Система "Второй шанс" для главного героя: как достучаться до Шэнь Цзю, если он влюбился в другого

Ло Бинхэ сидел на кровати в одних свободных штанах для сна, сверля собственный пах мрачным, испепеляющим взглядом. Выписка из лазарета прошла буднично, почти скомканно, но внутри у него клокотал ад. — Система, ты сказала, что будет эффек. Отёк спал, воспаление прошло, а проку ноль! Почти ничего не изменился! [Производится анализ Небесного столба. Отклонений не выявлено. Зафиксировано увеличение на 30 миллиметров. Результат полностью соответствует расчётному. Повторное нанесение в ближайшие полгода не рекомендуется. Пожалуйста, соблюдайте рекомендации во избежание…] — Какие тридцать миллиметров?! Чтоб мне провалиться в Бездну! Да это издевательство! — прошипел Ло Бинхэ, сжимая край матраса с такой силой, что ткань жалобно затрещала. — После этой дряни он должен быть все тридцать сантиметров! Ты обещала орудие богов, а не эту… хозяйственную мелочь! Он отказывался признавать жестокую правду. Состав, который он раздобыл с таким трудом, потрепал ему все нервы. Пройдя через унизительные приготовления и жгучую боль, Ло Бинхэ ожидал получить достоинство, способное заставить Шэнь Цинцю петь неземным голосом, — орудие, которому суждено было сокрушить стены отчуждения. Вместо этого он получил скромные десять сантиметров, которые и линейкой-то мерить стыдно. Ло Бинхэ оттянул пояс штанов и с мрачной безнадёжностью заглянул внутрь, рассматривая «отросток» так, словно тот был бракованным духовным мечом. Проклятое зелье не только не дало исполинского роста — оно испортило саму эстетику. Там, где раньше красовалась идеально прямая линия, достойная кисти имперского художника, теперь наблюдался лёгкий, едва заметный, но чудовищно бесящий изгиб влево. — А если смотреть вот так… — он слегка повернул корпус, прищурившись и меняя угол обзора, — то вроде и не кривой. В полумраке спальни, под правильным углом, при свечах… Шэнь Цинцю и не заметит. Главное — выбирать позицию… [Уведомление! Зафиксирована лёгкая деформация кавернозных тел. Дефект не критичен для функциональности, но эстетическая составляющая оценивается в 7 баллов из 10. Рекомендуется…] — Заткнись! — рявкнул он вслух. — Это ты во всём виновата! Я пытаюсь не сойти с ума от ярости, а ты мне тут оценки выставляешь! Уши горели. Ло Бинхэ, будущий покоритель двух миров и гроза всех известных и неизвестных земель, сейчас был вынужден утешать себя тем, что его Небесный столб хотя бы «слегка смотрит в сторону», а не «безнадёжно искривлён». Он так увлёкся самобичеванием и перепалкой с Системой, что пропустил звук шагов в коридоре. Дверь распахнулась без стука. Ло Бинхэ замер. Одна рука всё ещё бесстыдно оттягивала пояс штанов, вторая придерживала злосчастный Небесный столб. В проёме стояли двое. Лю Цингэ, глава пика Байчжань, являл собой средоточие боевой готовности — прямой, как меч, с неизменным холодным спокойствием во взоре. Рядом с ним застыл Шэнь Цинцю — живое воплощение ледяного презрения, которое в долю секунды, стоило ему осознать открывшуюся картину, сменилось чем-то совершенно иным: сложной, неуловимой смесью потрясения и странной, острой болезненности. — Я буду присутствовать, пока вы с ним говорите, лорд Шэнь, — раздался ледяной, не терпящий возражений голос Лю Цингэ. Лю Цингэ увидел, как зрачки Шэнь Цинцю резко сузились. Он машинально перевёл взгляд на Ло Бинхэ. Тот тем временем уже нацепил на лицо самую лучезарную, сияющую почти детским простодушием улыбку. — Учитель, вы вернулись, — Ло Бинхэ склонил голову, и в этом жесте было столько искренней почтительности, что любой, кто не знал его истинной натуры, растаял бы. Затем он перевёл взгляд на Шэнь Цинцю и поклонился чуть глубже: — Лорд Цинцзин, этот ученик не ожидал видеть вас здесь. Голос звучал бодро и даже радостно. Настоящий образец прилежного ученика, который безмерно счастлив видеть наставников. «Шэнь Цинцю, ну куда ты так спешишь лицезреть мой Небесный столб? — лихорадочно проносилось у Ло Бинхэ в голове, пока он удерживал на лице маску. — Он ещё не вырос! Вот как вырастет — тогда и покажу». Мелькнувшая в проёме штанов плоть была пустяком. Шэнь Цинцю за свою жизнь перевидал достаточно обнажённых тел — на полях сражений, в лазаретах, в борделях, куда заносила его прежняя, тёмная судьба, — чтобы это зрелище значило для него меньше, чем упавший с дерева лист. Но когда он перевёл взгляд на Лю Цингэ, внутри что-то оборвалось. Странная, почти болезненная острота момента пронзила его — и он не мог понять собственной реакции. Невозможно было сформулировать, что именно его задело, на что именно отозвалось это колючее, липкое чувство, мгновенно свившее гнездо где-то под рёбрами. Потому что это могло быть чем угодно: вопиющее непотребство Ло Бинхэ, миг собственной потерянной самообладания, сам факт присутствия Лю Цингэ — свидетеля этой нелепой, постыдной сцены. Или всё сразу, смешавшееся в один ядовитый коктейль. Шэнь Цинцю не хотел, чтобы Лю Цингэ смотрел на этого мальчишку в таком виде. И не хотел, чтобы Лю Цингэ смотрел на него самого — заставшего эту сцену, потерявшего на миг лицо. И объяснения ни на одно из этих желаний у Шэнь Цинцю не было; они лежали за пределами его понимания, в той области, куда он запрещал себе заглядывать. Единственное, что сейчас было ясно и жизненно необходимо, — удержать лицо перед лордом Байчжань. Лю Цингэ шагнул вперёд первым, привычным движением закрывая Шэнь Цинцю плечом. Шэнь Цинцю вошёл следом, держа спину прямо, но внутри на миг шевельнулось неясное, почти неуловимое ощущение — будто его заслонили собой, защищая. — Последние дни в кровати. Готов начинать тренировки? Как настрой? — звонкий, по-командирски бодрый голос Лю Цингэ разрубил напряжённую тишину. — Ученик с нетерпением ждёт возвращения в строй! — улыбка Ло Бинхэ стала ещё шире, ещё ослепительнее. — Лорд Шэнь, с вами что-то случилось? Почему вы на пике Цяньцао? Шутка была нехитрой: Шэнь Цинцю явился в лекарский пик — значит, точно заболел, раз решился на визит с извинениями. Лю Цингэ негромко рассмеялся, потрепал мальчишку по голове и обернулся на Шэнь Цинцю, ожидая от него слов. Шэнь Цинцю уже было набрал воздух в лёгкие, чтобы заговорить, выполнить наконец-то пункт своего плана — тот самый, ради которого он и затеял весь этот визит, — как дверь снова отворилась, и на пороге возник Му Цинфан. Лорд пика Цяньцао выглядел как всегда спокойно, но в голосе его сквозила едва уловимая нотка срочности. — Прошу прощения, лорд Шэнь. Лорд Лю, мне нужно вас забрать ненадолго. Дело не терпит отлагательств. Лю Цингэ бросил серьёзный, изучающий взгляд на Шэнь Цинцю, задержавшись на его побледневшем лице на долю секунды дольше необходимого, и отошёл с Му Цинфаном. Расстояние между ними было небольшим — всего несколько шагов, — но Шэнь Цинцю почувствовал его почти физически, как обрыв натянутой струны. И тогда — накатило. Резкое, необъяснимое, почти паническое желание уйти. Немедленно. Прямо сейчас. Шэнь Цинцю пересиливал себя, заставляя мышцы лица оставаться неподвижными, а дыхание — ровным, чтобы казаться вовлечённым в происходящее. Лю Цингэ посмеялся глупой шутке, бросил на Шэнь Цинцю короткий недоверчивый взгляд и вышел. Язык не поворачивался начать разговор, который теперь, без лорда Байчжань, и вовсе терял всякий смысл. Весь этот визит был представлением, рассчитанным на одного-единственного зрителя, — и зритель ушёл, оставив актёра на опустевшей сцене. «Я слишком устал от людей за сегодня», — так расшифровывал свои чувства Шэнь Цинцю, привычно загоняя их в узкое, тесное русло рациональных объяснений. Но напряжение внутри не уходило. Он не понимал — не позволял себе понять, — что глупая шутка его задела, а недоверие в глазах Лю Цингэ и его молчаливый уход — вовсе добили, оставив зиять внутри чёрную, холодную пустоту. Ло Бинхэ, всё ещё сидевший на кровати, дождался, пока шаги наставника стихнут. Он видел эту заминку, видел, как на мгновение дрогнули пальцы Шэнь Цинцю, сжимавшие веер, и тогда — тихо, почти неслышно, так, чтобы только Шэнь Цинцю мог разобрать слова, — решил начать разговор сам. Его голос сочился вкрадчивым, обволакивающим ядом: — А если бы Лю Цингэ застал вас так, как вы — меня? Уверен, он бы оценил вашу красоту не меньше, чем я. Шэнь Цинцю оцепенел. Слова достигли цели, вонзившись куда-то глубоко, в самую сердцевину, минуя все привычные защиты. Он почувствовал, как изнутри его скручивает тошнотворное, чёрное напряжение — тугое, как змеиный клубок. За ним последовала абсолютная, звенящая пустота — ни единой мысли, ни единой эмоции, только гулкая, бездонная тишина. А затем накатил такой пронизывающий холод, что онемели пальцы, и пропало ощущение собственного дыхания. Разум, помимо воли, подбросил картинку — яркую, детальную, невыносимую. В ней наложилось всё: представление себя в неподобающем, унизительно-интимном положении и отталкивающий, полный брезгливости взгляд Лю Цингэ. Взгляд, которым лорд Байчжань смотрел бы на него, увидев такое. Внешне Шэнь Цинцю почти не изменился, если не считать того, что вся кровь разом отлила от его лица, сделав его похожим на погребальную маску. Внутри же эмоции взорвались хаотичным, неуправляемым штормом. Попытки заставить себя дышать и думать рационально, кажется, сделали только хуже — каждая мысль рассыпалась, не успев оформиться, и на её месте оставалась только паника. «Щенок сказал это при Лю Цингэ. Это ведь было сказано достаточно громко. Он мог слышать. Все видят, на что именно у меня такая реакция». Мысли путались, наскакивали друг на друга, превращаясь в неразборчивый гул. Шэнь Цинцю не мог понять, слышал ли Лю Цингэ эти слова. Он не мог оценить, как громко говорил Ло Бинхэ. Он не мог ничего — только стоять, прямой и бледный, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а реальность дробится на тысячи осколков. Рука Лю Цингэ вывела его из оцепенения. Тёплая шершавая ладонь с боевыми мозолями легла ему на плечо. Лю Цингэ уже стоял рядом, и Шэнь Цинцю не заметил, когда тот подошёл. — Шэнь Цинцю? — голос Лю Цингэ звучал непривычно обеспокоенно, почти тревожно. — Что-то не так? Шэнь Цинцю резко дёрнулся. Движение было слишком быстрым, почти паническим — он никогда, никогда не позволял себе такой поспешности, такой неприкрытой, животной уязвимости. Он не смотрел на Лю Цингэ. — Всё в порядке, — голос сорвался, предательски дрогнув на втором слове. Он кашлянул, пытаясь придать ему твёрдость, вернуть привычную ледяную интонацию. — Мне нужно идти. Он вышел стремительно, не попрощавшись, не обернувшись, оставив за спиной растерянного, ничего не понимающего Лю Цингэ и озадаченного — но при этом странно, хищно довольно улыбающегося — Ло Бинхэ. План трещал по швам снова. Тактика расположения, выстроенная с таким тщанием, провалилась с тем же оглушительным звоном, с каким разлетается вдребезги тончайшая фарфоровая чашка, ударенная о каменный пол. Лю Цингэ догнал его уже в коридоре, на полпути к выходу. Что-то в побелевшем лице Шэнь Цинцю, в его сорванном голосе и неестественной, слишком быстрой поступи заставило Лю Цингэ сорваться следом, едва дверь закрылась. Лицо лорда Цинцзин сейчас было белее бумаги — ни кровинки, ни тени обычной высокомерной усмешки, только неестественная, почти мертвенная бледность, делавшая его похожим на ожившую статую. — Что произошло? — голос Лю Цингэ прозвучал резче, чем он сам того хотел. В нём звенел металл — но под металлом этим, для того, кто умел слушать, угадывалась неприкрытая тревога. В голове Шэнь Цинцю звенело. Мысли не складывались в связные цепочки: они разбивались о какую-то внутреннюю стену, рассыпались осколками, каждый из которых нёс в себе одно и то же — картину унижения, которую только что видел Лю Цингэ. Унижения, наложенного на другую, старую картину, заботливо подсунутую воспалённым воображением. Этот миг откатил его в состояние, которого он не испытывал десятилетиями: в то далёкое, похороненное глубоко внутри детство, когда он был слаб, беззащитен, выставлен на посмешище и не мог ничего контролировать. — Я... — Шэнь Цинцю запнулся. Горло сжалось так, что слова приходилось выдавливать через силу, каждое из них обдирало гортань, будто битое стекло. Он смотрел куда угодно — на стену, на пол, на узорчатую балку под потолком, — но не в глаза Лю Цингэ. Ибо не мог вынести того, что мог бы увидеть в них: насмешки, брезгливости, презрения. — Я пытался... не получилось. Голос его сорвался на последнем слове, упав в едва слышный, дрожащий шёпот, и он сам ненавидел себя за эту дрожь — за то, что позволил себе показать слабость перед тем, чьё мнение значило для него больше, чем он готов был признать даже в самых тёмных, самых потаённых углах собственного сознания. Лю Цингэ видел, как Шэнь Цинцю снова намеревается уйти — плечи уже развернулись, ноги готовы были понести его прочь от этого разговора, от этого места. С самого утра Шэнь Цинцю казался странным, не похожим на себя. Лю Цингэ схватил его за руку — решительно, крепко, не давая ускользнуть, — и почувствовал лёд. Пальцы лорда Цинцзин были холодны, как у покойника. «Он нервничает? У него дрожь? Да что с ним такое?!» Шэнь Цинцю одёрнул руку — резко, почти грубо. Но всё же остановился, повернулся лицом к Лю Цингэ. — Лорд Шэнь, вы можете объяснить хотя бы мне, что произошло? Вы не проронили ни слова из того, что планировали, а сейчас пытаетесь уйти как можно скорее. Я не слепой, я вижу: что-то случилось. Прямота Лю Цингэ — та самая, которую одни считали грубостью, а другие — честностью, — сейчас грозила похоронить последние остатки самообладания Шэнь Цинцю. Мозг судорожно прокручивал варианты ответа, ища спасения в привычной броне сарказма и язвительности. — Разве я обязан отчитываться перед вами о каждом своём шаге, лорд Лю? — голос всё ещё дрожал, но теперь в нём прорезались знакомые, острые как бритва, интонации. — Я пришёл сюда с намерением проявить участие, но, как оказалось, моё присутствие здесь излишне. Вам и вашему ученику явно есть чем заняться и без меня. Не смею вас задерживать. Шэнь Цинцю вцепился в язвительность, как утопающий в обломок доски. Это было единственное, что у него осталось, — колкий, отточенный годами щит. За ним можно было спрятать всё: и сорванный голос, и предательски дрожащие пальцы, и ту чёрную, холодную пустоту внутри, о происхождении которой он не готов был думать. — Вы называете это проявлением участия? — голос Лю Цингэ зазвенел от едва сдерживаемого возмущения. — Может, вы и сами проявили желание извиниться, но и слова не сказали! Вы вообще грубо ушли, не объяснив причин! Это не участие, лорд Шэнь, это бегство. — Вы хотите знать, что произошло? — голос Шэнь Цинцю упал до свистящего, полного яда шёпота. Он приблизился к Лю Цингэ стремительно, почти вплотную, и наконец заставил себя заглянуть ему в глаза. Внутри у него всё дрожало, но лицо оставалось маской холодной ярости. — Это произошло потому, что я на миг забыл, с кем имею дело, — каждое слово падало, как удар хлыста. — Я явился с открытым сердцем — а вы унизили меня при вашем же ученике, вынуждая оправдываться за собственную доброту! Вы, лорд Лю, умеете быть по-настоящему оскорбительным — и при этом совершенно не замечаете, что творите. С меня довольно. Я больше не намерен продолжать этот разговор. Лю Цингэ остался стоять в коридоре, глядя в ту сторону, куда ушёл Шэнь Цинцю. В ушах ещё звенел его сорванный, полный яда голос. Слова — «унизили», «оскорбительны», «вынуждая оправдываться» — не укладывались в голове. С чего вдруг? Он не сделал ничего такого. Прокручивая последнии события, не находил ничего. Лю Цингэ сжал переносицу. В висках застучало. Смех. Точно. Шэнь Цинцю явился с извинениями — а он засмеялся. Пусть не над ним, пусть над шуткой, но со стороны-то всё выглядело иначе. «Он решил, что я смеюсь над ним». Теперь эта шутка и собственный смех казалось вовсе неуместным.