Маленький принц

Следующий вечер пах попкорном, дорогим парфюмом и назревающим скандалом. Когда Санта соглашался на кино, он искренне думал, что они приедут в обычный торговый центр, купят два билета на средний ряд и затеряются в толпе бангкокских студентов. Но у Танапона, как выяснилось, были свои, глубоко укоренившиеся представления о «простом походе в кино». Санта замер на пороге роскошного VIP-зала элитного кинотеатра в Сиам-Парагоне, скрестив руки на груди. В огромном помещении с полуторными кожаными креслами-реклайнерами, мягким скрытым неоновым светом и персональными столиками не было ни души. Вообще. Только двое администраторов у входа и накрахмаленный официант, замерший в ожидании заказа. — Танапон, ты издеваешься? — Санта медленно повернулся к старшему, и в его глазах снова заплясали опасные колючие искры. — Мы пришли в кино или на закрытый прием твоего медиахолдинга? Где люди? Перт, лениво закинув руки в карманы брюк, прошел вперед и по-хозяйски опустился в одно из центральных кресел. Его движения были расчетливыми и плавными. — Люди шумят, шуршат пакетами и комментируют сюжет прямо над ухом, — ровно ответил он, даже не пытаясь оправдываться. — К тому же, фильм выбирал ты. Я не собираюсь делить твой изысканный вкус на артхаусную драму с половиной Бангкока. Садись уже. — Я не просил выкупать весь зал, — процедил Санта, продолжая стоять у прохода. Его дико раздражала эта показушная роскошь, которая буквально кричала о финансовом превосходстве Танапона. В его понимании за такие широкие жесты всегда приходилось платить. Свободой, уступками или гордостью. — Это глупо и избыточно. Я чувствую себя придурком, которому устроили экскурсию. Перт вздохнул, понимая, что если сейчас не убрать этот глянцевый пафос, колючий мальчик просто развернется и уйдет пешком до особняка. Он поднял взгляд на Санту, и его лицо на секунду лишилось привычной высокомерной мины. — Санта, расслабься, — тихо, на удивление мягко произнес Перт. — После того ада, который ты устроил вчера, и сегодняшней шестичасовой тренировки, у тебя синяки под глазами размером с монеты. Если бы сюда зашла толпа студентов, тебя бы задергали шумом и косыми взглядами. Я просто хотел, чтобы ты два часа посидел в тишине. Без лишних глаз. Ничего больше. Санта осекся. Аргумент про «лишние глаза» попал точно в цель. После расставания с Алексом ему меньше всего хотелось сталкиваться со знакомыми и читать в их лицах жалость или любопытство. Мальчик недовольно буркнул что-то под нос, но все же прошел к соседнему креслу и аккуратно опустился на мягкую кожу. На столике между ними тут же материализовался латте на кокосовом молоке идеальной температуры и тарелка с легкими закусками. Санта удивленно моргнул: он никогда не озвучивал свои предпочтения, но Перт методично запомнил то, что он заказывал каждое утро по дороге в институт. Свет в зале плавно погас, и на гигантском экране начались первые титры. Сначала Санта честно пытался вникать в сложный, тягучий сюжет психологической драмы, которую выбрал исключительно назло Перту, чтобы тот помучился от скуки. Но ровный, едва слышный гул кондиционера, невероятно удобное кресло, принимающее форму тела, и обволакивающее тепло от горячего кофе сделали свое дело. На тридцатой минуте фильма веки Санты стали свинцовыми. На сороковой, его голова качнулась в сторону, и парень окончательно проиграл битву со сном. Перт, который в действительности вообще не смотрел на экран, замер, когда почувствовал легкое, невесомое прикосновение. Санта заснул. Его голова мягко устроилась на плече Перта, темная челка рассыпалась по лбу, а дыхание стало ровным, младенческим и чистым. Парень инстинктивно потянулся к источнику тепла, чуть повернувшись корпусом и уткнувшись носом в плотную ткань пиджака Танапона. В груди Перта в эту секунду взорвалась сверхновая. Настоящий, чистый, какой-то абсолютно мальчишеский восторг затопил сознание с такой силой, что у него перехватило дыхание. Этот дикий, вечно кусающийся колючий комок сейчас добровольно, во сне, доверил ему себя. Перт боялся пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий момент. Он осторожно, едва дыша, чуть наклонил голову, коснувшись щекой макушки Санты, и прикрыл глаза, глупо и счастливо улыбаясь в темноту пустого зала. Ему было плевать на затекшую руку. Фильм мог бы идти хоть сутки и Перт наверняка не сдвинулся бы с места. Когда на экране поползли финальные титры и в зале зажегся основной свет, Санта заворочался. Он медленно открыл глаза, пару секунд непонимающе моргал, глядя на дорогую ткань прямо перед своим носом, а затем до него дошло. Юноша резко отпрянул, садясь неестественно ровно. Его щеки в одно мгновение вспыхнули густым, ярким румянцем, а уши запылали так, словно его поймали на месте преступления. Санта внутренне сжался, подсознательно ожидая привычной колкости, чтобы выставить ответную броню. И Перт действительно не удержался. Он поднялся со своего места, разминая абсолютно затекшую, онемевшую руку, которую не смел сдвинуть последние полтора часа, и на его губах заиграла довольная, сытая ухмылка: — Всё нормально, принц. Мое плечо в твоем полном распоряжении. Поехали домой, пока ты снова не уснул. Слово «принц» резануло слух Санты. В его ушах это прозвучало как издевка, как напоминание о его беспомощности и о том, что Перт заманил его в эту ловушку роскоши. Санта быстро пошел к выходу, гневно развернувшись у самых дверей: — Не называй меня так, — резко, с затаенной злостью бросил он, сужая глаза. — Нашел себе игрушку? Я тебе не комнатная болонка и не избалованный наследник. Прекрати паясничать, Танапон. Перт лишь приподнял брови, ничуть не задетый этой вспышкой. Он размеренно вышагнул вперед и молча открыл тяжелую дверь, пропуская Санту, но в глубине его темных глаз зажглось опасное, азартное пламя. Вызов был принят. С этого вечера в семейном особняке началась странная, негласная осада, в которой Перт шаг за шагом, с пугающей методичностью крупного бизнес-стратега планировал перестроить быт Санты под запредельный уровень комфорта. Танапон будет действовать системно, выжигая любые бытовые проблемы младшего на корню, и прозвище, так разозлившее Санту, отныне станет его главным оружием. В среду утром Санта столкнулся с Пертом в холле, собираясь на учебу, планируя добраться туда самостоятельно. Плевать, что до автобусной остановки идти двадцать минут. Что угодно, лишь бы не встречаться с Пертом после той мимолётной слабости в кинозале. — Куда мылишься? — лениво окликнул его Перт, спускаясь по лестнице и крутя на пальце ключи от спорткара. — В институт. У меня репетиция через час. — Автобусы отменили, — соврал Перт, даже не моргнув глазом. — Бангкокский профсоюз водителей объявил забастовку из-за цен на топливо. Садись в машину. Мне все равно по пути. Санта недоверчиво прищурился, быстро доставая телефон, чтобы проверить новости, но Перт просто отобрал у него мобильный, закидывая в свой карман, и лениво подтолкнул к выходу: — Шевелись, принц. Опоздаешь и хореограф снимет с тебя три шкуры, а мне потом слушать твои жалобы. Санта вспыхнул, сжимая кулаки. Его так и подмывало высказать всё, что он думает об этой выдуманной забастовке и дурацком прозвище, но страх опоздать перевесил. Он раздраженно фыркнул, садясь на пассажирское сиденье и демонстративно отворачиваясь к окну. Но слово «принц», брошенное Пертом так обыденно, сегодня не вызвало бурного протеста, скорее, оставило глухое, вибрирующее раздражение. Санта просто решил его проигнорировать. Перт подошел к делу с особой дотошностью: он перестроил весь свой плотный график совещаний в совете директоров так, чтобы ровно за пятнадцать минут до окончания вечерних тренировок младшего его машина уже глушила мотор у стеклянного корпуса факультета искусств. Санта сначала злился, пытался уходить через запасной выход, но Перт неизменно обнаруживался и там, лениво подпирая плечом стену. Постепенно Санта поймал себя на мысли, что больше не проверяет расписание автобусов. В его сознании закрепилось новое ощущение: в конце дня его всегда заберут. Ему больше не нужно мокнуть под ливнем или изнывать от палящего солнца. В один из вторников Санта вернулся из института особенно дерганым и раздраженным. За ужином он почти не прикоснулся к еде, лишь злобно ковырял вилкой салат и тихо ворчал маме на несправедливость вузовской системы. — Нам выделили малый зал №3 в подвальном крыле. Там кондиционер не чистили со времен основания Бангкока, дышать нечем, зеркала в пятнах, а паркет скрипит так сильно, что заглушает музыку. Партнер из-за этого сбивается с такта. А главный зал на втором этаже держат пустым для каких-то мифических проверок из министерства. Бред. Перт, сидевший по другую сторону стола, даже не оторвался от своего стейка. Он лишь едва заметно повел бровью, фиксируя информацию в своей голове с точностью компьютера. Мальчишка же думал, что его просто выслушали. На следующее утро Санта пришел в университет, держа в руках стаканчик с кофе и настраиваясь на очередную душную тренировку в подвале после пар. Но стоило ему подняться на второй этаж, как он замер посреди коридора. Кофе едва не вывалился из его рук. У дверей огромного, залитого солнцем танцевального зала с панорамными окнами и идеальным зеркальным покрытием стоял сам декан факультета и двое охранников. Старую табличку сняли. Вместо нее на полированном дереве красовалась новенькая, отливающая золотом вывеска с логотипом их медиахолдинга чуть ниже которого расположилась аккуратная надпись: «Эксклюзивная зона репетиций Кхуна Понгсапака. Доступ третьих лиц строго по согласованию». — О, Кхун Понгсапак! — декан, заметив Санту, расплылся в такой широкой и подобострастной улыбке, словно перед ним стоял как минимум министр культуры. Он подлетел к парню, протягивая блестящую связку ключей. — Проходите, проходите! Мы всё подготовили. Кхун Танапон рано утром перевел целевой спонсорский грант на модернизацию вентиляционных систем. Но с одним маленьким условием: этот зал до самого Вашего отъезда в Пекин принадлежит только Вам с партнером. Круглосуточно! Нам уже завезли новые очистители воздуха, а клининг-служба перемыла здесь каждый сантиметр с антисептиком. Санта натурально охренел, чувствуя, как его лицо заливает густая, жаркая краска стыда и шока. Мимо проходили студенты с других курсов, испуганно и завистливо косясь на золотую табличку и на самого юношу. Понгсапак судорожно вытащил телефон и набрал Перта. Тот ответил сразу, его голос в трубке звучал ровно, лениво и абсолютно буднично. — Да, принц. Ты уже оценил паркет? Директор сказал, что покрытие там качественное, французское. — Танапон, ты рехнулся?! — прошипел Санта, забиваясь в угол коридора и отворачиваясь от кланяющегося декана. — Какая, к черту, эксклюзивная зона?! Зачем ты повесил эту позорную вывеску, ещё и с моим именем? На меня весь факультет теперь смотрит как на капризного олигарха! Убери это немедленно! — И не подумаю, — спокойно отозвался Перт, и Санта прямо кожей почувствовал его самодовольную ухмылку на том конце провода. — Я не собираюсь позволять, чтобы мой принц дышал пылью в подвальных каморках и гробил ноги на скрипучих досках. Тебе нужен был зал и ты его получил. Танцуй в нормальных условиях. Больше не забивай голову ерундой. Если кто-то против то пусть пришлет официальную претензию. Я рассмотрю ее... никогда. Приятной тренировки, Санта. Перт нажал на отбой. Санта со злостью уставился на экран телефона, готовый разорвать старшего на куски. Это было так глупо, так показушно и абсолютно в стиле этого невыносимого мужчины. Но когда он вошел в зал, вдохнул чистый, прохладный воздух, пахнущий лавандовым кондиционером, и сделал первый пробный шаг по идеально гладкому, мягкому паркету... злость подозрительно быстро испарилась. Танапон перевернул вверх дном целый государственный вуз просто потому, что один мальчик вчера за ужином недовольно сморщил нос. И Санта, поймав свое отражение в безупречно чистом зеркале, впервые поймал себя на мысли, что эта сумасшедшая, властная забота Танапона начинает ему... чертовски нравиться. Но если против показушных жестов Санта еще выставлял колючки, то против скрытых, почти невидимых знаков внимания у него просто не было противоядия. В пятницу Санта допоздна засиделся в репетиционном зале. Партнер ушел раньше, оставив его оттачивать сложный, изматывающий поворот. Вернувшись в особняк около одиннадцати ночи, парень еле волочил ноги от усталости. Каждое движение отзывалось тупой болью в пояснице. Он тихо проскользнул в свою комнату, щелкнул выключателем ночника и замер. На прикроватной тумбочке стояла небольшая баночка с профессиональной мазью от боли в мышцах. Именно та редкая японская марка, которую профессиональные танцоры заказывали через третьи руки за сумасшедшие деньги. Рядом лежала короткая записка, написанная размашистым, жестким почерком Перта: «Натри спину перед сном, принц. И не смей выть из-за боли, ты мешаешь мне спать». Санта взял баночку в руки, ещё раз перечитал записку и его сердце пропустило удар. На этот раз слово «принц» не вызвало злости. Напротив, в контексте этой молчаливой, скрытой от чужих глаз заботы оно прозвучало как-то... интимно. Словно Перт признавал его право на слабость, которую Санта так тщательно скрывал от всего мира. Мальчик медленно опустился на край кровати, прижимая баночку к ладоням, и поймал себя на том, что глупо, тепло улыбается, мысленно смакуя это слово. Колючки стремительно осыпались, оставляя вместо себя хрупкое доверие. Этой же ночью лед между ними раскололся окончательно. Около трех часов ночи Санта резко распахнул глаза, тяжело и прерывисто дыша. Ему приснился кошмар: липкий, удушливый коктейль из недавнего предательства Алекса и старых, детских воспоминаний о разводе родителей. Горло пересохло. Парень сбросил одеяло, тихо вышел из комнаты и спустился на кухню, надеясь сделать глоток ледяной воды. Каково же было его удивление, когда у барной стойки он обнаружил слабый источник света. Перт сидел на высоком барном стуле, подсвеченный лишь экраном ноутбука. Услышав тихие шаги, Танапон поднял голову. Санта замер в проходе. Он был бледным, футболка слегка взмокла от холодного пота, а пальцы, сжимающие пустой стакан, заметно подрагивали. Перт молча закрыл ноутбук, поднялся, подошел к Санте и мягко, но уверенно забрал из его пальцев стеклянный стакан. — Ледяную воду после кошмаров не пьют. Заболеешь. Сиди здесь. Он усадил Санту на стул, а сам повернулся к плите. Через несколько минут перед младшим появилась кружка с теплым молоком и ароматом лавандового сиропа. Санта послушно обхватил кружку обеими ладонями. Тепло медленно возвращало его в реальность. — Часто они тебе снятся? — негромко спросил Перт, облокачиваясь на стойку с противоположной стороны. Санта долго смотрел на белую пенку. Ему вдруг отчаянно захотелось поговорить. Не защищаться, не язвить, а просто быть собой. — После Алекса... чаще, — честно признался Санта. — Всегда один и тот же сценарий. Кто-то, кому я верю, уходит, а я остаюсь стоять в пустоте. Это из детства. Когда отец изменил маме и бросил нас... я пообещал себе, что никогда ни к кому не привяжусь. И вот, наступил на те же грабли. Санта сделал глоток, а затем поднял глаза на Перта. Ему хотелось перевести разговор в другое русло, лишь бы не вспоминать эти мерзкие ощущения, но он не знал о чем можно поговорить с Петром, так как не знал его совсем. Голову мальчишки посетила не самая светлая идея. — А твоя мама? Ты... никогда о ней не говоришь. Первая жена Кхуна Танакорна... какая она была? Лицо Перта на мгновение окаменело. Но он тяжело выдохнул, опустил взгляд на свои руки и заговорил. Спокойно, без надрыва. — Она умерла, когда мне было десять, — глухо произнес Перт. — Тяжелая болезнь. Отец перепробовал всё, возил её по лучшим клиникам мира, тратил миллионы, но... медицина оказалась бессильна. Когда её не стало, наш огромный дом превратился в склеп. Отец тогда сломался. Он запер все её вещи в комнате, перестал улыбаться и полностью, с головой ушел в работу. Пахал по двадцать часов в сутки, строил эту чертову медиа империю. Он думал, что если обеспечит мне безбедную жизнь, где я ни в чем не буду нуждаться, это компенсирует мне потерю. Но мне нужны были не деньги. Мне нужен был отец. Перт сделал паузу, и на его губах появилась слабая, очень искренняя улыбка. Он посмотрел прямо в глаза Санте. — Знаешь, когда отец встретил Нарин... я впервые за пятнадцать лет увидел, что его глаза снова живут. Твоя мама вернула его к жизни, Санта. Она наполнила наш дом теплом, которого здесь давно не было. И я... я искренне, по-настоящему рад за них. Наши родители заслужили это счастье. И ты его заслуживаешь тоже. Санта слушал его, затаив дыхание. В груди что-то болезненно и одновременно сладко сжалось. Циничный Перт, которого он считал высокомерным эгоистом, сейчас стоял перед ним абсолютно безоружным, доверяя ему свою боль. Этот диалог весил больше всех выкупленных залов кинотеатров. — Спасибо, что рассказал, — тихо произнес Санта. — Иди спать, принц, — Перт мягко, едва ощутимо коснулся пальцами его взъерошенных волос, провожая взглядом. — Больше кошмары не придут. Я охраняю твой сон. На этот раз слово «принц» отозвалось в сознании Санты глубокой, вибрирующей нежностью. Ломая последний барьер, оно легло на сердце как теплое одеяло. Прозвище окончательно потеряло свой оборонительный, колючий контекст. После того ночного разговора на кухне в жизнь мальчишки пришла бессонница другого рода. Танцевальный конкурс в Пекине требовал колоссального усердия, и Санта часто ловил себя на том, что часами лежит в темноте, глядя в потолок, а в его голове бесконечно крутятся связки, шаги и музыкальные такты. Психика просто отказывалась тормозить. В одну из таких ночей, около двух часов, Санта тихо ворочался, стараясь не шуметь. Внезапно под его дверью промелькнула полоска света, а затем раздался едва слышный, деликатный стук. Парень поднялся и открыл дверь. На пороге стоял Перт. На нем были очки для работы за компьютером, которые он никогда не носил при родителях, а в руках он держал небольшую фарфоровую пиалу, от которой шел густой, пряный пар. — Опять крутишься, — беззлобно констатировал Перт, проходя в комнату без приглашения. — Я тихо, — оправдываясь, буркнул Санта, закрывая дверь. — Откуда ты... — У тебя паркет у кровати скрипит, когда ты с боку на бок переворачиваешься, — Перт поставил пиалу на тумбочку. — Это отвар из корня валерианы, пассифлоры и дикого тайского меда. Няня заваривала мне его в детстве, когда я не мог уснуть. Выпей. Санта сел на кровать и послушно взял теплую пиалу. Напиток был горьковатым, но мед и лаванда делали его удивительно мягким. Он пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно расслабляет зажатые плечи. Перт не ушёл. Он молча сел на край постели, взял телефон Санты, лежащий на подушке, и заблокировал его, откладывая в сторону. — И еще кое-что, — Перт достал свой мобильник, понажимал на экран и положил его на тумбочку. Из динамика полилась едва слышная, тягучая, невероятно красивая инструментальная музыка. Медленный, убаюкивающий вальс с мягкими переливами фортепиано и виолончели. Ритм был настолько гипнотическим, что мысли в голове Санты сразу замедлили свой бешеный бег. — Что это? — шепотом спросил Санта, чувствуя, как веки начинают приятно тяжелеть. — Плейлист для расслабления. Нашел в архивах нашей музыкальной редакции. Под него хорошо засыпать после физических нагрузок, — Перт поднялся, аккуратно забрал у засыпающего мальчика пустую пиалу, дождался, пока тот уляжется поудобнее и поправил на его плечах одеяло. — Спи, принц. Завтра я отвезу тебя на учебу. Когда Перт тихо прикрыл за собой дверь, Санта уткнулся носом в подушку, слушая тихие звуки вальса. В его груди больше не было страха или недоверия. Он знал: этот плейлист Перт искал сам. Лично. Прослушивая трек за треком, чтобы найти то, что успокоит нервы его танцора. И эта тихая, скрытая от всего мира нежность согревала Санту сильнее, чем самый жаркий бангкокский полдень. Недели сменялись одна за другой. Тихий разговор на кухне, музыкальные ночи и методичное, ежедневное баловство со стороны Перта сделали свое дело так плавно, что Санта и сам не заметил, как его восприятие полностью деформировалось. Из гордого, независимого мальчика он превратился в абсолютно изнеженного принца, чьи мимолетные капризы исполнялись со скоростью мысли. И что самое страшное, Санта начал воспринимать это как свой новый, законный титул. Каждое «принц» от Перта теперь подпитывало его скрытую, упоительную власть над этим сильным мужчиной. Субботним утром вся семья завтракала на просторной террасе, залитой солнцем. Санта, лениво ковыряя вилкой в тарелке, сделал глоток из своего стакана и недовольно сморщил аккуратный нос. — Кхун Танакорн, маракуйя сегодня какая-то кислая, — капризно, с поистине королевским высокомерием протянул Санта, отставляя сок в сторону. — И сам напиток слишком холодный, у меня от него горло сводит. Нарин удивленно округлила глаза, собираясь сделать сыну строгое замечание за такую внезапную привередливость, но не успела. Перт, сидевший напротив и увлеченно просматривающий рабочие графики в планшете, даже не поднимая головы и не прерывая своего занятия, спокойно, ровным и не терпящим возражений тоном обратился к замершей рядом горничной: — Замените сок Кхуну Понгсапаку. Привезите маракуйю с нашей южной плантации, там она слаще. И проконтролируйте, чтобы лед в стакан вообще не бросали. Ему нельзя застудить горло перед Пекином. Санта удовлетворенно, с царственной грацией откинулся на спинку стула, принимая эту мгновенную реакцию как нечто совершенно естественное. Он победно, чуть прищурившись, посмотрел на старшего брата, ожидая его взгляда. Перт наконец оторвался от экрана, поднял на него свой темный, глубокий взор и на его губах заиграла ленивая, покорная усмешка. — Доволен, малыш? Или приказать принести тебе что-нибудь еще? Санта лениво, едва заметно улыбнулся одними уголками губ, принимая это царское обращение и бескомпромиссное исполнение его желаний. В его глазах больше не было колючек, только сытое, абсолютное принятие своего нового статуса. На веранде воцарилась внезапная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь далеким щебетом птиц в саду. Нарин, со звонким стуком опустив фарфоровую чашку на блюдце, замерла, переводя ошарашенный взгляд с сына на пасынка. Её брови взлетели вверх, а в мягких глазах отразилась целая гамма чувств: от глубокого недоумения до чисто женской, обострившейся интуиции. Она слишком хорошо знала своего Санту – гордого, независимого мальчика, который всю жизнь дичился чужой помощи, а тут... сидит с видом истинного наследника престола и капризничает, твердо зная, что его прихоть исполнят в ту же секунду. А уж то, как Перт на него смотрел, с этой немыслимой, сытой покорностью, и вовсе не укладывалось в голове. Кхун Танакорн отложил утреннюю газету, и его строгое, волевое лицо на мгновение исказилось от крайнего удивления. Он внимательно посмотрел на Перта, словно впервые видел собственного сына. Глава медиаимперии, привыкший к тому, что Перт гнет свою линию на советах директоров и зубами вырывает контракты, сейчас наблюдал, как этот безжалостный хищник буквально сворачивается домашним котом у ног девятнадцатилетнего мальчишки. И потакает ему в таких мелочах, за которые любого другого Перт уже давно смешал бы с грязью. — Надо же... — медленно, с легкой долей иронии произнес Танакорн, пристально разглядывая Перта. — Не думал, Танапон, что в твоем жестком расписании есть время для контроля поставок цитрусовых. И с каких пор ты стал персональным медиком? Перт даже не смутился. Он спокойно заблокировал планшет, отложил его в сторону и ровно, без тени оправдания ответил отцу: — С тех пор, как холдинг вложил несколько миллионов в поездку Понгсапака в Пекин. Я просто контролирую свои инвестиции, Кхун Танакорн. Если наш главный танцор подхватит ангину из-за ледяного сока, акции компании пойдут вниз. Ничего личного. Нарин едва заметно прикусила губу, пряча понимающую, мягкую улыбку в уголках губ. «Инвестиции», конечно. Очень дорогие инвестиции. Она ласково посмотрела на Санту, который под пристальным взглядом отчима вдруг подозрительно усердно принялся резать свой омлет, явно пытаясь скрыть легкий румянец, выступивший на щеках. — Что ж, это... очень предусмотрительно с твоей стороны, Перт, — мягко нарушила тишину Нарин, протягивая руку и накрывая ладонь Танакорна, чтобы сгладить момент. — Я рада, что вы наконец нашли общий язык. Санте сейчас действительно нужна поддержка. — Это не поддержка, ма, — буркнул Санта, не поднимая головы от тарелки, хотя внутри него всё сладко трепетало от капитуляции старшего. — Это просто бизнес. Правда, Танапон? Перт ничего не ответил. Он лишь снова лениво ухмыльнулся, делая глоток своего горького эспрессо, и его темный взгляд на секунду коснулся пальцев Санты. Война в этом доме была окончена. Перт вырастил своего личного ручного монстра. Он разбаловал Санту настолько, что теперь мальчик с каждым днём всё прочнее вросталив этот золотой трон заботы. И Перт был этому чертовски рад. Он победил в этой осаде, став единственным, кому его маленький принц позволял короновать себя каждый день.