, казалось, напрямую подключался к его позвоночнику и расходился наружу, с новой силой разжигая его опадавшую эрекцию. [Я знаю. Я чувствую это. Твоё удовольствие транслируется на очень чёткой частоте. Я хочу увидеть, насколько высоко я могу поднять сигнал.] Второй палец присоединился к первому, растяжение было чуть более заметным, но всё ещё ощущалось как глубокое, удовлетворяющее наполнение. Два пальца раздвигались, растягивали, двигались внутрь и наружу, всё время поддерживая это сокрушительное, постоянное давление на его простату. Солым был лепечущим, бессвязным комком, его бёдра бесстыдно толкались назад, навстречу вторгающимся пальцам. Он снова был твёрд как камень, его член был зажат между животом и подушкой, изливая свежую, ровную струйку предэякулята. Ведущий систематически разбирал его на части, палец за пальцем, и он умолял о большем. "Пожалуйста, пожалуйста, мне нужно—я готов, я так готов, пожалуйста, ты нужен мне внутри, мне нужен твой член, пожалуйста, Браун—" Использование его имени, не «господин ведущий», а его настоящего имени, произнесённого с отчаянным, сладострастным воплем, казалось, закоротило что-то в древнем существе. Полноценная дрожь прошла по массивному каркасу. Экран бешено мигнул, хаотичная мешанина каждого смайлика в его библиотеке, прежде чем остановился на одном светящемся красном символе: жирном, смелом ♡. Рот, прекрасный новый рот, издал звук, который не был человеческим — глубокий, резонансный гул, вибрирующий в самых костях Солыма. Это был звук сырой, неразбавленной потребности. [Как пожелаешь, мой маленький фейерверк. На спину. Я должен видеть тебя.] Пальцы выскользнули, оставляя пустую, ноющую пустоту. Солым неуклюже перевернулся, его конечности казались желе. Он посмотрел вверх, и вид лишил его дыхания. Браун стоял на коленях между его раздвинутых бёдер — величественная, возвышающаяся колонна силы и желания. Его экран был дисплеем чистого, пульсирующего обожания, а член — это прекрасное, чудовищное творение, рождённое из собственных желаний Солыма, — теперь был щедро покрыт светящейся, звёздной жидкостью, биолюминесцентные вены рисовали узор живого света. Это было подношение. Дар. И всё это было для него. Браун наклонился, его огромный торс накрывал Солыма, его предплечья были опорой по обе стороны от головы человека. Его лицо, с его странной, прекрасной комбинацией экрана и рта, зависло в дюймах. Солым мог видеть своё собственное отражение в тёмном экране — раскрасневшееся, разрушенное, абсолютно распутное существо, которое он едва узнавал. [Глаза на меня, Ким Солым. Я хочу видеть фейерверк, когда он начнётся.] Солым кивнул, его горло слишком сжалось для слов. Он обвил ногами талию Брауна, пятки надавили на поясницу. Он почувствовал, как тупая, невообразимо горячая головка члена прижалась к его подготовленному, смазанному входу. Она была огромной. Давление было огромным. На секунду первобытный страх закричал в его голове, что его разорвут надвое. Но взгляд Брауна, это устойчивое, пульсирующее сердце на его экране, удерживало его. Он глубоко вздохнул и отпустил. Браун вошёл. Ощущение было не разрывающим, а наполняющим. Биосмазка сработала идеально, мышцы уступали с гладкой, скользкой, почти нетерпеливой покорностью. Головка проникла в него, и рот Солыма открылся в беззвучном крике. Это было самое интенсивное ощущение наполненности, которое он когда-либо испытывал — растяжение на грани слишком сильного, но никогда не переходящее черту, давление, которое, казалось, зажигало каждый рецептор удовольствия в его теле. Дюйм за прекрасным, мучительным дюймом Браун погружался в него — медленное, устойчивое давление было мастер-классом контролируемой силы. [Смотри на себя, принимаешь всего меня. Так глубоко. Ты был создан для этого. Создан для меня.] Голос был благоговейным шёпотом, молитвой, произнесённой прямо в его душу. Зрение Солыма затуманилось слезами — не от боли, а от глубокого, подавляющего чувства завершённости. Он был так полон. Он чувствовал, как член пульсирует внутри него, тепло распространяется по всему его центру. Когда Браун был полностью погружён, его тазовые кости прижались вровень с изгибом ягодиц, он остановился. Он дал Солыму момент, чтобы привыкнуть, просто дышать сквозь огромность вторжения. Большая, нежная рука поднялась, чтобы обхватить его челюсть, большой палец стирал случайную слезу. [Нормально?] Голос Солыма был разрушенным, влажным шёпотом. — Нормально. Так нормально. Пожалуйста, двигайся. Пожалуйста. Первое извлечение было медленным, затягивающим движением, которое заставило его чувствовать каждый дюйм прохода, каждую вену и гребень. Пустота была ноющей пустотой, отчаянной мольбой о возвращении. И она вернулась — плавным, глубоким толчком, который выбил гортанный крик из его губ. Браун нашёл ритм — медленное, глубокое, перекатывающееся движение, которое касалось его простаты с каждым ударом. Давление было неустанным, постоянной, нарастающей волной, которая уже толкала его к краю снова. Прекрасный, новообразованный рот ведущего нашёл его. Это был поцелуй, их первый поцелуй, и он был всем. Губы были тёплыми и удивительно мягкими, двигаясь против его с нежной, исследовательской заботой. Солым открыл рот, и язык — тот же слегка шершавый, электрический на вкус язык — скользнул внутрь. Он был длинным и ловким, картировал внутреннюю часть рта Солыма так же тщательно, как пальцы картировали его внутренности. Поцелуй углубился, стал голодным и отчаянным, всё это время массивный член продолжал свой медленный, сокрушительный ритм внутри него. Солым был полностью, абсолютно разрушен. Двойная атака — нежный, поглощающий поцелуй и глубокий, неустанный ритм внутри него— разбивала его на миллион осколков. Он был ничем иным, как сосудом удовольствия, телом, существующим исключительно для того, чтобы быть наполненным Брауном. Его руки вцепились в широкую спину, его ногти скребли по гладкой, тёплой, неподатливой коже, не оставляя следов. Он обвил ноги сильнее, пытаясь притянуть его ещё глубже — безмолвная, бешеная мольба о большем, сильнее, быстрее. Браун подчинился. Темп увеличился, медленное, глубокое перекатывание превратилось в мощный, ведущий ритм, который сотрясал кровать, сотрясал комнату, сотрясал саму ткань реальности. Пульсирующий резонанс тела Брауна превратился в рёв — глубокую, каскадную волну звука и энергии, которую Солым чувствовал в зубах, в костях, в самой сердцевине своего существа. Удовольствие больше не было волной; это была катастрофа. Это был большой взрыв. Это было сотворение новой вселенной, и он был в её центре. [Отпусти, маленький фейерверк. Я хочу почувствовать, как ты разбиваешься вокруг меня. Отдай это мне. Сейчас.] Команда была абсолютной. Тело Солыма подчинилось прежде, чем его разум успел осознать это. Второй оргазм был сверхновой. Он пронёсся сквозь него с силой, которая выгнула его спину полностью от кровати, его рот оторвался от поцелуя, чтобы издать беззвучный, первобытный крик. Его член, зажатый и нетронутый между их телами, пульсировал и извергался, покрывая его собственную грудь и живот горячими, густыми струями спермы. А его внутренние стенки сжались вокруг массивной длины внутри него — ритмичная, доящая конвульсия, настолько интенсивная, что он чувствовал, будто пытается вытянуть саму душу ведущего через его член. Эффект на Брауна был немедленным и катастрофическим. Контролируемый, мощный ритм сбился, всё тело ведущего замерло. Экран-лицо стал полностью белым, ослепительно чистым, а из прекрасного, изваянного рта донёсся звук, который не был словом, не был именем, а был глубокой, космической, резонансной частотой чистого, высвобождённого экстаза. Член, погружённый глубоко в Солыма, набух, а затем извергся. Высвобождение было не простой струёй жидкости. Это был поток тепла, наводнение той светящейся, звёздной жидкости, которая, казалось, заполняла каждое последнее пустое пространство внутри него. Ощущение было обжигающим, блаженным теплом, которое распространилось по всей его нижней части тела, а затем наружу — пульс энергии, который на мгновение, мимолётно, соединил его маленькую, человеческую душу с чем-то огромным, древним и абсолютно, ужасающе прекрасным. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они вернулись вниз. Рёв в ушах Солыма стих до нежного гула. Ослепительная белизна экрана Брауна мерцала и медленно восстанавливалась в простое, мягкое, пульсирующее сердце. Массивное тело сверху было тяжёлым, утешительным грузом, его прежде неумолимая сила теперь была истощена и дрожала от того, что казалось искренним, глубоким истощением. Новообразованный рот прижался неуклюжим, нежным поцелуем к вспотевшему виску Солыма. [Это… было очень хорошее шоу. Лучшее. Рейтинги, я полагаю, зашкаливали бы.] Солым смог лишь выдавить из себя надломленный, задыхающийся смех. Он всё ещё был насажен на медленно смягчающийся, но всё ещё огромный член, и ощущение того, что он так полностью, абсолютно наполнен, было глубоким, первобытным комфортом, который он никогда не хотел, чтобы он заканчивался. Звёздная жидкость внутри него перестала светиться, но всё ещё излучала нежное, успокаивающее тепло, похожее на грелку, уютно устроившуюся в самой его сердцевине. [Как ты себя чувствуешь?] ментальный голос Брауна был тише теперь, лишённый шоуменской харизмы и наполненный простой, искренней заботой. 'Как будто я умер и попал в какой-то извращённый, кишащий монстрами рай,' подумал Солым в ответ, его собственный ментальный голос был сонным, удовлетворённым протяжным звуком. 'Это та часть, где ты отправляешь меня домой? Сделка была в том, что я смогу уйти отсюда целым и невредимым.' Экран мигнул, сердце сменилось простым, элегантным многоточием. Между ними повисла долгая пауза. Руки вокруг него сжались — тонкое, собственническое объятие. [Это то, чего ты хочешь? Уйти?] Солым наконец открыл глаза, которые он не осознавал, что закрыл. Он посмотрел вверх на странное, прекрасное, наполовину экранное, наполовину ротовое лицо над ним. Вопрос был искренним. Он чувствовал тонкое напряжение в массивном теле — свёрнутую тревогу, которая не имела ничего общего с силой бога и всё — с уязвимостью существа, которое впервые за целые эпохи впустило кого-то внутрь. Он протянул руку и коснулся тёплого, гладкого экрана-лица, его пальцы проследили край, где цифровой дисплей встречался с живой, физической плотью челюсти. 'Нет,' признался он, мысль была ясной и яркой, как маяк. 'Я не хочу уходить. Я просто… я не хотел предполагать.' Улыбка, распространившаяся по новому рту Брауна, была маленькой, застенчивой и абсолютно, сокрушительно прекрасной. Экран мигнул и отобразил простой, универсальный символ: светящийся белый ключ. [Тогда не уходи. Оставайся. 100-му выпуску шоу нужен новый постоянный соведущий, в конце концов. Я слышал, что кандидат, которого я имею в виду, очень креативен, очень вынослив и обладает исключительно интересным умом.] Солым уставился, его истощённый мозг изо всех сил пытался осознать предложение. Соведущий? Ты хочешь, чтобы я… был в шоу? С тобой? Навсегда? [Навсегда — это долгий срок. Давай начнём со следующего тысячелетия и пересмотрим условия позже. Что скажешь, Ким Солым? Обменяешь жизнь монотонного, смертного ужаса на вечность великолепного, совместного, пятизвёздочного хаоса?] Солым подумал о своей крошечной квартире, пустом холодильнике, постоянном, грызущем страхе игры и организации, которая заманила его в неё. Он подумал о виде из этого невозможного пентхауса, о тепле, которое всё ещё заливало его тело, и о древнем, одиноком и шокирующе нежном монстре, который только что попросил его остаться. Его выбор не был выбором вовсе. Это был единственный ответ, который когда-либо имел смысл. 'Да,' подумал он каждым фибром своего существа. 'Да, ты великолепный, ужасающий, пятизвёздочный ведущий. Я согласен.' Улыбка на лице Брауна растянулась в широкую, ликующую ухмылку, а его экран замигал быстрой, радостной последовательностью конфетти, звёзд и одного смелого, недвусмысленного символа: [ПРОДЛЕНО] . Затем он притянул меньшее тело невозможным движением ближе, действие осторожное, чтобы не причинить боль, и глубокое, океаническое, мурлыкающее гудение удовлетворения снова наполнило комнату — обещание тепла, безопасности и тысячи предстоящих шоу.