see you tomorrow.

Уложив голову на сложенные на столе руки, Сухо не мог оторвать глаза от экрана телефона. Скользил взглядом по мерцающему дисплею, боясь моргать слишком часто — впитывал родные черты лица, по которым так сильно тосковал. Сухо относился к своей военной службе, как к неизбежности. Парень знал, что статус альфы обязывает его сразу после школы пройти обследование и поступить на службу — обучение в университете с его бюджетом и оценками в табелях ему всё равно не грозило. Его не страшили режим и физические нагрузки — спортивное прошлое давало о себе знать и большинство нормативов были больше приятной разминкой, что быстро возвело альфу в первые ряды. Сложность была в другом: Шиын. Конечно же, это всегда был Ён Шиын. Тихий, равнодушный омега, с которым они оказались в одном классе. Непримечательный для других, для Сухо он стал осью в системе координат — как бы альфа не пытался, тот всегда маячил на периферии, оставался отпечатком под веками и сладковатым, свежим запахом, тягуче оседающим на языке. Невзрачный, смотрящий на всех так, словно люди, окружающие его, были не более, чем жвачкой, прилипшей к подошве кроссовка. В выглаженной, идеально выстиранной форме, мешковатых кофтах и с ровно подстриженным маллетом — чёлка немного завивалась от влажности, развиваясь от сквозняка, открывая высокий лоб и тонкие прямые брови. В Ён Шиыне не было ничего особенного, но мир Сухо накренился, а сознание сузилось до точки — точки, где было только лицо Шиына, его тонкие пальцы и открытая, смуглая шея. Сухо правда старался игнорировать, но даже его привычный дневной сон за партой — обязательный, необходимый обряд, был нарушен. Сухо пропустил момент, когда вместо того, чтобы утыкаться лицом в мягких плюш розовой подушки, его взгляд то и дело возвращался к сгорбленной спине в соседнем ряду. Уже через пару месяцев Сухо знал, как тот держит ручку, когда рука начинает уставать, как хмурятся брови, когда текст кажется слишком сложным, и через какой промежуток времени омега ведёт плечом, если спина начинает затекать. Если бы Сухо верил в какое-либо божество, то подумал бы, что это либо наказание, либо дар, свалившийся на него так резко, что ноги подкосились. Каждый взгляд, каждое движение, теперь было отточено и направлено в сторону одного человека, который целенаправленно игнорировал и пресекал каждые попытки сближения. Шиын игнорировал, Сухо продолжал напирать: бился головой о закрытые двери, готовый пробить их насквозь, и однажды Ён просто начал сдавать позиции: подпускал ближе, хоть и держал на вытянутой руке. Если в глубокой старости Ан Сухо спросят, чем он гордится больше всего, он знает, что ответит: доверием Шиына — робким, хрупким, таким редким, которого он добился потому, что никогда не желал отступать. Этот кусачий, худой, бледный, но настолько очаровательный в своей непосредственности омега, был его. — Сухо. Парень несколько раз моргает, рассеивая дымку перед глазами, наконец замечая нахмуренные брови Шиына, подпирающего щёку кулаком. Ручка, зажатая в пальцах, стучала по лежащей на столе тетради, исчерченной формулами. — Да? — упираясь подбородком в руки, Сухо сводит брови домиком. — Ты меня слушаешь? Шиын склоняет голову чуть набок, занимая губы пластиковой трубочкой. Делает несколько глотков, забавно причмокивая губами, пока Сухо игнорирует желание закатить глаза — любовь младшего к кофеину когда-нибудь доведёт его до сердечного приступа. Стараясь не смотреть на влажные, бледные губы, обхватывающие тонкую трубочку, Сухо сдувается, судорожно выдыхая сквозь сжатые зубы. — Возможно, я немного отвлёкся. — У тебя всё хорошо? — тонкие брови сходятся на переносице, образовывая между едва заметную, но такую знакомую морщинку, к которой Сухо любил прижиматься губами, пряча прорывающуюся улыбку. — Конечно. Нет. Сухо не был в порядке, и его тошнило от этого осознания. Он взрослый, разумный парень, и он не должен вести себя, как капризный ребёнок, но больше всего ему хотелось просочиться сквозь экран телефона и вжаться в родное хрупкое тело всем собой. Оплести его всеми конечностями, уткнуться носом в сгиб шеи — туда, где была едва заметная, всегда скрытая одеждой, родинка, рядом с острой линией выделяющихся ключиц. Хотелось провести носом по коже ниже уха, где был сконцентрирован отчётливый природный запах, больше не скрытый блокаторами. Они прошли несколько кругов ада, пока Ён наконец не перестал их принимать, усыпляя свою сущность, и Ан наконец смог выдохнуть облегчённо — может, он и спал на большинстве уроков, но знал, как такие препараты влияют на омег, не до конца перешедших половое созревание. Шиын пах до одурения восхитительно: свежескошенной травой, озоном, первыми полевыми цветами. Он пах свободой, летом. Пах домом. Но Сухо любил Шиына, потому что он Шиын, когда ещё не ощущал сладкие ноты, забивающие носовые пазухи. Уважал его стойкость и упёртость, их равенство; любил его силу, способную противостоять самоуверенным альфам, преданность и робкую нежность, которую тот проявлял к тем, кому доверял. — Что ты говорил? — виновато почёсывая затылок, парень криво улыбается под тяжёлый вздох омеги. — Что проще научить собаку шрифту Брайля, чем Баку — тригонометрии. То, как обречённо звучит Шиын, заставляет Сухо тихо рассмеяться и скрыть, как на самом деле сжимаются кулаки от упоминания их общего друга — Сухо ощущает себя идиотом, достойным премии Дарвина. — Ты так завуалировано назвал Баку глупым? — Ну, — он просто пожимает плечами, сжимая губы, — Я старался быть вежливым. Выпрямляясь на стуле, Сухо опускает ладони на колени, чтобы сжать потёртую ткань камуфляжных штанов до боли в костяшках. Дело в том, что он уважал и искренне любил их друга, — одного из, — Баку был шумным, добрым, заполнял собой всё пространство, и Шиын часто говорил, что им с Сухо нельзя существовать в одном пространстве долго, иначе они становились средством массового поражения. Омега только постоянно вздыхал на их словесные дружеские споры, перерастающие в толчки и перебрасывание едой, и делал этот так часто, что Сухо переживал, как бы тот не хлопнулся в обморок. И Сухо верил Шиыну, как верил в то, что у него самого две ноги, десять пальцев на руках и глупая пустая голова на плечах, но почти полтора года вдали от собственного омеги пошатнуло его равновесие и он познал вкус ревности в полном объёме. Зверь внутри него жалобно, тоскливо скулил, бился лбом в клетке рёбер и царапал когтистой лапой изнутри по органам. Редких звонков было недостаточно, голоса в динамике телефона — тоже, а отменённые из-за карантина в их части выходные, стали ударом в солнечное сплетение. Эта сводящая с ума тоска была подобна занозе в пальце, гравийке, попавшей в ботинок — не приносила явного вреда, но никогда не давала о себе забыть. А ещё на Шиыне не было его метки. И это не волновало, пока омега был в поле его зрения, пока Сухо мог быть рядом большую часть времени. А теперь их разделяли километры и стены военной части ещё на ближайшие тридцать дней — дней, похожих друг на друга, тянущихся так мучительно, что Сухо готов был позорно завыть. На Шиыне не было его метки, не было его запаха, давно выветрившегося из одежды, и это стало проблемой, к которой Сухо был не готов. Он никогда не хотел торопиться, не хотел давить, и готов был поспорить, что кончики их пальцев электризуются, стоило им соприкоснуться даже случайно. Первый раз, взяв Шиына за руку, Сухо подумал, что у него отказали ноги — тёплая, небольшая ладонь, зажатая в его пальцах, ощущалась так правильно. Их первый поцелуй был неожиданным, сумбурным, по-детски робким — простое короткое соприкосновение, но лицо Сухо вспыхнуло так сильно, а кончики ушей Шиына пульсировали от прилившей к ним крови. Замерзшие друг напротив друга, они оба не моргали, пока Шиын не отмер первый — впервые выглядевший настолько выбитым из колеи, настолько смущённым, он схватился за дверную ручку квартиры, уже готовый спрятаться за ней в стенах квартиры, но замер на мгновение прежде, чем снова сократить расстояние между ними и прижаться сухими губами к горящей щеке. Последнее, что тогда запомнил Сухо — это торопливое прощание Шиына, хлопок входной двери, ладонь, прижатую к горящим губам и ноги, несущие его в противоположную от собственного дома сторону. Но Сухо бы соврал, если бы сказал, что не хотел Шиына. Каждый раз, обнимая его, приходилось сжимать челюсти до боли, лишь бы не прижать руками крепче — так сильно, что, кажется, могли треснуть хрупкие позвонки. Чувствуя жар, исходящий от чужой кожи даже сквозь одежду, хотелось считать в голове хотя бы до ста, чтобы не опустить руки недопустимо ниже — засунуть ладони в задние карманы джинс и сжать ладные, упругие бёдра, чтобы вжать в себя. Невыносимый жар расползался по телу, пульсировал в венах каждый раз, когда тонкие пальцы оказывались на его затылке и царапали кожу — волоски там вставали дыбом, а мурашки расползались по коже до самых кончиков пальцев, которые чесались от желания зарыться в отросшие волосы омеги не для того, чтобы потрепать, а чтобы сжать чуть сильнее, потянуть, заставить подчиниться и открыть красивую, тонкую шею, где пульсировала жилка — чтобы прижаться к ней губами, сжать зубами и провести языком, собирая мерную, отмеряющую пульс, вибрацию. Шиын был слишком далеко — и это сводило с ума. Они никогда не переступали грань, лишь балансировали на ней вдвоём, но каждую ночь, закрывая глаза, всё, что видел Сухо — это то, как может выглядеть смуглая, атласная кожа омеги, покрытая испариной, наконец не спрятанная мешковатой одеждой. Как изогнётся в истоме тело на простынях, стоит альфе прижать горячую ладонь к низу поджатого в удовольствии живота. Альфа представлял, как дрожат пышные бёдра, расставленные по обе стороны от него, устроившегося между. Просыпаясь в липком, холодном поту, приходилось уходить в туалет и подставлять горящее лицо под кран и хлестающую ледяную воду. Тряхнув головой и сделав глубокий вдох, Сухо возвращает взгляд на экран. Почти полтора года — не такой большой срок, но сейчас парень видел, как Шиын изменился, и от этого что-то щемило в груди. Волосы стали светлее на пару тонов, отросли, и теперь слегка вились, спадая на висках, открывая лоб — омега вечно убирал мешающие пряди за ухо и Ан находил это непозволительно трогательным. Милые припухшие щёки исчезли, отчего большие глаза и пухлые губы казались ещё более заметными, а линия челюсти стала ещё острее. Складывая руки на груди, Сухо хмурится, от чего Шиын вздёргивает бровь вопросительно. — Ты сильно похудел. Опуская подбородок, Шиын смотрит куда-то вниз, осматривая себя, словно не замечал очевидного, и просто пожимает плечами. — Это плохо? — То, что ты плохо ешь? — сжав подбородок пальцами и возведя взгляд к потолку, будто задумвшись, Сухо кивает, — Безусловно. Хотелось инстинктивно схватить глупого омегу за загривок зубами и потрясти, как глупого щенка — такого умного на уроках, забирающего награды в конкурсах, но глупого касаемо своего же здоровья. Зверь, запертый в костной клетке его рёбер, недовольно порыкивал, потому что хотел заботиться, хотел оберегать этого глупого мальчишку, продолжающего клевать в столовой свой рис так, словно ему его забыли сварить. Глубоко вздохнув, Ён переводит взгляд в сторону окна, открывая Сухо вид на его мило краснеющие кончики ушей, — Без тебя невкусно. Если ещё кто-то из его знакомых назовёт Шиына холодным, странным омегой — Сухо повырывает пару хребтов, потому что Ён Шиын — чёртово очарование, запертое в человеческом теле. — И последняя течка прошла слишком тяжело. Шиын говорит так буднично, словно о погоде, пока у Сухо лопаются капилляры в глазах от резко накативших слёз. Они знали, что так будет — блокаторы, которые омега принимал столько лет, имели побочные действия для подростков — разрывали связь с внутренней сущностью, усыпляли её, и теперь Ён строил всё заново. Омега внутри него бушевала, скалилась, тянула из стороны в сторону, разрывая на части — вынуждала наконец подчиниться, услышать, верить инстинктам того, кто всю жизнь полагался на логику, на разум, на фактические доводы. Омега Шиына была уставшей, израненной, недоверчивой, как и сам Ён, и им приходилось учиться заново сосуществовать в одном теле на равных правах. Всё в Сухо натягивается, как струна, готовая лопнуть и отдачей хлёстко ударить по всем внутренностям. Альфа, скулящий в груди на одной высокой ноте, был готов прижать уши к голове и сжаться, потому что течка — это не только про желание, не только жажда. Это про заботу, про инстинкты и омегу, готовую доверить себя — такую уязвимую, открытую, желающую спрятаться в чужих руках от мира, который мог нанести ей вред в таком уязвленном, слабом состоянии. Сжимая кулаки, Сухо сглатывает ком, образовавшийся в горле, и звучит необычно тихо и хрипло: — Прости. Брови на лице Ёна чуть ли не ровняются с линией роста волос, когда он снова переводит взгляд на экран. Он непонимающе моргает, упираясь локтями в стол и чуть подаваясь вперёд. — Не извиняйся за то, что не можешь контролировать, Сухо-я. — Если бы я убедил тебя прекратить это всё раньше… — он осекается под хмурым взглядом омеги. — То ничего бы не изменилось, — откидываясь на спинку стула, Шиын копирует его движения, складывая руки на груди. Его плечи непроизвольно напрягаются, а сжатые желваки ходят ходуном под тонкой кожей, — Хорошо, что это никак не повлияло и в будущем я смогу иметь детей. Сухо взрослый, половозрелый альфа, но его лицо багровеет так сильно, что он начинает переживать за собственное состояния, — А ты бы хотел? — голос предательски вздрагивает и идёт рябью. — Когда-нибудь, — Шиын просто пожимает плечами, но то, как он смотрит, говорит за себя — ресницы вздрагивают, а зубы слегка впиваются в нижнюю губу, — А ты? Страдальческий стон слетает с губ быстрее, чем Сухо может его сдержать, и ему приходится закрыть лицо ладонями, звуча из-за этого слишком глухо. От картинки, где в будущем — далёком или близком, они с Шиыном становятся родителями, у Сухо кружится голова и кажется, что он может провалиться сквозь стул от тяжести той нежности, что обрушивается на него одномоментно. — Ты не можешь говорить мне такое по телефону, Шиын-а, — он смотрит на Ёна сквозь растопыренные пальцы. Пухлые губы округляются в тихом “оу” и Шиын тут же тушуется, коротко кивая, — Почему? — Кто-то ведь может услышать, — осматривая комнату отдыха позади себя, альфа выдыхает. Большинство разбрелось по улице, не желая оставаться в маленьком душном помещении. — Ладно. Тогда обсудим, когда ты будешь дома. Голос не дрожит и звучит уверенно, но Сухо слишком хорошо знает этого мальчишку, чтобы заметить, как вздрагивают его глаза, как он отводит взгляд и сжимает пальцами рукава толстовки — только сейчас старший замечает, что это его толстовка, оставленная у Шиына когда-то давно. — Родной, нет, я шучу. Ты всегда можешь сказать, если тебя что-то беспокоит, — стараясь улыбнуться как можно мягче, Сухо подаётся ближе к экрану, — Ну же, что такое? — Дело в твоём запахе. Точнее, в его долгом отсутствии. Шиын выпаливает на одном дыхании и замолкает, пока старшего словно обдаёт холодной водой прямо в горящее лицо. Оно хмурится неосознанно, — То есть…? — рука сама тянется к стоящей на столе бутылке с водой, служащей всё это время подставкой для телефона. Та слишком нагрелась из-за духоты в комнате, и парень морщится от неприятного вкуса после первого глотка. — Он может спровоцировать течку, и я хотел спросить, проведёшь ли ты её со мной? Только что сделанный глоток застревает в горле, попадает не туда, и Сухо заходится резким кашлем, несколькими ударами по груди стараясь привести себя в чувство. — Что? — голос скрипит на голосовых связках, царапая горло, и Сухо приходится дышать по квадрату, потому что ещё немного и у него пойдёт носом кровь от резко ударившего в голову давления, — Ты уверен, что хочешь этого? Брови сходятся на переносице, губы слегка надуваются в непонимании, а нижняя выпирает чуть больше — от желания поцеловать Шиына у Сухо сводит зубы. — Ты же мой альфа, — это бьёт сильнее, чем старший мог себе представить, проникая в межрёберное пространство, минуя грудину, прямо к изнывающему сердцу, — Или ты не хочешь? Выдохнув сквозь стиснутые зубы, Сухо мёртвой хваткой сжимает телефон, боясь, как бы не треснул пластик от давления. Голос, всегда наполненный теплом, теперь звучит низко, почти утробно, напоминая рокотание, зарождающееся в глубине глотки, — Нет ничего, чего бы я желал больше, чем тебя, омега. Шиын краснеет редко, едва заметно, но сейчас жар, окрашивающий его щёки ярко-малиновым, расползался ниже по шее к выступающим ключицам и до самой груди. Сухо любовно оглаживал подушечкой большого пальца чужое лицо на экране, больше всего желая сейчас прикоснуться к горячей коже, а не к холодному дисплею. Шиын смотрел на него, распахнув ресницы, и выглядел, как новорождённый олень в свете фар несущейся на него машины. Прикрывая глаза и давая себе секунду, чтобы выровнять дыхание, Сухо шепчет: — Я так сильно скучаю по тебе. Впервые за время, проведённое в армии, он так честен, так отчётливо позволяет себе рассыпаться перед Шиыном, а не прятаться за улыбками и натянутом смехе, скрывая, как на самом деле каждый день давится этой тоской — настолько сильной, что не может сдержать выступающих слёз, которые прячет по ночам в сгибе локтя, закинув руку на лицо. — Я тоже, Сухо-я, — тот трепет, звучащий в этих словах, вибрацией отдаёт прямо в сердце, и старший открывает глаза, впечатывая образ омеги себе на сетчатку, — Я не всегда знаю, как об этом сказать, но это правда. Я скучаю. Видя едва заметную, но такую тёплую улыбку на лице младшего, слегка дёргающиеся уголки губ, Сухо и сам не может сдержаться, улыбаясь во весь рот. — Всего тридцать дней, да? Ещё немного. Шиын кивает, вдруг резко подаваясь вперёд. Перехватывая телефон ладонью, от чего картинка дрожит, парень подносит телефон ближе и вдруг фантомно прижимается губами ровно к камере в воздушном импровизированном поцелуе. Сухо видит каждую морщинку на вытянутых губах, с отчётливым луком купидона, любимую расселину прямо посередине нижней, делящей её на две припухлые части. — Да, Сухо-я, всего месяц. Резко ударившись лбом о стол под чужой хриплый смех, Сухо громко и надрывно стонет.