Потом будет весна

      Дверь терема я, возможно первый раз, дернул без обычного чувства обреченности, сопровождавшего прежде всякий поход на работу. Каждое утро я шел сюда, как на каторгу, в ужасе думая о том, что мне предстоит провести среди бумаг на иностранном языке очередные восемь часов, а завтра все повторится. И послезавтра. Сейчас же мне было почти весело. То ли из-за нервного и физического истощения, то ли потому, что шел я все-таки не на работу и в любой момент мог покинуть бюрократическое заведение, не опасаясь выговора.     Я приветственно махнул охраннику. Тот не слишком удивился моему визиту и любезно пропустил.     Вход в мою конуру оказался приоткрыт. Я заглянул внутрь, оценивая обстановку.     За столом восседал Соллордюк. Там, где раньше лежали мои бесполезные отчеты, теперь лежали его бесполезные отчеты. Он что-то увлеченно писал в ведомости. Плечи были напряжены в знакомом мне униженном усилии.     Я толкнул дверь и переступил порог кабинета. Соллордюк поднял голову. С секунду мы смотрели друг на друга, затем он всем телом дернулся и испуганно вскочил.     — Господин Влад! Я… мне сказали, что… что я теперь… должен здесь… — заикался бедняга.     Нашел, кого бояться. Мои карьерные амбиции умерли в прошлом десятилетии вместе с Каем. Или с юпилуччинским аэропортом. Не помню уже. Так или иначе, казначей Влад за свою должность никогда не держался.     — Ага-а, подтверждаю слова господина Соллордюка, — раздалось из-за спины. Ироничное. Родное.     Я шумно втянул носом воздух в надежде почувствовать тошнотворную, но теперь любимую амбру. Но запах моего пота перебивал уже даже ее. На усталом, обветренном солью лице проступила улыбка.     Ками стояла в дверях в неприлично коротком для госучреждения черном платье и смотрела на меня в упор, игнорируя Соллордюка, который готов был словить паническую атаку.     — Я не злюсь, — она тоже улыбнулась. Снующие по коридору чиновники замедлили шаг, жадно прислушиваясь к голосу начальницы. — Ты спросил, я ответила. Квиты.     Принцесса сделала шаг внутрь кабинета. Маленькая ладонь легла на мою повидавшую многое за последние сутки рубашку, под которой бешено стучало сердце. В следующую секунду она притянула меня к себе, заставляя наклониться. Влажно-пухлые губы, намалеванные какой-то непривычной багровой помадой, коснулись моих — иссушенных солнцем и морем. Черт, а когда я последний раз зубы-то чистил?     Отстранившись, Ками окинула взглядом сначала остолбеневших чиновников в коридоре, потом снисходительно подмигнула дрожащему Соллордюку и, наконец, снова посмотрела на меня.     — Казначейство переезжает, — объявила принцесса так, чтобы слышали все. — Вам полагается кабинет побольше, Влад. Следуйте за мной!     Она развернулась и вышла. Стук каблуков эхом разлетался по коридору. Я еще некоторое время стоял на месте, смакуя оставшуюся на губах сладковатую помаду. Соллордюк смотрел на меня. Он раскрыл рот, но, вероятно, не придумал вопроса. Я бы тоже не придумал.     Выйдя из оцепенения, я покинул конуру и последовал за принцессой, так и не попрощавшись с коллегой. Взоры чиновников скользили по мне, сопровождаемые не то восхищением, не то любопытством. Я не просто казначей, сбежавший с рабочего места на несколько недель. Меня только что при всех поцеловала принцесса.     Мы поднялись на второй этаж, в ее кабинет. В нем бы поместилось четыре моих конуры, если не больше. Из двух частично заколоченных, расположенных на теневой стороне окон открывался сиротский вид на дворец. Не Бог весть что, но у меня, как и у большинства коллег, окна в кабинете не было вовсе.     Ками плюхнулась на массивный кожаный креслостул, притаившийся за роскошным дубовым столом, потянулась к лежащей пачке чего-то дорогого, чего-то не-«Pall-Mall» и, не предложив мне, закурила.     — Ну что, — принцесса выдохнула в низкий потолок пышное облако дыма. — Добро пожаловать назад!     — Что это было? — спросил я, все еще стоя в дверях. — Тот спектакль внизу?     — Ай, — она с пренебрежением махнула рукой, роняя на пол пепел. — Как там у вас в России говорят? «Сгорел сарай — гори и хата»? Ну как бы вот. Лип скоро станет королем. Сомневаюсь, что он высокого мнения о моих политических талантах. Мне тут считанные дни остались, так что развлекаюсь, как могу!     — Так мы развлекаемся? — процедил я сквозь зубы.     Последние сутки я жил в страхе, что совершил непоправимое. Что она ушла навсегда. Что я никогда больше ее не увижу. Не оправдавшись, страх в один момент сменился на злость. Да, я ляпнул, не подумав. Ну а она? Устроила истерику, собрала вещи, кинула меня одного на острове. Неприкрытый, наглый эгоизм.     — Влад, — Ками выговаривала слова нарочито снисходительно, и это вызывало еще большее раздражение. — Мой выбор — воспринимать все как развлечение. Ты, любитель пострадать, можешь рассматривать это как очередное проклятье. Вопрос в том, что мы можем получить, если будем действовать вместе. Одна я мало что могу, обстоятельства не на моей стороне, но вот вместе… Короче, ты, наверное, уже в курсе, что случайно стал у нас национальным героем из-за своей пьяной истерики? Так вот, у тебя теперь есть огромная власть… Такая, что Липу и не приснится. — Затушив сигарету в громадной стеклянной пепельнице, напоминающей айсберг, принцесса медленно поднялась из-за стола и, игриво виляя бедрами, приблизилась ко мне. — Даже надо мной, — снисхождение заместил шепот с придыханием. — Со всеми вытекающими…     — Включая ремень в зубах? — огрызнулся я.     Вы можете сказать, что я идиот и только что повторил ошибку, из-за которой провел в преисподней последние сутки. Но мне было противно от каждого сказанного ей слова. Чистой воды манипуляция. А хуже всего то, что она считала меня настолько глупым, что я должен был на нее поддаться. И да, я снова призвал дьявола. Но не того, который приходил днем ранее. К визиту предыдущего я был готов.     Ками вдруг опустила голову. Руки непроизвольно обняли собственные плечи. Я молчал, потому что был уверен, что меня накроет волной ее истерики. Я ждал, ждал и ждал, но ничего не происходило. Вообще ничего. Она просто смотрела в пол, сжавшись всем телом, будто нечто ужасное сейчас должно было произойти с ней, а не со мной. Нетипичное для Ками терпение.     — Нечего ответить? На острове ты была покрасноречивее! — не выдержал я.     Только тогда она подняла глаза. Д-а-б-л-я-т-ь. В черешнях без переводчика можно было прочитать только одно — покорность. Та же долбанная виктимность — отвратительная, пугающая и соблазнительная одновременно — какую я видел во время Золотого бала. После, к сожалению или к счастью, я ее не наблюдал, а потому наивно посчитал разовой акцией, спровоцированной стрессом и смеющимся коньяком, который мы пили стаканами.     — Если тебе это нужно, — шепот. Придыхание. Не такое, как до этого. Настоящее. Принцесса прикрыла веки. — Я понимаю. После всего, что я рассказала, ты вряд ли сможешь смотреть на меня иначе. И я… я не жду, что сможешь. Так что — да.     Мне сделалось дурно. Как сутки назад на Люэ, только теперь поблизости не было опоры в виде уныло-серого поребрика. Я вспоминал, как дышать, стараясь делать это тихо, чтобы не выдать свое состояние, но воздуха отчаянно не хватало. Казалось, Ее Величество Пустота проникла в мое тело и сжала сразу все органы. Жар попеременно то подкатывал к голове, то уходил в пятки.     Мне хотелось заплакать. Просто сесть и заплакать от этих слов, от выражения ее лица, от того, что жуткий вантаблэк в ее глазах прекратил поглощать свет, хотя уж этому, казалось, стоило бы порадоваться. Зачитывая список экзекуций от Кая, как требования к соискателю в описании вакансии, она была другой. Дерзко швыряла фразы мне в лицо, словно упрекая, что я так никогда не смогу. А теперь… Теперь уже сомневалась, не смогу ли? Передо мной было лицо ребенка из неблагополучной семьи, который принес домой двойку и знает, что сейчас его будут бить. И который давно научился принимать телесные наказания как данность.     — Идиотка, — я злился уже не на нее, а на мироустройство в целом. — Ты вообще понимаешь, что сейчас сказала?! «Если тебе это нужно»?! Мне это не нужно, слышишь!     Лицо Ками не изменилось. Если бы она не моргала со свойственной ей частотой, я бы решил, что она неживая вовсе. Манекен. И тогда я прижал ее к себе и шептал, чтобы она и думать об этом забыла; что никогда не причиню ей боли; что меня не волнует ее прошлое; что ради нее на все готов — ну вы знаете этот бред, который постоянно несут влюбленные.     — Но ты же сам... — о, с каким удивлением хлопали ресницами эти огромные глаза! Как глубоко спрятался в тот момент вантаблэк, какими они казались наивно-детскими, как заставляли сердце сжиматься еще сильнее.     — Мне плевать, что я спрашивал, — я гладил ее щеки, целовал в лоб, точно новопреставленного в гробу. — Я идиот. Я всегда был идиотом. Но я не Кай, и никогда им не стану.     Интересно, я ее пытался убедить или себя?     — Я не знаю, как иначе, — прошептала принцесса. — Я не умею. Меня научили так.     — Научили? Тебя научили? А ты сама не понимаешь, что можно по-другому?     Радужная оболочка, наконец, изменила оттенок. Порядком притомившийся сидеть в укрытии вантаблэк вернулся и сжевал всю вишню, но пока не являл собой абсолютную черноту. В нем плясали звезды. Яркие, древние, как у профессора Суня. Только с порнографически заводящим отливом.     — А ты покажи, — шепот, которым проститутки выдыхают твое имя, имитируя оргазм, чтобы ты верил, что действительно умеешь трахаться, и, движимый ненасытным тщеславием, возвращался снова и снова. — Если правда можно. Если ты правда другой. Покажи. Покажи мне.     И тогда она сделала то, что, как оказалось, умела в совершенстве, но чем, на моей памяти, прежде не пользовалась. Полное блядство. Играючи вывернулась из рук и отступила назад, ровно на такое расстояние, чтобы ее фигура предстала в лучшем ракурсе. Покрутилась передо мной, протянула руку, провела по шее холодным пальцем, соблазнительно закусывая нижнюю губу. Во всем этом было что-то неправильное. Слишком выученное. Слишком знакомое. Но мозг уже отказывался думать.     — Влад, просто помоги мне. Помоги мне забыть, кто я. Пусть существует только тело, которое ты хочешь.     — Я и так тебя хочу, — я, не отрываясь, смотрел на губы, намалеванные незнакомой помадой, которая ни капли ей не шла. Но, черт, так маняще блестела багрянцем.     — Не меня, Влад. Ты хочешь ту, которую придумал сам. Ту, которую можно любить…     — А чего хочешь ты?     — А я хочу, чтобы ты взял меня. Просто взял. Без любви. Сделай это, Влад. Просто сделай. Я разрешаю.     И я сделал. Да.     Вы наверняка хотели идеального героя. Высоконравственного. Который бы сказал, что мы со всем справимся, что все это очень-очень нездорово, что сейчас в ней говорит травма, но мы сегодня же вместе пойдем к психотерапевту, а потом сразу сыграем свадьбу и нарожаем кучу детишек, которых тоже будем водить к психотерапевту, а еще будем вечно верны друг другу или, напротив, по-честному полигамны и совсем-совсем не ревнивы — это уже как психотерапевт прикажет.     Здесь его не будет. И, если быть реалистами, вы вряд ли встретите такого и в жизни. Часть людей поступила бы так, как поступил в результате и я, другие — убежали бы без оглядки. И винить никого ни в чем не стоит. Осуждать? Ваше право.     Ками стонала, как никогда, хотя я даже через одежду не касался эрогенных зон. Я исследовал языком шрамы на ее нижней губе, потому что мне стало интересно, какие они наощупь. Вот такой вот я любопытный мудак. А потом кусал их, заставляя вскрикивать. Как тогда, перед золотым балом.     — И что дальше? — я грубо сжал в кулак ее волосы и потянул, вынуждая смотреть в глаза.     — А дальше — забудь, кто ты, — принцесса улыбнулась, потому что поняла, что победила. Заставила меня думать, что победил я. Предоставила право делать то, что я так хотел, но о чем боялся даже думать. Чтобы я чувствовал себя вечным должником.     И я забыл.     — К окну, — я не узнавал собственный голос.     Ками послушно проследовала к подоконнику и замерла у наполовину заколоченного маленького окна терема, из которого так уродливо открывался вид на дворец. Я подошел сзади. Я не касался кожи, лишь водил руками в сантиметре от ее шеи и плеч, словно прощупывая ауру. Было слышно, как она сглатывала слюну. Нервничала, боялась. Боялась меня. И от этого было сладко.     Я медленно, по-садистски наслаждаясь ее волнением, расстегнул молнию на платье, расположенную почти четко по линии шрама. Черный шелк с легким шелестом свернулся на полу, накрыв ступни принцессы. Мои руки легли на талию и подтолкнули. Подчиняясь, Ками неуверенно, дрожащими ногами, шагнула вперед, тазобедренные кости уперлись в старый облупившийся подоконник.     — Смотри, — проговорил я.     Если бы внизу сейчас находились прохожие, которым по неведомым причинам приспичило бы задрать головы, они бы четко увидели в окнах второго этажа правительственного здания обнаженную принцессу и мои руки, скользящие по эталонной, точно сделанной из пенополиуретана, груди.     Оставив одну руку наслаждаться сбивчивым по моей вине сердцебиением, другой я дотянулся до края стола и взял кричаще-золотую перьевую ручку. Холодным острым наконечником я коснулся середины спины девушки. Ками дернулась.     — Обопрись, — приказал я.     Ками выгнулась в странной, не самой удобной позе: щека и грудь оказались вплотную прижаты к стеклу, руки кое-как вжимались в подоконник.     Я коснулся пером ее позвоничника и резким, знакомым движением вычертил свою подпись. Да, ничего оригинальнее я не придумал. Был бы поэтом, может, написал бы четверостишье. Но я не поэт. Всего-навсего казначей, бюрократ, что с меня взять? Акт обладания оформляю как канцелярскую процедуру.     Ками передернулась и задрожала сильнее, но не повернула головы. Я уставился на свой «шедевр». Кривые буквоподобные закорючки, среди которых внятно можно различить только «С» и, при наличии безупречного зрения и толики воображения, «В». Пока в большинстве стран люди подписывают документы полным именем или фамилией, нам, классе в пятом, если не раньше, наказали придумать себе подпись. Что такое подпись и для чего она нужна, пятиклассник понимает едва ли. Но мало у кого она с тех пор претерпевает значительные изменения. Так и ставим на всех бумажках, словно калеки, детскую каракулю.     Да ладно бы только на документах, иногда еще и на спинах иностранных принцесс. Я резко развернул Ками лицом к себе. Металлический наконечник пера прижался к губам, постучал по ним, заставляя приоткрыться, скользнул на язык. Все время я смотрел ей в глаза. Вантаблэк перестал пугать, напротив, сам источал затравленный страх.     Боже, да, мне доставляло невероятное удовольствие чувствовать власть над ней. Я был волен сделать ей больно, но, конечно же, не собирался. Мне хватало осознания, что она, наконец, полностью принадлежит мне. После всех колкостей, издевательских реплик, унижений, длившихся не один год.     Я наклонился к ее уху:     — Открой рот.     Будет лишним сообщать, что она покорно открыла рот, это и ежу понятно, но да, представьте себе — она покорно открыла рот. Я вложил туда перо и настойчивым давлением пальцев заставил сжать зубы.     Затем заглянул в испуганные, немного влажные глаза:     — Если ручка упадет, — я натянул на лицо снисходительную улыбку, а затем вернулся к ее уху. — Ничего не случится. Но я буду делать все возможное, чтобы она упала.     Я снова развернул ее лицом к окну и надавил на спину, заставляя прогнуться. Расстегнул ремень и приспустил джинсы. Ками слегка расставила ноги, моя рука нырнула между ними. Блять, какая она была мокрая.     Я впился руками в бедра и резким рывком вошел в нее. Принцесса не издала ни звука, только щека с комичным звуком проскользила по оконному стеклу ниже.     Я замер, чтобы не кончить сразу. Крепко прижался к ней. И тут мой взгляд упал на дворец. Гнилой, желтый, ненавистный, овитый щупальцами дохлого осьминога, вместо забора. Сравнивать его с манго теперь казалось кощунственным. Не заслужил.     Дворец тоже посмотрел на меня темными арками окон. Там в тронном зале сейчас сидит Его Величество Пуннор, некогда спавший на коврике у ног демона, отвечающего за образование и просвещение. Там вырос сын этого самого демона, научившийся брать все, что пожелает. Там принц Бенил жрет ананасы, а принцесса Маргарита прячется от реальности за стопками книг.     Я сжал бедра Ками с такой силой, что завтра там точно будут синяки, фиолетовые, как мэлендский флаг. Она сама хотела синяков. Не мои проблемы.     Сознание заволокло воспоминаниями. Долбанный прием во дворце, продажная тварь Дана и я — идиот, поверивший, что случайная ночь после бара что-то значит. «Моя супруга сказала, что не знает вас». Взгляды всего зала. И Гегемонов, перед которым я кривлялся, как клоун. «Я учту ваши слова». А потом меня вырвало на дворцовый куст. Прямо перед входом. Дворец смотрел розовыми башнями-попугаями и угорал надо мной.     Раздался грохот. Металл пера соприкоснулся с полом. Тело принцессы сотрясалось в моих руках, в подоконник впечатались следы ногтей. Я отвернулся, тряхнул головой и сделал глубокий вдох, стараясь прийти в чувства.     — Так, — я вышел из Ками и снова развернул на этот раз совсем обмякшее тело лицом. Измазанные в чернилах пальцы оставили на плечах противные сине-фиолетовые следы, напоминающие кляксы в школьных тетрадях. — Нужно поменять локацию.     Не оглядываясь на принцессу, я проследовал к столу и опустился на дорогущий кожаный креслостул. Удобный. Не то, что в казначейской конуре.     Она поняла без слов и, несколько раз чуть не потеряв равновесие, повторила мой маршрут и опустилась на колени между моих ног. Она толком не сосала, просто слизывала собственные выделения с моего члена, но этого было более, чем достаточно. Мир завертелся, перед глазами закружились, благо, не мушки, а сияющие платиной искры чистейшего экстаза.     Когда я пришел в себя, Ками все еще сидела в ногах. На щеке блестели несколько капель спермы. Остальное, видимо, попало в рот.     — Я придумала, — как ни в чем не бывало произнесла принцесса, глядя на меня снизу вверх. — Надо назначить тебя министром по туризму.     — Что? — выдохнул я, плохо соображая.     — Министром по туризму. Тут скоро приезжает какая-то шишка как раз. Не из России, но оттуда, где по-русски говорят. Как это там называется?..     — Без понятия, о чем ты, — промямлил я, наскоро пытаясь анализировать получаемую информацию. — И что я должен буду делать?     — Ну, по городу его поводишь, про достопримечательности наши расскажешь…     — Ками, это называется гид, а не министр по туризму! — вскричал я с таким возмущением, будто всю жизнь занимался достойной работай.     — Министр по туризму должен уметь все, что связано с туризмом.     — Но я ничего не умею.     — Да брось, ты встречал меня в аэропорту, помнишь? Почти что экскурсию провел.     — То в Питере было, а здесь я же даже неместный, сам ничего не знаю.     — У тебя все получится! В крайнем случае отведешь его в «Роял», пускай прочувствует местный колорит!     — Ладно, — вздохнул я, поднимаясь и застегивая джинсы. — Попробую. А когда это надо?     — Я скажу, — Ками тоже встала и покрутила головой, вероятно, в поисках платья. — Ну точно не сегодня. Ты сначала иди в свой лофт, приведи себя в порядок, помойся хоть.     Я вспомнил, что у меня украли чемодан, в котором была вся одежда, за исключением, разве что, казначейского мундира, преданно ожидающего меня в лофте, и что мне даже новую купить не на что. С минуту я колебался, но потом решил, что просить денег у женщины, которую только что отымел в ее же кабинете, накончав в рот — это все-таки перебор.     Ощущал ли я себя последним ублюдком, выйдя из терема? На удивление — нет. Напротив, я испытывал чувство триумфа. Мне казалось, что я закрыл своеобразный гештальт с Каем. Я дал Ками то, о чем она просила, то, к чему она привыкла, но при этом не причинил ей вреда. Вы будете смеяться, но я действительно был уверен, что все сделал правильно. Возможно, в этом виноват долбаный выброс гормонов, а заодно добавьте сюда безумства, которые влечет за собой недосып.     — А что это у тебя на рубашке? — Югин ткнул меня в солнечное сплетение с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Я опустил глаза. Чернильной кляксой стыда на груди растеклась моя детская подпись. — Стильненько-стильненько.     — Моя подпись, — сдавленно выдал я правду.     — Гениально, — Югин вскрикнул так, что стекла в машине напряглись. — Можем мерч выпустить! Ух, Владик! Наворотим мы дел! Двигаться вместе будем! — уралец экстатично запрокинул голову.     Я вздрогнул. Владиком после смерти мамы меня назвал первый раз.