Strawberry Monster.

московские проспекты горят под потухшими облаками заката. в подстаканнике жёлтого камаро банка розового клубничного монстра, рядом валяется полупустая пачка ротманса, из спотифая льётся какой-то стилёвый нишевый хип-хоп. сеансы жалости к себе глушатся достаточно эффективно парочкой кругов по мкаду. затихают окончательно у знакомой многоэтажки с хитровыебанным названием жк. он всё ещё улыбается, когда Антон смеётся. когда забирается не с первой попытки на пассажирское, двигает максимально сидение назад, зачёсывает пятернёй свой отросший блонд, из-за которого щетина кажется темнее. тянет длинные пальцы к пачке, вытаскивает одну, щёлкает зажигалкой. тут можно. им можно. им всё можно. иногда едут молча, доверяя сопровождение спотифаю. иногда Шаст без умолку трещит, а Дима в основном слушает. хмурится, качает головой, кивает. только Диме вот уже двадцать лет сдаются самые сокровенные секреты и истории. вот уже двадцать лет только тихое Димино «Антош» может его остудить, охладить, затормозить — или разогнать. Антон такой близкий. самый близкий, самый родной, пахнущий вишней и виски. всегда стоящий перед глазами, когда хочется натворить хуйни. всегда укладывающий ладонь поверх плеча.       — помнишь, на юге дома как хорошо было в это время.       — пахло яблоками, липой, так хотелось жить. вся жизнь была впереди. со смотровой видно высотки вдалеке, стадион яркий и звёзды. тихо шелестит канатка через реку. они сидят на капоте, как только им можно, курят, и далёкий гул столичных магистралей понемногу переносит назад, в другую реальность. Антон прихлёбывает открытый монстр, и клубничное дыхание оседает табаком в лёгких.       — я так сильно тогда в тебя влюбился. и так был счастлив своей смелости, пиздец. правда, страшно было до усрачки. Дима всё знает. и любит слышать это из его губ. слишком редко, от этого ещё ценнее. Антон хмыкает, тянет руку и цепляется крепко за чужую ладонь.       — ты самый смелый, Антош.

×××

Шаст — человек-гиперфиксация. когда его осенило, что не просто так он постоянно на Диме спит, забирается в постель поближе после ужасно утомительных дней, ищет его глазами, руками, лишь бы хотя бы чем-то коснуться — переебало так, как не переёбывало никогда в жизни. он с открытым ртом смотрел на похудевшего, похорошевшего Диму в очках с чёрной оправой, в хулиганских кедах и браслетах. смотрел — и не мог насмотреться. и как чертовски Дима проиграл ему ещё тогда, в самом начале — так же проигрывал и сейчас, втиснутый уже нормально набравшимся Антоном в самый тёмный угол ночного клуба.       «Тош, Тош, ты чего творишь…»       «тебя целую»       «пиздец, это я понял, но ты… эй…» любые возражения рассыпались в чудовищной несостоятельности. таким нежным, правильным было сигаретное дыхание у виска, длинные пальцы под воротом рубашки, тепло, проникающее за рёбра. и уже нахуй было не слышно ни музыки, ни громких криков коллег слишком рядом. только его неловкие руки, губы, острые коленки, что зажали чужие бёдра безаппеляционно. хотелось вдышаться, вплавиться, вползти и не выползать — в этого человека. удивительного. как сводило руки, когда сжимал мягкую ткань худи, лишь бы крепче притянуть и прижать к себе после абсолютно вслепую преодолённой полосы препятствий от тачки до квартиры. как же он тогда боялся, что пожалеет после. что Антон пожалеет. как же боялся, что никогда больше не повторится этот момент, если сейчас он Антона отпустит. кадрами плёночными внутри проносились все годы, все намёки, все ночи вместе, все шутки друг друга, с которых умирали, все поездки далеко с открытым люком и воплями дурацкой попсы в тёмное-тёмное небо. сдёрнутое худи полетело на пол обещанием. спровоцировать большой взрыв ещё раз. сжечь солнце. стечь на колени возле чужих худых бёдер и целовать, целовать, целовать, пока губ не останется. заранее умолять простить. нежные грани пресса с мягкой дорожкой волос вниз, родинку под рёбрами, впадинку солнечного сплетения. пальцы с кольцами и браслетами поглаживали загривок, щекотали кромку волос так по-родному, что хотелось всхлипывать глупо.       «Димк… иди ко мне» он не пожалеет. он никогда не пожалеет ни об одной секунде, когда Антон рядом. Антон одним движением затянул его к себе на колени, не оставляя времени на самокопание. ладонями обхватил щёки и смотрел словно впервые. смотрел так, как никогда до этого не позволял себе. всего себе забирал. Дима ощущал себя самым уязвимым сейчас — и одновременно самым защищённым. запоминал каждый вдох, каждый миг, каждую морщинку — чуть надломленные брови, глаза зелёные огромные, а вокруг длиннющие ресницы трепетные, коленки острые под собственными бёдрами, аромат еле слышный вишни и виски, трещинки на розовых приоткрытых губах. если завтра не наступит — абсолютно плевать. прямо сейчас у него всё есть.

×××

года летели как сдёрнутое той ночью на пол худи. плацкарты, боинги, эирбасы, экономы и бизнесы, кипяток и крепкий кофе. жена, дети, взрослеющие дети. Антон, не имеющий ничего, что можно противопоставить нормальной жизни Димы. ничего, кроме тех восхитительных ночей. самых волшебных ночей в жизни. Дима оставался таким же нежным. чертовски близким. приносящим на площадку его любимый харибо, разноцветные банки монстра, дуделки и ротманс. укладывал рядом, забирал благодарный взгляд и складывал его в отдельную комнатку в своём сердце. самую далёкую, где всегда горит тёплый ночник, где на небе звёзды, а Антон играет в плойку у его ног и смеётся, откидываясь на колени лохматой макушкой.

×××

самым разбитым он приползал к Антону после смерти отца. пил на полу из горла, утирал слёзы, Антон курил рядом, поджав несчастно ноги к груди. а после опустошённой половины — просто тянул к себе, обнимал, шептал рядом с ухом поток сознания, лишь бы отвлечь, лишь бы стало чуть легче. лишь бы не замечать, как Дима седеет всё больше с каждым глотком.       «я не могу больше, Тох»       «оставайся у меня» «я же так и не смог тебя отпустить. да я и не пытался» одним вечером просто оказался у двери его квартиры с двумя чемоданами. вот и все вещи, вот и вся жизнь.       «запри меня в спальне, не пускай никуда»        была скорая, были крики и истерики, сломанный рабочий график, полетевшие съёмки и Антон под дверью комнаты с тёплым бульоном. были тревожные ночи, успокоительные и убранные ручки из окон. абсолютный страх, что он не сможет помочь. что упустит самое важное в последний момент. не спасёт. спустя несколько недель в аду Дима проснулся в приютившей его антоновой спальне совсем один, как и все эти дни. впервые ощутил слабый аромат кофе. сполз на пол и на пороге нашёл Шаста с голубыми стаканами из лавки и ярким пакетом. тот переминался с ноги на ногу, рискуя снова быть посланным.       «здесь капучино, как ты любишь. доброе утро» Дима улыбнулся слабо, впервые спустя тридцать четыре дня. благодарно. вечером, пока Антон разгружал горячие тарелки из посудомойки, осторожно прижался к спине, несмело обхватив руками и уложив ладони на животе. упираясь губами в острый позвонок и задевая ресницами тонкую ткань.       «Тош?»       «я здесь, как ты? можно мне повернуться?» Дима рыдал горько, самозабвенно, по-детски, вытирая сопли о шастову футболку. Антон лишь периодически шептал: «шшшш, ну что ты». он совсем не знал, как быть, страшно устал и перенервничал, но знал, что больше у Димы никого сейчас нет.       «можно тебя поцеловать? пожалуйста» сколько лет, воды и виски утекло, а Шаста всё так же переёбывало, как и пятнадцать лет назад, от сочетания в одном предложении этих четырёх слов в его сторону. тебе всегда было можно. и Антон даёт ему сделать этот выбор. не трогает почти руками, а Дима жмётся ближе, целует в шею, вздыхает судорожно, царапает щеками.

×××

      — останешься сегодня у меня? в плойку порубимся, я прикольную игру добыл, тебе точно понравится… а ещё твоих харибо любимых взял два пакета, ты знал, что немецкие такие здоровенные? прям сахарная кома. Дима частит и смущённо опускает взгляд в район антоновой сонной артерии. Шаст улыбается всеми своими добрыми морщинками, склоняет голову и ластится к протянутой руке, прикрывая глаза. чуть поворачивается и целует в ладонь — ладонь пахнет домом. Дима всё ещё думает, что его одного, самого по себе, недостаточно. слишком любит, когда Антон радуется как ребёнок. хочет его баловать в счёт всех тех лет, что не мог позволить этого по-настоящему. он останется. сегодня этого хочется особенно сильно.

×××

между закатом и рассветом — всего лишь несколько часов. ближе к четырём утра антонов оранжевый айфон, брошенный в гостиной, бесшумно вспыхивает, разрываясь сообщениями из домового чата и уведомлениями умного дома. засыпанная осколками кровать и заполненная дымом спальня на семнадцатом этаже сегодня ночью совсем пуста. идентичный димин айфон рядом сонно молчит тёмным экраном. далеко от дыма и осколков, в тёмной спальне без окон Дима во сне крепко прижимает Антона к себе.