see you tomorrow.

Дорожная сумка приятно оттягивала плечо, пока Сухо пересекал скрипучие ворота. Коротким взмахом руки и добродушной улыбкой он прощается с теми, с кем делил всё на протяжении этих полутора лет. Теперь от платца и низкого, недавно побеленного здания его отделяет скрипучий железный забор и запах новообретённой свободы. Расправляя плечи, Сухо морщится от лёгкой тянущей боли в плечах, и обводит взглядом здание в последний раз. Смотрит на часы, просчитывая, когда приедет нужный автобус — военная часть находилась далеко от города и он уговорил бабушку с Шиыном встретить его уже на месте. От мысли, что скоро он переступит порог родного дома, у него щипало под веками — он так сильно скучал по этим стенам; по разросшимся кустам в самодельных клумбах у лестницы, ведущей на деревянную веранду, которую он сам когда-то шкурил и лакировал; по потёртому кожаному дивану, стеклянному шкафу с любимым бабушкиным сервизом, даже по пластиковому стульчику для кормления, который они так и не выкинули. Он скучал по любимой забегаловке рядом с их школой, в которой подавали свежую свинину, пиво и даже холодный эспрессо, так горячо любимый Шиыном. Он скучал по сухим жилистым ладоням бабушки, которые трепали его волосы, но больше всего его штормило от мысли, что больше не нужно довольствоваться голосом в динамике и лицом на экране, не способным утолить его внутренний голод. Совсем скоро он обнимет родное и тёплое тело, сожмёт в своих руках под недовольное сопение, и не отпустит ближайшую вечность. — Уже скучаешь по казарме, Ан Сухо? Знакомый, больше не искажённый плохой связью голос звучит словно только в его голове, заставляя вздрогнуть, а волосы на затылке приподняться. Оборачиваясь, Сухо замирает, врастая сапогами в землю, когда видит в нескольких метрах от себя Ён Шиына. Губы искажаются в слабой улыбке, немного странной, словно первёрнутой, но такой родной, и сердце Сухо ёкает в грудной клетке, ускоряется и отбивается о рёбра, как лёгким пластиковый мячик в стеклянной банке, которую потрясли. — Ён Шиын. От мягкости, сквозящей в его голосе, ему даже немного стыдно — знакомые бы сказали, что это неподобающе для взрослого парня, для альфы, но Сухо было плевать — он готов был затопить Ёна нежностью, которую никогда не мог контролировать. Ему плевать, что о нём подумают, потому что перед ним его омега: в лёгкой рубашке больше не по размеру, глубокого синего оттенка, рукава которой доходили почти до середины ладоней. Пальцы цеплялись, мяли льняную ткань, а волосы растрепались от слабого ветра — Шиын морщил нос от придорожной пыли, прикрывая один глаз, но улыбался, не сводя с Сухо взгляд. На ходу скидывая сумку, он сокращает расстояние между ними за несколько широких шагов, не в силах сдержать притяжение, — ещё с первой их встречи в том классе, заполненном одноклассниками, шумом и спёртым запахом. Они сталкиваются почти больно, ударяются друг о друга и оба выдыхают громко, отпуская натянутое всё это время напряжение, не отпускающее со дня отъезда Сухо, когда он сделал первый шаг на ступеньку в автобусе — этот звук ещё долго стоял в ушах Шиына, преследовал его даже сквозь выкрученную громкость в наушниках. Сковывая хрупкое тело в своих руках, Сухо не может сдержать сокрушительного жалобного стона. Под ладонями ровная линия позвоночника, у лица — изгиб тонкой шеи, покрывающейся мурашками от его загнанного дыхания. В нос сразу бьёт чистый, не очернённый парфюмом или чужими запахами, природный аромат Шиына — так пахнет дом, так пахнет искрящееся, необъятное счастье. — Конечно же, ты меня не послушал, — голос хрипит, словно он полоскал горло гравием, и приходится сглотнуть образовавшуюся в нём сухость, — Спасибо. Шиын всегда прислушивался, но если знал, что прав — никогда не уступал даже Сухо. Упёртый, стоящий до конца, самый лучший омега, который достался именно ему, Сухо — взбалмошному, плывущему по течению. Шиын стал для него якорем, смыслом, тем, за кем он готов был идти, ради кого готов был на многое — по правде, на всё. Шиын молчит, лишь дышит глубоко, вплетая пальцы в немного отросшие волосы на затылке альфы. Царапает кожу короткими ногтями, сам жмётся ближе и жмурится от жара чужого тела, который чувствует даже сквозь плотные слои одежды. Опуская руки на талию, оплетая её стальным хватом, Сухо резко вздёргивает Шиына выше, отрывая ноги от земли. Ему хочется, чтобы тот обвил его ногами, сцепил щиколотки на пояснице и больше никогда не слезал с его рук, но Ён только давится вздохом, по инерции хватаясь за сильные плечи — он кончиками пальцев чувствовал, как теперь под кожей бугрились увеличившиеся мышцы. — Сухо, мне ноги даны не для красоты, — парень болтает свободно свисающими ступнями, смущённо ворчит, и Сухо смеётся. — Разве? Игриво приподнимая уголки губ, он видит, как шея омеги покрывается красными пятнами от его слов. Ему стало бы немного совестно, если бы он хоть когда-то скрывал, насколько обожал бёдра Шиына и никто не вправе его осуждать — плотнее, чем принято для многих омег: пышные, они сводили Сухо с ума от желания впиться в мясистую плоть зубами до ярко алеющих следов. — Сухо-я. Слова сопровождаются резким, едва болезненным укусом у основания шеи, куда Шиын утыкается носом, и Сухо вздрагивает, как от удара током — он сам словно оголённый, искрящийся провод. Шиын — принимающий, редко проявляющий себя, омега. Он принимал всё, что давал ему Сухо, но сам редко решался на первые шаги, даже если желал этого: объятия, поцелуи, даже простое соприкосновение ладоней — всегда был инициатором Сухо, и их обоих это устраивало. Сухо не мог сдерживать тактильность, жгучую жадность до прикосновений по отношению к Шиыну, а тот принимал всё, даже если при этом показушно закатывал глаза и отворачивался — всё равно льнул ближе, теснее. Руки чешутся от желания опустить ладони на бёдра, подхватить под ягодицы и сжать упругие мышцы, поэтому старший ставит Ёна на землю, но не убирает рук к с талии до конца, просто не может контролировать собственные конечности, наконец оказавшиеся там, где нужно, там, где всегда хотелось и где правильно. — Готов вернуться домой? — младший слегка задирает голову, чтобы посмотреть в глаза, и Сухо готов заскулить от того, как сильно скучал по этому, но только коротко кивает, сжимая тонкую талию крепче, осознавая, что он уже дома. — Как никогда.

<...>

Переступая порог квартиры Шиына, Сухо ведёт носом и неосознанно принюхивается. Здесь привычно пахнет омегой, стиральным порошком, книгами и одиночеством — нет ни одного признака его отца. С родителями парня он знаком чисто номинально, а Шиын в своё время просто поставил их перед фактом, рассказав об их отношениях просто ради галочки, потому, что так было бы правильно, а они приняли это, пожав плечами. Складывалось ощущение, что жизнь собственного сына волновала их только поверхностно, пока не затрагивала время, проведённое вне школьных стен и груды книг. Для Ёна это вошло в норму, а Сухо просто смирился, хоть и негодовал — это ещё больше убедило его в том, что у них с Шиыном такого не будет. Их семья никогда не будет наполнена равнодушием и отстранённостью — может, Сухо и не был слишком умён, но он любил омегу так сильно, что готов был прыгнуть выше головы, если тот попросит. — Я сейчас соберу вещи и поедем. Скользя взглядом по ровной спине, Сухо коротко кивает, лишь потом понимая, что младший не слышит его, и подаёт голос, утвердительно промычав. Его бабушка подарила им поездку на горячие источники, о чём Шиын ему рассказал, а после усмехался, убеждая Сухо, что тот сиял от этого так сильно, что был способен осветить целую Корею. Горячие источники — божья благодать, даже если Шиын был с ним не согласен, не понимая его любви к воде, температура которой почти достигала кипятка, обжигающего пара и кучи вредной, жирной еды. После нескольких травм у альфы периодически ныли многострадальные кости, и горячая целебная вода помогала ему снять напряжение. Шиын мог не любить такое времяпровождение, но он любил Сухо, и готов был шлёпнуть на лицо пропитанное холодной водой полотенце, чтобы не умереть от перегрева, и даже не особо тяжело и удручающе вздыхать, скучая по своим конспектам уже сидя в автобусе, и от этого лицо старшего готово было треснуть на пополам от довольной, сытой улыбки. Взгляд скользит по небольшой комнате, пока Шиын педантично укладывал ровные стопки запасной одежды в спортивную сумку. В ней всё осталось как прежде, словно после последнего визита Сухо время тут замерло. Всё те же книги, кучи тетрадок и ручки, шеренгой лежащие в тканевом пенале. На стене разноцветные стикеры, мерно тикающие часы и прикреплённые булавками к пробковой доске, полароидные снимки, сделанные ими ещё в старшей школе. — Сухо-я, я забыл ответить хальмони, — парень кидает взгляд через плечо, указывая в сторону прихожей, — Принеси телефон. Парень семенит к двери, подхватывая так и не погасший телефон, лежащий экраном вверх. Смотрит на открытый диалог, улыбаясь во весь рот — его бабушка всегда называла Шиына внуком и он так сильно обожал эту женщину за то, насколько сильно она полюбила этого мальчишку. Быстро клацая по буквам и отсылая ответ, Сухо свайпает по матовому экрану, но промахивается, и на экране открывается так и не закрытое приложение с заметками. Ожидая увидеть кучу записей о занятиях, напоминалки для репетиторства или хотя бы список продуктов, Сухо замирает, даже не моргая, когда видит названия каждой новой записи — они все адресованы ему. Это стыдно, это неправильно — вторгаться во что-то настолько личное, трепетно хранимое подальше ото всех, но каждая из этих заметок посвящены ему и, до боли впиваясь зубами в нижнюю губу, подавляя голос недовольно закатывающей глаза совести, Ан клацает на первую попавшуюся. Пробегается глазами по напечатанным буквам и, кажется, слепнет ненадолго, оглушённый такой ранимой открытостью. В каждом слове — тоска, граничащая с тошнотворным на вкус горем. Строки, пропитанные чистой любовью.

03:20 a.m

“Не знаю, почему не могу открыть наш диалог и сказать об этом тебе — вдруг ты засмеёшься, хотя никогда бы так не поступил?”;

Губы Сухо дрожат, но всё равно растягиваются в нежной улыбке — он бы скорее откусил себе руку, чем позволил рассмеяться над тем, что чувствует Шиын.

07:14 a.m

“Баку говорит, что я похож на грустного щенка — кажется, я слишком сильно стукнул его. Может, он в чём-то прав, потому что скучать по тебе слишком больно, Ан Сухо”;

Ком, застревающий в горле, царапает, режет, и хочется прикоснуться к шее пальцами, проверяя, не лопнула ли кожа на самом деле. Сухо был не один в своей тоске — он страдал не один, но это не приносило никакого облегчения.

03:02 p.m

“В этот раз течка прошла отвратительно и мне пришлось пропустить несколько дней учёбы, потому что я не мог встать с кровати. Я не знаю, нормально ли это, нормальный ли я?”;

Сухо не знал, что его зубы могут так скрипеть, что от сжатия пальцев костяшки могут трещать, а сердце продолжать биться после таких громких ударов о рёбра.

03:02 p.m

“Захочешь ли ты быть рядом в такие моменты? Возможно, я провёл некоторые исследования, и другие омеги ведут себя по-другому во время течки. Не хотят вывернуть себя наизнанку и молиться, чтобы это прекратилось”;

Упираясь лбом в уголок телефона, Сухо жмурится до рези в глазах, и борется с желанием пробить себе голову гаджетом. Его не было рядом, когда он был так необходим, чтобы развеять все сомнения Ёна — и он не был в этом виноват, он знает, но от мысли, что Шиын был один — маленький, напуганный, не имеющий возможности попросить помощи хотя бы от матери, его тошнит. Альфа внутри него больно бьёт лапами по рёбрам, рычит до пены, пузырящейся в пасти, и Сухо хочет позволить ему перегрызть своё горло. — Сухо-я? Встрепенувшись, Сухо сталкивается взглядами с Шиыном, замершим в дверном проёме. Тёмный, понимающий взгляд останавливается на зажатом в ладони старшего телефоне, а с губ слетает хриплый выдох. — Прости, — старший несколько раз непонимающе моргает, в немом вопросе распахнув пересохшие вмиг губы. — Я не знал, как сказать тебе всё это. Я читал, что расстояние и время губительны для отношений, и я не хотел обязывать тебя к чему-то этим, если бы ты не хотел возвращаться, — дрожащая ладонь нервно трёт шею, и, замечая взгляд Сухо на себе, Шиын тут же прячет руку в кармане джинс, — Ко мне, — продолжает едва слышно, на грани шёпота. — Я отключу тебе интернет, Ён Шиын, или поставлю чёртов родительский контроль. Телефон ненужным куском пластика остаётся лежать на столике, пока Сухо в несколько больших шагов подходит к младшему, вцепившемуся в дверной косяк так, словно не мог без помощи устоять на ногах. Шиын не боится гнева Сухо — не помнит, злился ли тот хоть раз на него тот всерьёз, поэтому не отступает, когда сильные руки притягивают его в объятия. Ладони скользят по шее, там и замирая так, что большие пальцы свободно могут оглаживать выемку на линии челюсти — мягко, но настойчиво, вынуждая приподнять голову. — Ты же такой умный, а веришь информации с интернета, а не собственным доводам, — Ан не может сдержать улыбку в ответ на острый, полный возмущения, взгляд Шиына. — Влюбленность резко снижает работу критического мышления. Гормоны подавляют участки мозга, отвечающие за логику и анализ рисков. Это приводит к потере объективности, идеализации партнера и импульсивным поступкам. Шиын монотонно говорит, как и всегда, а Сухо смеётся уже открыто, иногда думая, что встречается с энциклопедией. — Выходит, любить меня — это плохо? — старшего забавляют сведённые брови и суровый, наполненный скепсисом, взгляд Шиына. — Если рассуждать с научной точки зрения… — пухлые губы поджимаются, когда Сухо закатывает глаза и фыркает, не отпуская лицо из своих рук, всё ещё удерживая ладони на шее, где кожа начинает гореть от прикосновений. — Я спрашиваю тебя, а не науку. Может, позже Сухо и получит подзатыльник за поддразнивания, но он так сильно скучал по их мимолётным перепалкам, в которых не было ни одного намёка на ссору — похоже, самому Шиыну это тоже нравилось, как бы сильно он не вздыхал и не качал осуждающе головой. Руки, всё это время свисающие вдоль тела, наконец оживают и прижимаются к груди. Скользят выше по ощутимым мышцам, напрягшимся под ладонями, к крепкой шее. Обвивают робко, но неумолимо, так, что приходится приподняться на носочках, чтобы сровнять их взгляды. Шиын смотрит открыто в чужие глаза, находится так близко, что ладони Сухо, интуитивно опустившиеся на талию, сжимают бока сильнее, словно Шиын мог бы отстраниться — вот только он не хотел, и, придвигаясь ближе, он почти касается чужого носа своим. — Любить тебя — это правильно. Лучшее, что могло со мной случится. Голос опускается до шёпота и Сухо вспоминает, каким низким, с врождённой хрипотцой, он может быть, и какие мурашки вызывать — те самые, что сейчас ползли по его позвоночнику до самой макушки. Горячее дыхание обжигало губы, согревало, но было недостаточным, а Шиын словно сам напрашивался, всегда ведомый, теперь он нарочно играл с огнём, и этот огонь теперь поглощал их обоих. Сухо сокращает мизерное расстояние слишком резко, губы саднит от болезненного столкновения зубов, но они сдавленно стонут от нахлынувших ощущений — последний их поцелуй был так давно, что старший даже не мог вспомнить, всегда ли губы омеги были такими податливыми, или Шиын просто окончательно опустил все сковывающие его рамки, отдаваясь всецело. Сухо всегда целовал его трепетно, едва ощутимо, словно боялся, что от слишком сильного давления Шиын в его руках рассыпется. Сейчас его ладони скользили по дрожащей спине, давили на лопатки, не давая отстраниться. Как только чужие губы ответно приоткрываются, он скользит языком между. Оглаживает нёбо, кромку ровных зубов, скользит вдоль влажного языка. Между ними мокро, скользко, горячо до покалывания в губах, но Сухо все равно мало. Парень напирает, не в силах сопротивляться их общему магнетизму, ловит срывающиеся глухие стоны, отдающие вибрацией в собственном горле. Пальцы, всё это время хватающиеся за плечи, вплетаются в волосы на затылке, — Сухо перестал подстригать их перед окончанием службы, зная, как младший любил перебирать их и путаться в них пальцами, хоть никогда и не признается, — и вдруг сжимают пряди сильнее, проходясь ногтями по коже. Обычно Ён спиливал их почти до мяса, на что Сухо всегда недовольно морщился, и сейчас это ощущение казалось необычным, отдающим приятной сладкой болью, стекающей прямиком к низу живота. Прижимая парня собой к ближайшей стене интуитивно, Сухо морщится, чтобы согнать пелену возбуждения, упавшую на глаза. — Боже, Шиын, — он не узнаёт собственный голос, обычно звучащий на полтона выше, сейчас наполненный незнакомой хрипотцой, — Прекрати, — не способный контролировать собственные руки, парень пробирается ими под подол рубашки и сжимает у пояса джинс — кончики пальцев тут же начинает покалывать от теплоты чужой кожи. — Почему? — Шиын тоже звучит незнакомо: на грани шёпота, с придыханием, глотая буквы, спускаясь острыми царапинами по задней части шеи, — Не нравится? Позволяя себе открыть глаза, Сухо тут же слепнет на секунду. Он видел Ёна таким лишь однажды: плохо держащимся на ногах, с полуприкрытыми веками, не скрывающими и так почти чёрные глаза, лишь на солнце переливающиеся золотым отливом, полностью заполненными чернотой зрачка. Влажные, ярко-малиновые губы были приоткрыты, позволяя видеть кончик розового языка, скользящего по внутренней стороне губ. — Издеваешься? — упираясь лбом в чужое плечо, Сухо дышит загнанно, пока ногти продолжают скользить по его шее — сбоку, перебираясь на стык шеи и плеча под ворот форменной футболки. — Проверяю, сколько ещё ты будешь способен мучить нас обоих. Сухо хватается за ускользающее самообладание из последних сил, даже не понимая, зачем это делает — в силу привычки или из страха навредить неосознанно. Обдумывая что их ждёт после армии, последнее, что старший представлял — это их двоих, сцепленных намертво, в коридоре квартиры Шиына. Обезумевших, истосковавшихся, не способных думать здраво. Обычно вдумчивый, не теряющий головы даже в драке, как бы адреналин не пульсировал в висках и как бы кровавой марево не застилало глаза, Ён всегда действовал выверено, чем Сухо восхищался, не скрывая. Своей реакцией Шиын мог стоять наравне с доведёнными до абсолюта навыками самого альфы. Сейчас же он отдавался желанию, внутреннему порыву. Напирал, вёл теперь сам — лёгким прикосновением, жарким выдохом у шеи, царапинами, остающимися пульсацией на коже. Прощупывал, учился, будто Сухо был уравнением в его методичке, к решению которого Ён подходил основательно. Звук, сорвавшийся с его губ, удивил их обоих: резкий, схожий с почти животным рычанием. Отпуская поводья, Сухо снова впечатывается в чужие губы, тут же податливо и широко раскрывающиеся, чтобы язык скользил глубже под довольный, глухой стон Шиына — он позволяет, допускает, настолько податливый в его руках, и Сухо хочет взять всё, что ему теперь дозволено. Желание, пульсирующее в венах, будоражит, и рука наконец-то пробирается под ткань рубашки глубже. Скользит по спине, давит на поясницу, пока вторая утопает в шёлке волос, тут же сжимая их в кулак. Тянет не сильно, но ощутимо, и Шиын подаётся, запрокидывая голову, открывая вид на красиво изогнутую шею, покрытую бисером испарины. Давая губам соскользнуть к углу челюсти, ниже по шее, где бьётся артерия под смуглой кожей. Сухо касается зубами, языком, целует влажно, словно не может определиться, чего хочет больше, и дуреет от солоновато-сладкого привкуса, оседающего во рту. Естественный запах Шиына густеет, забивает лёгкие, и старшему хочется, чтобы он навсегда остался там, впитался во всё его естество на уровне ДНК. Он так сильно утопает в подкашивающем ноги желании, что не слышит, как лязгает пряжка его ремня, как шуршит камуфляжная ткань, пока его не бьёт под дых маленькая рука, проскальзывающая за пояс его брюк прямо к изнывающему, болезненному возбуждению. — Твою, блять, мать, — воздух из лёгких пропадает вместе с шипением сквозь стиснутые зубы. Подаваясь бёдрами навстречу ладони, просто скользящей вверх-вниз, поглаживая, Сухо снова возвращается к чужим губам: распухшим, истерзанным, наливающимся краснотой. Голова всё ещё кружилось от такого Шиына — податливого, но дразнящего. Отвечающего на поцелуй, чтобы тут же отстраниться, оставляя после себя только опаляющее губы дыхание. Соединяя их лбы, он дышал глубоко, глухо, чтобы Сухо снова тянулся за ускользающим теплом. Двигающаяся ладонь вдруг останавливается, а пальцы сжимаются крепче, выбивая из старшего весь дух. Большой палец подцепляет резинку белья, лишь немного сдвигая, проходясь подушечкой по налитой кровью головке к расселине, собирая выступающую густую каплю. Тело вздрагивает, как от удара, бёдра толкаются в сжимающую ладонь, и парень слышит глухой выдох рядом с ухом. Опуская ладонь на округлые бёдра, проникая ими в задние карманы джинс, Ан сжимает ягодицы почти больно, вжимает покорное тело в себя — пытается толкнуться в чужой пах своим, готовый заскулить от чрезмерного количества одежды и ладони Шиына, разделяющие их друг от друга. — Скажи, если мне стоит остановиться, или если страшно. Нить самообладания, ускользающая сквозь пальцы, трещит, но Сухо всё равно старается держать себя в руках, хоть и не может удержать ладони, сжимающие бёдра сильнее, от чего Шиыну приходится приподняться на носочках. Голова запрокидывается, упирается затылком в стену, и Сухо тут же мажет языком по вздрагивающему кадыку. — Боже, Сухо, я тебя люблю… — на грани стона. Парень уже хочет ответить, но Шиын вдруг смотрит остро, распахнув пушистые ресницы, и толкает его в грудь. Сухо дезориентировано отшатывается, запинаясь в собственных ногах, врезаясь спиной в столик за собой. Он уже скучает по утраченному теплу, по дрожащему телу в своих руках, но Шиын тут же снова оказывается рядом. Сухо — альфа, но он так слаб перед Ёном, и если другие говорили ему, как это низко, то он сам не чурался того, что мог бы встать перед ним на колени и умолять, если бы было необходимо. Ён Шиын был его силой и самой большой слабостью — и Сухо не было за это стыдно. И сейчас тот был движущей силой, напором, словно впервые дорвался, прощупал что-то внутри себя и дал этому волю — животному, сильному. — Но боишься тут только ты. Только сейчас Сухо наконец замечает, как на самом деле дрожит Шиын — словно к нему прицепили высоковольтные провода, как пульсирует вена на его виске. Холодный, острый разум вышел из берегов, уступая бразды правления всепоглощающему сумасшествию. Ён Шиын, казавшийся человеком, который скорее сунет руку в кипяток, чем продемонстрирует проявление физического желания, сейчас не только его демонстрирует, но и фактически сам является инициатором: дёргает за нити, натянутые между ними, играет с огнём, не боясь неконтролируемых всполохов между их телами, и сам опускается на колени резко, до глухого стука коленей о пол. Воздух застревает в лёгких колючим комом, а губы приоткрываются в немом стоне, когда пальцы оттягивают ткань белья, лишь слегка его приспуская, а влажный кончик языка прикасается к пунцовой головке. — Где ты… Блять, — Сухо не может сдержать жалобного надрывного стона, когда опухшие губы плотно обхватывают сочащуюся головку, выпуская тут же с громким влажным звуком. — У меня было время изучить теорию. Неосознанно ухмыляясь, Сухо растягивает губы — само собой, Шиын подходил к любому вопросу, даже такому, с хирургической выверенностью и точностью. Мог смущаться простого поцелуя в щёку, но с интересом и вдумчивостью подойти к решению вопроса первого в жизни минета — от этой контрастности у Сухо сводило внутренности. Прижимая язык к стволу, плотно обхватывая головку губами, Шиын не разменивался: брал быстро, мокро, подстраивался под ритм неосознанных ответных толчков. Втягивал щёки, перехватывая член у основания пальцами, направляя глубже, пока Сухо старался не переставать дышать, давясь застревающими в глотке стонами. Жар чужого рта, упругость задней стенки горла, в которую упиралась пульсирующая головка, и стон самого Шиына, вибрацией доходящий до самого мозга старшего, выбивали почву из-под ног и заставляли мышцы живота судорожно дрожать. — Шиын-а, — пальцы сами утопают в волосах, не давят, но сжимают сильнее, — Вот так, моя умница, ты… Неосознанная похвала срывается с губ быстрее, чем Сухо может её обдумать, но действует на Шиына, как электрический разряд. От гортанно стонет, пропускает Сухо глубже, сглатывая скопившуюся слюну, и старшего передёргивает до судороги в мышцах, до выгнутой с хрустом спины. Он буквально отдирает от себя младшего, вздёргивая на ослабшие ноги. Они встречаются взглядами на секунду — мутные, почти черные глаза омеги полуприкрыты, высокие скулы тонут в горячем румянце, и он едва дышит, тут же хватаясь за плечи Сухо, чтобы не упасть, когда тот подаётся вперёд и целует — скорее кусает, собирая языком влагу, скопившуюся в уголках рта и на остром подбородке. От собственного мускусного вкуса на чужом языке, кружится голова, и парень стонет гортанно, отрываясь от горячих губ. Удерживая подбородок пальцами. Сухо ловит чужой поплывший взгляд и говорит ровно, с нажимом, надавливая большим пальцем на нижнюю припухшую губу: — Мой. Вздрагивая от резкости тона, от низкой хрипотцы в нём, Шиын медленно моргает и шумно сглатывает. — Покажи.

<...>

Одежда ненужными тряпками лежала на полу, но кожа всё равно горела огнём даже от мимолётных прикосновений. Кончики пальцев, скользящих по пышным бёдрам, покалывало, и Сухо удивлялся, почему на ладонях не оставалось ожогов. Тело под ним подрагивало, покрывалось мелкой россыпью мурашек из-за открытого всю ночь окна, грудная клетка тяжело поднималась от судорожных вдохов. Взгляд скользил по смуглой, атласной коже, покрытой испариной, а ладони не могли остановиться — сжимали, гладили, едва ощутимо царапали рёбра. Чужие одеревеневшие пальцы цеплялись за одеяло до побеления костяшек, натягивали ткань, а спина восхитительно прогибалась, стоило рукам опуститься на тазовые косточки — настолько острые, будто способные прорвать тонкую кожу. Склоняясь ниже, Сухо прижимается губами к впадинке между рёбер, мажет языком, собирая солоноватый вкус, чувствуя пальцы в своих волосах и ладонь, давящую на затылок. Стон, срывающийся с губ Шиына, больше напоминает плаксивый всхлип, стоит кончику острого языка пройтись по тёмному ореолу соска. — Сухо-я, пожалуйста… — жалобно, на грани срывающегося стона, и старшего передёргивает. Он не может остановить собственные конечности, не знает, чего хочет больше: слишком много открытой кожи, слишком густой природный запах, мутной плёнкой оседающий в горле, слишком близко, жадно, мало. Шиын под ним слишком сильно дрожит, цепляется за плечи одеревеневшими пальцами, не может сфокусировать взгляд и медленно, осоловело моргает, смаргивая влагу, собравшуюся в уголках глаз. Сухо собирает её губами, скользя ими к влажному виску. Зарывается носом в спутанные пряди, вдыхая глубже, когда омега разводит ноги шире, когда пальцы проникают между влажных ягодиц: между ними слишком мокро, густая смазка пачкала простыни, и Сухо собирал её кончиками пальцев, лишь слегка надавливая, но не проникая. — Мне не нужно, я уже… Ох. Непонимающе хмурясь, Сухо слишком резко проталкивает пальцы внутрь, и они оба сдавленно стонут. Пальцы скользят слишком свободно, смазка смущающе хлюпает, и старшему приходится зажмуриться от нахлынувшего головокружения. Оглаживая подающиеся гладкие стенки, ощущая кожей тесноту и жар чужого тела, парень старался не сойти с ума от мысли, что Шиын, на этих самых простынях, так сильно изнывал, что растягивал себя собственными, слишком короткими пальцами, которых было недостаточно. Ему в грудь вдруг упирается ладонь с шуршащим звуком и Сухо моргает, словно просыпается, переводя взгляд ниже на фольгированный квадрат, зажатый в чужой ладони. Зажмурившись, парень выдыхает сквозь стиснутые зубы, перехватывая презерватив, тут же разрывая упаковку зубами. — Ты точно хочешь, чтобы я двинулся, — от болезненного укуса под челюстью Шиын вздрагивает и впивается ногтями в плечи старшего. — Я хочу, — горячее дыхание опаляет ухо, — Чтобы ты был быстрее, — зубы смыкаются на покрасневшей мочке уха, которая тут же начинает гореть от обжигающей кожу усмешки, — И не останавливался. Иначе, я клянусь, Сухо… Фраза обрывается на полуслове, когда следует первый толчок. Сразу резкий, во всю длину и мощь, до удара кожи о кожу. Они оба не могут сдержаться: глаза Сухо закатываются от жаркой тесноты, окружающей его так сильно, а Шиын выгибается всем телом от долгожданной наполненности. Его подбрасывает на кровати, сталкивая грудью с телом Сухо, глаза распахиваются и он невидяще замирает, не в силах закрыть рот, открывшийся в немом стоне. Сухо впитывает каждое его движение, каждый взмах ресниц, хочет запечатать его, как видение, на внутреннюю сторону век. Вжимаясь в дрожащее тело, тут же обвивающее его ногами, Сухо упирается лбом в лоб, сам закидывая чужие руки на себя — они тут же обвивают шею, зарываются в волосы на затылке. Они друг с другом склеены, спаяны кожей, делят дыхание на двоих. — Только не останавливайся, Сухо-я… И Сухо слушается, потому что мышцы сводит от желания толкнуться сильнее, размашисто, с оттяжкой. Просовывая руки под спину, оплетая талию конечностями, парень вжимается сильнее и наконец делает первое движение, а потом ещё, пока не срывается с ритма. Каждый новый толчок ещё более жадный, на грани болезненности, подталкивающий их обоих за грань. Сухо до Шиына жаден: глотает его вскрики губами, дышит им, и не может остановиться. Сжимает подрагивающие бёдра, почти натягивает омегу на себя, не позволяя себе прикрыть глаза от собственного удовольствия. Смотрит, как закатываются чужие тёмные глаза, как трепещут ресницы, как вздрагивает каждый раз кадык, а вена пульсирует на шее — там, где должны быть зубы Сухо, где должна гореть его метка. В голове набатом пульсирует только: “мой, мой, мой”, так громко, что даже Шиын будто это слышит и шепчет срывающимся, дрожащим голосом. — Давай, — голова откидывается назад и в бок, и у Сухо вдруг скапливается слюна во рту, а десны начинает жечь. Он не может оторвать глаза от выделяющейся жилки, пульсирующей под влажной кожей, — Я твой, я здесь, я хочу… И этого достаточно — Шиын желает этого так же сильно, как и он сам. Удлинившиеся клыки прикасаются к коже, чуть царапают — как обещание, — и тут же вгрызаются в плоть. На языке приторно сладко, с солоновато-железистым привкусом. Жар, скопившийся внизу живота, растекается по ним обоим лавиной, и Шиын кричит уже открыто, не скрываясь, от острой боли, граничащей с удовольствием. Сухо следует за ним, как и всегда, на последнем точке вжимаясь бёдрами до хлёсткого удара и не может сдержать собственный стон. Метка, украшающая красивую тонкую шею, наливалась яркой синевой, пульсировала чуть ниже уха, и старший прижимается к ней губами под тихий ответный скулёж. Ён Шиын принадлежит ему всецело.

<...>

Шиын совсем другой, но всё ещё принадлежащий Сухо: податливый, мягкий, с поплывшим, затуманенным взглядом. Жмущийся ближе, словно стараясь забрать под кожу, сквозь рёбра, к самому сердцу, которое уже принадлежит ему. Сухо не может насмотреться на него, скользя кончиками пальцев по румяным щекам. Они всё ещё скреплены узлом — старший удерживает Ёна на своих коленях, кутая озябшее тело в лёгкий плед. Это не совсем удобно, но он скорее разобьёт себе лицо, чем отпустит омегу из рук. — Что? — Как думаешь, прошло достаточно времени, чтобы позвать тебя замуж? Шиын на это только закатывает глаза, но горящие кончики ушей, его выдают, — Дурень, — в противовес колкости его нос утыкается в место за ухом парня, и тот готов поспорить, что ему мерещится урчание. — Кусай. Омеги не метят альф повсеместно — стереотипно, навязано, просто потому, что это недостойно для статуса альфы — быть помеченным кем-то более слабым, но Сухо плевать на стереотипы, на то, что о нем подумают . он хочет всего, что Шиын может ему дать — его метку, запах, тело, душу, сердце — он готов впитать в себя этого омегу. Готов умолять и жалобно скулить, выпрашивая ласки, как впервые привязавшееся, преданное животное. Боль обрушивается на него лавиной, заставляя распахнуть глаза до рези в глазницах, а пальцам сжаться в отросших волосах омеги. — Зверёныш. Вопрос Ана всё ещё висит в воздухе, но младший на вопросительный взгляд только фыркает, снова утыкаясь в шею — туда, где кожа всё ещё немного горит, и мажет по ранке языком, словно успокаивая. Сухо смеётся, щуря довольно глаза, прекрасно зная, если Шиын не ответит сегодня, то Сухо спросит завтра. Через неделю, месяц, ночью или днём, потому что это их истинная динамика — Шиын демонстративно отстраняется, чтобы тут же быть притянутым обратно. Их “тяни-толкай” нравилось им обоим: Шиын убегал, едва превышая скорость шага, постоянно оборачиваясь, а Сухо никогда не уставал догонять. Он готов догонять его всю жизнь.