Потом будет весна

      Мотор надрывно жужжал, пытаясь перекричать ночных цикад. Приближение к порту я распознал по знакомому каждому петербуржцу характерному запаху.     Скутер плавно затормозил. Неловко пошатываясь не то от усталости, не то от того, что за время долгой дороги затекли ноги, я слез с транспортного средства.     — Отсюда просто прямо до пирса. Там тебя встретят, — объяснил Женя.     Я вяло кивнул и, подхватив Богдана, поплелся вперед, стараясь не смотреть по сторонам. Вдруг еще, чего доброго, увижу что-нибудь, что придется запомнить, а потом объяснять, почему запомнил.     На воде возле пирса одиноко колыхался на волнах небольшой катерок. Перед ним, на суше, стояли двое: мужчина в майке и фигура, почти целиком скрытая за мантией, по цвету напоминавшей глаза Ками в моменты, когда в них было вишневое. Они тихо переговаривались. Голос фигуры был женским, карамельно-певучим и как будто бы знакомым. Как и движения рук под балахоном.     Заметив меня, мужчина замахал мускулистой лапищей. Я ускорил шаг. В нос ударил аромат корицы. Источник я не нашел, но мысленно поблагодарил всех мэлендских богов за первый приятный запах за последние сутки. Фигура в мантии пропала в портовой ночи так быстро и бесшумно, что я засомневался, видел ли ее вообще.     Мужчина, судя по всему, капитан, жестом указал на катер. Посудина была размером с гараж-ракушку, в котором держат фамильную «восьмерку» с помятым бампером.     Я быстро обнаружил, что сидеть на привинченной к палубе железной скамейке можно было только прижимаясь спиной к борту. Скамейка была довольно длинная – поместились бы двое, а то и трое, если не шевелиться. За бортом плескалась черная маслянистая вода.     Я со вздохом опустил Богдана рядом с собой, и лишь тогда заметил, что помимо меня на катере есть еще один пассажир. Лицо показалось мне смутно знакомым, но я в упор не мог вспомнить, где видел его раньше. И это было странно, поскольку черты были яркими и обалденно красивыми: высокие скулы, немного крючковатый нос, добавлявший мужественности, и добрые миндалевидные глаза, сливавшиеся с темнотой ночи, в которых поблескивали розовые огоньки отраженных фонарей.     В свете луны волосы казались бледным золотом. Прямо, как у Ками. У меня защемило сердце. Ками… Ничего, я объяснюсь. Помиримся. Главное сейчас – добраться в чертов Мэленд.     — Вэлс, — молодой человек протянул руку и лучезарно улыбнулся безупречными зубами, сияющими даже во мраке.     — Влад, — угрюмо отозвался я, привставая, чтобы пожать руку.     — Куда держите путь, Влад?     — В Юпилучче, — буркнул я.     — Ого, я тоже! Мой родной город! Давненько там не был, почти тридцать лет, представляете?     Я скептически посмотрел на это лицо с обложки. Да ему всего тридцать от силы. Долбоеб вздумал шутить. Ну очень вовремя!     Я отвернулся и уставился на качающуюся за кормой воду.     — Вы не возражаете против музыки? — снова обратился ко мне попутчик.     Я только сейчас обратил внимание на стоящий рядом с ним чехол с гитарой.     — Да делайте, что хотите, — я снова развернулся к морю.     Через некоторое время к шуму волн добавилось пение. Добавилось, перебило, затмило, заставило стыдливо замолчать и море, и мое собственное дыхание. Его голос был квантовой когерентностью. Каждая частота, обертон и пауза существовали в неразделимом единстве. Акустический конденсат Бозе-Эйнштейна, не меньше. Такую метафору как-то упомянула одна мэлендская певичка, по образованию физик, но только сейчас я понял, о чем она говорила.     Я бы так и просидел всю дорогу, да что там, всю жизнь с открытым от восхищения ртом, пока сердце не остановилось бы от непрерывных акустических оргазмов, если бы не начал вслушиваться в текст. О, этот текст! Последнее, что я ожидал услышать, нелегалом плывя на ржавой посудине с острова застывшей радости в ненавистную дыру, так это песню подобного содержания.     «По небу плывут облака, в небе звезды зажглись.     Найти бы где-то бутылку вина и можно еще день прожить.     Город в руинах, в табачном дыму, а мир по-прежнему сер.     Какие законы? Какая война? Нет больше СССР!»     Мда уж, тоже мне, нашел трагедию. С таким голосом бы стадионы собирать, а не петь под гитару неудачнику вроде меня грустные песенки о распаде страны, которую даже не застал.     «Она родилась тогда, когда уже умер Ленин.     Дочь двух разных эпох и двух поколений.     Многие понимали, что она была в чем-то права,     Но просто молча смотрели, как умирает страна…»     — Слушай, — не выдержал я. — Это что за песня такая вообще?     — Я сам сочинил! — мужчина перестал петь, но продолжал тихонько перебирать струны, мелодия услаждала слух не меньше голоса. Каждый взмах руки по струнам рождал не просто звук, а акустическую голограмму волшебной страны, где царило вечное блаженство. Клянусь, даже долбаный Силэрт, этот чертов идеальный добрый дух на своей божественной арфе вряд ли сыграл бы лучше.     — А почему… на такую тему?     — О, меня всегда вдохновляли коммунистические идеи! Я следил за распадом Союза, мы с парнями так переживали! Такая страна великая! Мы в 87-м даже в Москву ездили!     М-да, понятно. Он больной. Впрочем, когда я вообще общался со здоровыми?     Очень кстати посудина дернулась, отходя от пирса. Я уставился за борт. Вэлс поглаживал гитарные струны, пока мимо проплывал мой чудесный остров. Он все еще был прекрасен. Огни на склонах заговорщически перемигивались, обмениваясь посланиями на языке, который я никогда не знал. Голубые деревья красовались вдоль набережной, увешенные гирляндами разноцветных фонариков.     Вода за кормой пенилась, закручиваясь в спиралеобразные разводы, которые расходились все шире, точно невидимый великан размешивал океан гигантской ложкой, пытаясь выловить со дна давно утонувшее сокровище.     Вдалеке, там, где горизонт еще не совсем слился с небом, волны вдруг встали стеной — всего на миг. И в этом всплеске мне померещились очертания замка с остроконечными башнями. А над ним, прямо из пены, взлетела бабочка — огромная, с крыльями, сложенными из той самой розовой подсветки, которой славился остров. Растворилась сразу, конечно. Только брызги остались.     Я оценивающе оглядел небосвод на предмет вновь появившихся звезд. Одна из них — мелкая, колючая, висела совсем близко, над самой водой и подмигивала нахально, точно знала, что я натворил накануне, и издевалась. Смотри, мол, мы тут будем, а ты уплываешь. И правильно, между прочим.     Луна висела низко, почти касаясь горизонта. На ней, если прищуриться, можно было различить отчетливые очертания лунного зайца — ушастый, присел на задние лапы и смотрит на Землю. Интересно, что он видит? Маленького человека в обшарпанной лодке с банкой чайного гриба в руках? Очередного дурака, который вляпался в историю, из которой нет выхода?     Я моргнул, и луна прыгнула вниз. Прямо на остров, в заросли у берега. Приземлилась посреди цветочного куста — я даже увидел, как ветки прогнулись под неожиданной тяжестью светила — и замерла там, круглая, желтая, неприлично большая для столь скромного места.     Катер уходил все дальше. Остров уменьшался, сжимался, превращался в сияющую на горизонте точку. Вскоре исчезла и она, оставив нас с Богданом Вторым наедине с водой, небом и луной, которая теперь снова заняла положенное место и делала вид, что никуда не прыгала. И музыкантом.     Я посмотрел на Вэлса. На нем были рваные на коленках джинсы и не по размеру большая майка. Мода ранних 90-х, этакий мэлендский Курт Кобейн. Сверху, в области горла, на майке было внушительное пятно, которое я в полумраке поначалу принял за узор.     — А, точно, майка ж грязная! — отследил мой взгляд невольный попутчик. — Сейчас…     Он поднялся, буквально сорвал с себя майку и грандиозным рок-н-ролльным движением отправил за борт. Грудь пестрела татуировками в лучших традициях мэлендского «пантеона». Корона, ананасы, ананасы в короне и… женщина без лица. Были длинные волосы, которые, скорее всего, задумывались как серые, но со временем стали зелеными, как это бывает со всеми татуировками прошлых лет. А лица не было. Оно было даже не пустое, оно просто отсутствовало. Никаких черт. Как у жуткой статуи Фарраруха в тайранистском храме. Мне сделалось не по себе.     — Жена моя, — с неподдельной гордостью произнес Вэлс, поймав мой взгляд.     Мда, ну и вкус у парня!     — Правда она ушла. Не знаю, везде искал. Зато дочь у нас! Видел ее недавно, такая красавица, совсем уже взрослая!     Я был не удивлен, что от безумного коммуниста сбежала жена, пускай даже выглядящая, как воплощение экзистенциальной пустоты.     — Фотография есть? — из вежливости спросил я.     Интересно мне, разумеется, не было. Кому вообще сдались фотографии детей, кроме их родителей?     — Нет, — грустно покачал головой Вэлс. — Но ничего, еще сфотографируемся! Мне рассказывали, сейчас специальные штуки есть, фотографии прямо с них можно сразу смотреть!     — От меня тоже девушка ушла, — неожиданно для себя признался я.     — Сочувствую, — легкая, приятная рука похлопала меня по плечу. — Ну ты это, борись. Не сдавайся. Я вот сдался в один момент… Не выдержал, не смог без нее. А надо было дальше искать. Но мне повезло, второй шанс дали. Но я по жизни везучий, у тебя-то так вряд ли будет…     Я встал и отошел к борту, снова уставившись на черные волны, бьющиеся о корму катера. Наверное, это было не слишком вежливо, но я невероятно устал. Столько событий, да еще и не спал уже почти сутки.     Вэлс, впрочем, не сильно расстроился и снова затянул песню. На этот раз не про СССР, скорее что-то из поп-рока:     «Я номер один в твоем чарте!     Я номер один в твоих мыслях!     Я номер один между пылью льдин,     Между сном и реальностью…»     Я опустился на прорезиненную палубу возле банки с Богданом, облокотился о корму и сам не заметил, как задремал, хотя накануне, перепуганный зловещим видением, зарекался больше никогда не отдаваться в вероломные объятья Морфея. Справедливости ради, прошу заметить, что продержался я долго.     Этот сон уже давно не снился никому. Он был занозой, намертво засевшей в нежной подушечке мира, превратившейся со временем в гнойный воспоминательный нарыв, который иногда прорывало в самые неподходящие моменты. Например, сегодня.     Столица Мэленда пыльна, высушена солнцем и с трех сторон окружена несуразными горами, а вот на юге, говорят… На юге по утрам солнце лунного цвета серебрит морскую гладь на горизонте. К завтраку оно желтеет и продолжает нежно ласкать мягкие волны бирюзового океана, открывая взору мир сказочной красоты.     Тропический рай радушно встречает гостей со всех концов света объятиями пышной зелени и ароматом цветущих экзотических растений. Пальмы, как старинные бумажные веера, распускают зеленые листья, призывая вдохнуть волнующий теплый бриз. Узкие улочки, усыпанные красочными домами в стиле колониальной архитектуры, ведут к набережной, где местные рыбаки спускаются к деревянным лодкам, готовые отправиться в открытое море в поисках улова. На песчаных берегах, среди маленьких кафешек и семейных ресторанчиков, можно услышать мелодии неведомых танцев, приглашающие каждого прохожего на веселый праздник под открытым небом.     Каждый закат в этих краях являет собой произведение искусства. Небосвод окрашивается в оттенки огня и золота, а солнце погружается в море-окиян, оставляя за собой следы блестящего света на поверхности прозрачной морской воды.     В этом маленьком райском уголке жил полковник. Он был единственным полковником на ближайшую сотню километров. Не ахти какой, но для местных обитателей, чей кругозор ограничивался кокосовыми пальмами, он был этаким полубогом в потертом кителе. Его слово здесь было поважнее королевского указа, потому что король где-то там, за тридевять морей, а полковник – вот он рядом, может и по морде настучать за непочтительность. В каждом доме, во всякое время суток наш полковник был желанным гостем. Очаровательный городок фактически безраздельно принадлежал ему.     Но, несмотря на народную любовь и местный родной колорит, душу полковника уже много лет точила тоска. Каждый день был похож на предыдущий, каждый разговор был предсказуемым, каждая трапеза – пресной. Мужчина хотел перемен, приключений, чего-то большего, чем беззаботная курортная жизнь. Он с ностальгией вспоминал былые дни воинской славы, мечтал снова творить что-то великое, значимое, приносящее родине реальную пользу.     Захотелось вояке в столицу, где его, героя войны, как он наивно полагал, ждут с распростертыми объятиями.     Но Юпилучче встретил его так, как в Санкт-Петербурге встречают зазнавшегося провинциала: холодным сквозняком равнодушия и парой оплеух от реальности. В столице полковниками быть немодно, там каждый первый – генерал.     Так наш друг, мечтавший о славных военных битвах и героических подвигах, носил на подносе чай выхоленным столичным генералам. Его и на эту-то роль, признаться, взяли без особого энтузиазма, а лишь приняв во внимание прежние заслуги.     Тем временем, оставшаяся в родном краю по причине глубокой беременности жена полковника, тоже переживала личную драму. Роды прошли тяжело. Ребенок не издал первого крика и походил на противную и бесполезную восковую куклу. Не желавшая расстраивать мужа женщина приняла решение в лучших традициях мэлендских мелодрам: вместе с телом младенца она приползла в деревенскую, полузаброшенную тайранистскую часовню. Ну как тайранистскую, наших старых друзей, Силэрта и Магуака там не было. Возможно, статуи разрушились от времени, возможно, не были установлены и вовсе. Юг всегда религиознее, загадочнее и склонен к формированию таинственных культов, знаете ли…     «И струны кричат: «Ты зачем это сделала?»     Нельзя возвращаться к ВОСПОМИНАНИЯМ!»     Вэлс уже не пел, а орал скримом, но даже это было до такой степени, по-неземному красиво, что в первые минуты я решил, что продолжаю спать. Глаза разодрало солнце. Благо, сегодня оно пребывало не в самом воинственном настроении и то и дело отлучалось по своим солнечным делам за ватно-облачную ширму. Вдалеке уже маячили очертания города-уродца Юпилучче.     Когда катер подходил к причалу, я заметил, что у берега что-то настойчиво слепяще бликует. Вернувшееся на свой злодейский пост солнце подсветило не то лысину, не то виниры. Отблескивающий Югин махал рукой.     — Приятно было познакомиться, Влад!     Я начал было переживать, как бы знакомство Вэлса с Югиным не переросло в очередную очень-плохую-историю, но музыкант, возможно тоже предчувствуя неладное, решил сам попрощаться со мной прежде, чем сойти на берег. И я был очень благодарен за это.     — Ты сейчас куда? — из вежливости спросил я, пожимая руку.     В какой момент мы перешли на «ты», я не понял, но меня это полностью устраивало. Приятный парень, пускай и безумный. Зато талантливый. Не то, что я.     — Не знаю, как пойдет, — пожал плечами Вэлс. — Я же все-таки принц…     — У нас тут только один принц, Бенил, — усмехнулся я, забыв заповедь о том, что нельзя спорить с сумасшедшими.     — Бенил… — задумчиво повторил музыкант, запрокинув голову к небу, точно увидел в узоре облаков что-то давно знакомое. — Так деда моего звали. Но я его почти не помню. Короли у нас долго не живут.     Белый костюм Югина выделялся среди потрепанных катерков радиоактивным пятном. Кусачее солнышко не смогло уничтожить мои глаза ни в Мэленде, ни на острове Люэ и решило нанять профессионального офтальмологического киллера, других объяснений такому наряду в порту среди белого дня у меня просто не было.     — Влад! Здорово! — Югин распахнул объятия, и мне не оставалось ничего, кроме как провалиться в них, опустив Богдана на грязный портовый землеасфальт.     — Ну ты даешь, конечно! — разжал объятия уралец. — Из мусарни вызволяй, по портам собирай. Прямо как в девяностые! — вместо осуждения в голосе звучал тихий восторг.     — Спасибо, — выдавил я. — Правда. Я не знаю, что бы делал.     — Да брось! — Югин хлопнул меня по плечу. — Свои люди, сочтемся. Ты главное живой, и ладно.     Он оглянулся на катер, из которого ловко выпрыгивал на пирс мой попутчик.     — А это кто с тобой?     — Да так, — отмахнулся я. — Музыкант какой-то. Коммунист, — добавил я, почему-то надеясь, что после этой реплики дальнейших вопрос не последует.     Вэлс, тем временем, уже растворился в портовой суете.     Но Югин потерял какой-либо интерес к моему попутчику еще на слове «музыкант». Я подхватил с земли Богдана Второго.     Лавируя между грузовыми контейнерами, мы прошли к открытой парковке. Югин распахнул переднюю дверь новехенькой, блестящей машины неопознаваемой марки, жестом приглашая меня сесть. Я плюхнулся на пассажирское сиденье и пристроил Богдана в ногах. В салоне приторно-вишнево благоухала ярко-красная елочка-освежитель, каких я уже лет десять не видел. От запаха у меня на секунду дернулся глаз.     — Ты как, нормально вообще? — Югин завел двигатель.     — А похоже?     — Ну да, дурацкий вопрос, — он вырулил с парковки. — Слушай, ты главное не дрейфь. Щас в город заедем, там обстановочка, конечно, — он покрутил рукой в воздухе. — Но ты человек тертый, прорвемся.     — Мне надо в терем, — я должен был поговорить с Ками, остальное – потом. Там мне хотя бы расскажут, вернулась ли она вообще, и где ее искать.     — В терем? — Югин удивленно нахмурился. — Ну ты и трудоголик, конечно! Сразу на работу!     — Надо.     — Лады, завезем. Там как раз рядом с площадью, все равно смотреть будешь.     Я не понял, что я буду смотреть, но уточнять не стал. Голова кружилась от недосыпа.     — Ты пропал, а тут тако-о-о-е, — присвистнул Югин. — Твоя книга, Влад! Она не просто бестселлер, она главный претендент на золотой ананас по литературе!     Я повернул на него голову и захлопал глазами.     — Чего?     — Ты почту давно проверял?     — Очень давно, — выдавил я смущенную улыбку.     — Короче! Кто-то заснял на видео, как ты того… президента этого… на место ставишь! А потом журналюги раскопали, что он был главным акционером твоего издательства. И ты еще пропал, никто ж не знает, что ты на свой этот остров прохлаждаться уехал, тихушник, — он оторвал руку от руля и играючи, но все же довольно сильно, пнул меня локтем в бок. — Так что ты теперь не просто литературная икона и голос поколения, ты — опальный гений, пострадавший за правду! За страну! Сакральная жертва кровавого хужийского режима!     — Чего? — тупо повторил я.     — Ну, люди думают, что типа, президент этот…     — Виталий Гегемонов, — поправил я из уважения к почившему диктатору, который при жизни и так от меня натерпелся.     — Да-да, гегемон этот… Что он тебя специально как голос оппозиции выставил, чтобы в Мэленде смуту навести. А потом прихлопнул. А ты не сломался! — Югин аж подпрыгнул на сиденье, словно то, что я «не сломался» было его персональной победой. — Ну, по крайней мере, так в газетах пишут.     — Я…     — Опальный гений! — решил за меня уралец. — Сакральная жертва кровавого режима! Голос поколения, который не сломать!     Я отвернулся к окну, в надежде, что в отражении Югин ненароком не заметит выражение моего лица. Величайшим усилием воли я старался сдержать приступ истерического звучного хохота. Голос поколения. Сакральная жертва. Алкоголик, который по собственной глупости потерял любимую женщину, доверился каким-то гопникам и в результате приплыл в ненавистный город на ржавом катере с банкой чайного гриба в обнимку в компании умалишенного музыканта-коммуниста.     Я вспомнил время, когда моя первая, единственная и, надеюсь, последняя книга только вышла. Меня таскали по презентациям, приглашали на интервью… Эти женщины, смотревшие на меня не как на возлюбленного, а как на идола. В их восприятии я был недосягаемым божеством. О, видели бы они, как я пьяный блюю возле «Рояла»!     И вот теперь это снова. Только хуже. Потому что теперь я еще и «герой».     — И чего мне теперь делать? — обреченно спросил я.     — Ну, — Югин замялся. — Вообще-то, если честно, я тебя не просто так встретил. Ты ж понимаешь, у меня связи, делишки там… Я — человек команды. Сведу одних с другими, организую встречу, словечко замолвлю. А тут такой козырь в рукаве – ты, — голос звучал непривычно серьезно. Без характерных для Югина панибратских нот.     — Я — козырь?     — А то! Опальный писатель, который вернулся! Ты представляешь, какой резонанс будет, если ты, например, выступишь где-нибудь? Скажешь пару слов? А я, соответственно, рядом постою, руку на плечо положу. Для имиджа.     — То есть я теперь — твой пропуск в высшее общество?     — Ну зачем так грубо, — уралец обиженно надул губы. — Мы ж свои люди, земляки, должны друг друга выручать. И я тебя из мусарни вытащил, между прочим.     Я вздохнул. Он прав. Вытащил. Имеет право просить.     — У меня есть один знакомый, — продолжал Югин. — Хороший человек. Ему бы с тобой пересечься, парой слов перекинуться. Ты ж теперь фигура публичная, твое слово многое значит.     — Для чего?     — Да так, вопросик один порешать…     Ну да, кто бы сомневался.     На подъезде к терему образовалась немыслимая для маломашинного Юпилучче пробка. Разговаривать стало невозможно: непривычные к подобному движению, точнее, к его отсутствию, владельцы автомобилей бесперебойно сигналили, опускали тонированные стекла и выкрикивали в адрес друг друга местные бранные слова, а некоторые и вовсе побросали машины посреди проспекта и выскочили смотреть, в чем дело.     Я прилип к окну, тоже пытаясь понять, что случилось со столицей за время моего отсутствия. Мы почти поравнялись с площадью, когда впереди, наконец, открылся вид. Хаотично, не обращая внимания на транспортные средства, вдоль проспекта медленно маршировала толпа людей. Навскидку человек сто, может, двести.     — Что здесь происходит? — спросил я почему-то шепотом.     — Митинг! — в голосе Югина сквозило странное восхищение человека, заскучавшего до такой степени, что он обрадовался бы даже войне или стихийному бедствию. Лишь бы какой-то драйв.     — Митинг? — на моей памяти митингов в Мэленде еще не было. — Из-за чего хоть?     — А, — Югин махнул рукой. — Генерал Липрейт. Многие недовольны, что королем станет юпэрец. Кричат, что он чужой, что землю нашу разбазарит. Дурачье!     Кто именно дурачье, по мнению Югина — митингующие или Липрейт — я не понял, но не стал переспрашивать.     Мэлендцы, казалось, даже протестовать толком не умели. Люди двигались вяло, без той агрессии, которую можно наблюдать на митингах, что показывают по новостям. Кто-то безучастно зевал, прикрывая ладонью рот. Кто-то остановился чуть поодаль, бросил на землю плакат и уплетал кремовую булку. Несколько пожилых мужчин сидели прямо на асфальте в позе лотоса и дремали. Складывалось ощущение, что люди собрались не потому, что действительно не хотят, чтобы ими правил человек из Юпэра, а потому, что тщеславия ради хотели поставить галочку в перечне гражданских обязанностей.     Совсем близко к нашей машине остановилась женщина в ярко-желтой футболке и начала размахивать ватманом, на котором было что-то написано красными буквами. Я пригляделся. Перечитал снова. И разразился смехом. На этот раз громким, оглушающим, надрывным. Югин обеспокоенно потряс меня за плечо:     — Э, Влад, ты чего?     Но я не в состоянии был ответить. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью, которой я был покрыт с головы до ног.     «My country is not for bitches» — гласила надпись на самопальном плакате.     Я не знал, ошибка ли то автоматического переводчика, или женщина действительно очень хотела бы выгнать всех bitches из своей country, но для меня эта фраза в тот момент светилась надписью «Добро пожаловать в Юпилучче!». В ней, казалось, заключалась вся национальная идея Мэленда. Абсурдно, патриотично, оскорбительно и плевать, что даже не на родном языке.     С горем пополам усмирив истерический хохот, я принял решение десантироваться из машины Югина и дойти до терема пешком.     — Слушай, ты там как, долго будешь?     — Не знаю, — пожал я плечами, наклоняясь за Богданом Вторым. — Как пойдет.     — Давай я тебя где-нибудь рядом подожду. У меня сегодня день свободный. И банку свою в машине оставь заодно, чего таскать! А потом перетрем с тобой за делишки как раз!     Я выпрямил ноющую спину и задумался. Конечно, мне бы не хотелось «перетирать за делишки» с Югиным, тем более в таком состоянии. С другой стороны, предложение оставить в машине пятилитровую банку с чайным грибом, а не тащить ее через всю площадь и демонстрировать коллегам по работе было ну очень заманчивым. К тому же, я даже не знаю, куда пойду после терема. Найду ли там Ками? Возможно, мне понадобится машина.     — Хорошо, — согласился все-таки я. — Наберу, как закончу!     Захлопнув дверь и сделав шаг от машины, я оказался почти вплотную к «My country is not for bitches». Уж не знаю, отношусь ли я к bitches, но страна эта точно не для меня.