Потом будет весна

      — Улыбайся! Улыбайся, Влад, ши-и-и-ре! Да, вот так, молодец! Лицо надо держать!     Я и так почти ослеп от непрерывного мерцания фотовспышек, а теперь они еще и бликовали на лысине Югина. Потрясающе.     — Какое лицо? — машинально переспросил я.     Из зеркала позади фотографов на меня действительно глядело не то опухшее после бессонной ночи в баре лицо, что я видел утром, покидая лофт. Над ним несколько часов колдовали две молоденькие девицы в бездушных черных футболках с моей подписью на груди.     — Счаст-ли-во-е, — пропел Югин. — Счастливое лицо, Влад, какое у тебя еще может быть-то? Ты — писатель, ты — герой, ты трахаешь принцессу! Люди тебе завидуют, люди хотят быть тобой, а мы на этом делаем деньжата!     Ну да. Мы «двигались». Хотя по ощущениям после возвращения с острова я завис в состоянии непролазной стагнации. Я посмотрел на левое запястье, где изумрудно-зеленым, как пачка ментоловых «Pall Mall», сиял циферблат не по чину дорогих часов. Младшая стрелка недоброжелательно приближалась к двум.     — Слушай, скажи им, чтобы закруглялись. Мне с туристом гулять сегодня, я тебе говорил…     Югин недовольно хмыкнул, но все же движениями рук повелел фотографам удалиться. Несмотря на внушительный стаж пребывания в Королевстве, мэлендский уралец знал еще хуже меня, зато язык жестов отточил до совершенства. Наверняка он отличный игрок в «Крокодила».     — Слышь, Влад, — заговорщически шепнул он мне в ухо, пока замешкавшийся светописец разбирал в углу аппаратуру. — У меня есть прекрасная идейка! Может, выпишешь мне пропуск, и я приду навестить тебя в тереме? Давненько там не был!     Да уж, прекрасная идейка, ничего не скажешь.     — Пропуска у нас принцесса обычно выписывает, — промямлил я.     — Ну ты это, выеби ее хорошенько, чтобы точно не отказала!     Мне бы стоило одернуть Югина и грозно попросить не говорить в подобном тоне о моей женщине, но я лишь продолжил мямлить:     — Попробую.     С момента моего возвращения минуло несколько месяцев. Заголовок утренней газеты гласил: «В Юпилучче семь дней подряд ничего нового не произошло». Но на самом деле жизнь кипела с интенсивностью китайской пароварки. И здесь я считаю необходимым сделать небольшое отступление и обрисовать, что творилось в столице.     Липрейт готовился стать королем. В столицу он въехал не на танке, как мечтал, а на старом, с откидной крышей, «Щрагюдоне» цвета виолан. Народ, заранее обученный и оплаченный, бросал под колеса спелые ананасы, отчего весь главный проспект затянуло приторно-влажной мякотью.     Здоровье действующего монарха значительно улучшилось. Не то чтобы Пуннор вскочил со смертного одра и пустился в пляс, нет. Он просто перестал умирать. Как будто сама Смерть, постояв у его постели, пожала плечами и пошла искать кого-нибудь повеселее. Наверное, даже ей наскучил затяжной монолог о судьбах нации. Организм короля вступил в фазу липогенеза, тело снова расползлось и вписалось в трон, как влитое. В глазах брезжили огоньки постаревшего комодского варана, замершего в ожидании последнего, самого подлого укуса.     Оставался открытым вопрос с легитимностью престолонаследия. Все-таки династия в Мэленде не менялась то ли очень давно, то ли и вовсе никогда. Выход из неловкого положения был очевиден, хоть и чудовищен. Все королевские советники сошлись в едином мнении: генералу настойчиво рекомендовали взять в жены принцессу Маргариту, единственную дочь Его Величества. Ту самую старую деву, серую мышь с копной роскошных каштановых волос, которая когда-то с обожанием смотрела на Кая из-за толстых стекол очков. Очки она сменила на линзы, а мышиную неприметность на дорогое, но, как обычно, безвкусное платье, в котором тут же утонула, словно в омывающем Мэленд море-окияне.     Мне довелось наблюдать их первую официальную встречу. Липрейт с его безупречным, уже не новым, но до сих пор вызывающим у меня завистливое восхищение лицом — с ровными зубами, гладкой щекой и двумя одинаковыми лазурными глазами — был прекрасен до невозможности. Не холодной демонической красотой, как Кай. И не походил на инопланетную ящерицу, как Ками. Нет. Он выгодно отличался от прочих красивых людей тем, что от него буквально исходило солнечное сияние: не такое, как от товарища Ким Ир Сена и его потомков на чучхейских плакатах, а живое, теплое, настоящее.     А еще он был добрым. И это самое противное. Его доброта простая, солдатская, не от большого ума, а от нежелания этот ум включать, не вписывалась в лицемерие, которым привык жить дворец. Он искренне улыбался нареченной и силился зацепиться глазами хоть за что-то, кроме королевского герба на броши.     Маргарита же пылала, как юная школьница, а не дама, которой перевалило за тридцать. Вся алая, с мокрыми от волнения ладонями, она жадно ловила каждый его взгляд и, поймав, опускала в пол серые очи. Она восхищалась ним, как картинкой. Ей было плевать, что он — один из тех мальчиков со сломанными жизнями, чьи дома разбомбили солдаты ее отца. Она видела в нем принца, которого ждала неприлично долго. И который в ее воображении никогда бы не предпочел ей сумасшедшую кузину.     «Ваше Величество, я буду стараться быть достойным такой чести», — говорил Липрейт, и из его уст эти слова звучали искренне. Черт возьми, он и был искренним. Верил, что женитьба на дочери короля — это логичный финальный аккорд в симфонии его судьбы. Превратиться из парии в зятя. Забрать трон через бракосочетание, а не через кровопролитие. Просто и чисто.     Что до меня, я походил на альтернативную версию Липа из Королевства кривых зеркал.     Несмотря на эффектную теперь внешность, генерал отчего-то катастрофически не нравился людям. Я до конца не понимал, почему герой войны с лицом и телом эталонного человека будущего и нравственным компасом, указывающим строго на север, умудрился лишиться народной симпатии. Подобная апория даже для жителей данного региона была слишком.     Я слышал, что сторонники Юпэра клеймили его предателем, продавшимся Мэленду. Этого он и боялся, если память мне не изменяет. Мэлендцы же, по природе своей не склонные к бунтам и восстаниям, неожиданно решили половиной страны встать в позу, со всем имеющимся в сердцах их отчаянием сопротивляясь перспективе правления над ними чужака. Ну вы помните эту историю с my country is not for bitches. Так вот, то оказалась лишь одна из граней икосаэдра мэлендского идиотизма.     Знаете, какого проявления алогичности я не ожидал даже от здешнего населения? Лицом оппозиции они сделали меня. А что? Тоже иностранец, только не с вражеского полуострова, а из мощного государства-стратегического партнера. Тоже крутит шашни с принцессой, да еще и с той, которая и так заняла бы престол, не перережь ее сумасшедший папаша себе горло посреди главной площади в конце прошлого века.     В отличие от покладистого вояки-Липрейта, привыкшего выполнять приказы, я, по милости неизвестного, записавшего и выложившего в сеть мою делириозную речь в адрес Гегемонова, слыл бунтарем. Обличителем коррупционеров и узурпаторов.     И, если бы моя жизнь принадлежала только мне, я бы немедленно выступил с публичным заявлением: мол, окститесь и радуйтесь, потому что лучше Липрейта с этой страной и ее народом вряд ли может что-то случиться. Но в меня крепко вцепились сразу две лапы: маленькая, с короткими детскими пальцами, но на редкость цепкая, и другая — крепкая, широкая, уральская — такая уж точно не отпустит и будет держать до последнего, с упертостью, свойственной всем провинциалам. Я даже не пытался вырываться, просто поплыл по течению, как обычно это и делал всю жизнь. Но на этот раз течение вынесло меня в Эльдорадо.     Казалось, богачи на светских раутах теперь улыбались мне искренне. Я стал для них своим не потому, что был в моде, а потому, что они восхищались мной как личностью. Почти всегда я выходил в свет в сопровождении любимой женщины. А ночами воплощал с ней самые грязные, самые аморальные фантазии. Она соглашалась на все. Змеиная язвительность улетучилась. Да что там, все вокруг преобразилось настолько, что даже запах гнилых фруктов покинул воздух, а солнце заключило со мной перемирие и перестало опалять сетчатку и награждать волдырями открытые участки тела.     Неизменно пахли только кисловатая комбуча, в которой плескался Богдан Второй и духи Ками. Принцесса всюду носила с собой верного спутника, от которого частенько слезились глаза. Парфюм, специально разработанный для оккупации вражеских территорий: жирная, темная амбра, насильственно взятая из китовых внутренностей, перемешанная с фруктовой гнилью, вываренной из штукатурки сталинок с окраины столицы; тяжелый приторный сироп, который щедро выделяет засахаренный ананас, выпавший из грузовика и зажарившийся на бетоне городских улиц; табак из пачки заядлого курильщика возрастной группы 40+, который намертво въелся в кожу, в волосы, в кружево нижнего белья. И, неожиданно, мята. Противоестественная нотка свежести, превращающая этот коктейль в наркотик, который, превозмогая тошноту, хочется употреблять снова и снова.     О, Ками! Тогда, в ее кабинете, я не мог и предположить, что это очередная игра. Что принцесса блестяще изобразила классическую damsel in distress, взывая к естественному желанию мужчины сначала спасти и защитить женщину, а потом починить, исправить. Показать: я-то не такой, как все остальные.     Я видел все ее карты, кроме одной последней. И это оказался чертов джокер, которого не ожидаешь встретить, рассчитывая, что партнер по игре заранее вытащил его из колоды, как обычно делают все нормальные люди. Но это я пойму уже потом. А тогда я упивался мнимой победой.     Вчера вечером мы вместе ходили на день рождения местной певички по имени Лоло. Имя дурацкое, конечно, доведись мне быть нареченным подобным образом, да еще перед людьми со сцены выступать, я бы однозначно взял псевдоним. Но Лоло ничего не смущало.     Артистка представляла собой миниатюрную шатенку с силиконовой грудью четвертого размера. Только грудь эта не стояла двумя правильными шариками, а все равно висела печальными ушками спаниеля. Лоло объяснила, что это от того, что она отказалась делать подтяжку — шрамы некрасивые. А гравитацию никто не отменял.     Я знал все это, потому что однажды, еще в бытность простым писателем, а не политическим идолом, трахался с ней после какого-то мероприятия. Мы лежали в постели, я завороженно, словно капитошку, мял силикон под бронзовой кожей певицы, и она тоненьким голоском рассказывала про гравитацию.     — Откуда ты слова такие знаешь вообще? — вы же помните, что в тот период я был тем еще язвительным ублюдком?     — Вообще-то по образованию я физик! — обиженно надула Лоло гиалуроновые губы цвета дворцовых крыш. — Физик-ядерщик.     Я заржал:     — И как, большой у Мэленда ядерный потенциал?     — Влад, — Лоло присела на кровати. В голосе не было ни капли грусти, только безусловная, гармоничная солидарность со вселенной. — Я могла бы поехать в Европу или в Америку и стать выдающимся ученым, но я хочу жить здесь. И так уж вышло, что в Мэленде ученые не в почете, здесь люди предпочитают музыку, не бомбы. Поэтому мне приходится петь, и я благодарна судьбе за то, что наделила меня талантом и подарила народное обожание. Мне все еще снятся изотопы и нуклоны. Я бы хотела иметь свою маленькую лабораторию, в которой могла бы проводить эксперименты. Но на жизнь я этим здесь не заработаю, а уезжать — не готова, слишком люблю эту страну.     Символично, что ни одной ее песни я не слышал. Не интересующаяся поп-культурой Ками и вовсе понятия не имела, кто такая Лоло, но то ли плохой характер, то ли недооцениваемая мужчинами женская интуиция не позволили моей принцессе отнестись к имениннице благосклонно.     При знакомстве с певицей Ками холодно кивнула, проигнорировала адресованный ей дежурный комплимент и чуть ли не со змеиным шипением оттащила меня в сторону.     — Ну и зачем мы сюда пришли?     — Ками, я… мы…     Сознаюсь, приходить сюда у нас, в сущности, не было весомой причины. Мир бы не треснул, Мэленд не развалился бы на карликовые государства, и на Юпилучче не упал бы метеорит, если бы мы спокойно провели этот вечер в моем лофте.     Неудобная правда таилась в том факте, что я полюбил тусовки. Мне начало нравится это общество. И моя жизнь. Мне хотелось увидеть и Лоло, и других знакомых из мира шоу-бизнеса, а заодно похвастаться красивой спутницей голубых кровей.     Объяснять все это Ками я не хотел. Боялся, что она не поймет мои истероидные наклонности и будет ругаться. Возможно, так бы и было, но, к счастью, мне и не пришлось ничего объяснять. Пока я искал ответ, принцесса успела сама все решить, как это часто бывает.     — Так, Влад, я сейчас с ума со скуки сойду, давай придумаем что-нибудь интересненькое.     «Интересненькое». Я нервно сглотнул накопившуюся во рту слюну. Надо было срочно предложить принцессе какой-нибудь досуг, пока она не вышла из себя.     — Пойдем, — сказал я, когда приличное отведенное на размышления время вышло.     Нет, я так ничего и не сообразил. Просто повел ее куда-то без конкретного плана. Так, совершенно случайно, мы оказались в туалете. Я виновато обернулся на шедшую позади принцессу, представляя, что она сейчас мне выскажет. Но нет. Черешни глаз были полностью черешневыми и с озорным интересом смотрели в мои наполненные болотной тиной глазницы.     На Ками было длинное черное платье с разрезами по бокам, полностью открывающими ноги. Сквозь эластичную ткань бесстыдно просвечивали стоящие на безупречной груди соски. Вот уж для кого точно отменили гравитацию…     Я втолкнул ее в тесную кабинку, защелкивая задвижку на двери. С минуту мы стояли и смотрели друг на друга.     — Повернись спиной.     — Ты же знаешь, у меня месячные, — тем не менее, принцесса облокотилась о хлипкую перегородку туалетной стены, прогнув спину.     Платье соблазнительно облегало бедра. Я задрал его и спустил с нее трусики и коснулся сфинктера.     — Можно?     Ками растерянно обернулась на меня. Ее вопросительный взгляд встретился с моим — беспрецедентно наглым.     — Подожди, — тихо произнесла она, опуская глаза и нервно дергая молнию на сумочке. — У меня где-то был крем.     Поставив на унитаз творение известного модельера из кожи мертвой рептилии, она, с оттопыренной голой задницей, начала судорожно копошиться в сумке. Я завороженно любовался этой картиной, мир вокруг плыл от предвкушения грядущих ощущений и новой степени обладания этой женщиной.     Принцесса протянула мне небольшой тюбик и снова с обреченной покорностью облокотилась о стенку, спиной ко мне.     Крем вкусно пах сливочным маслом и кокосом, но не чистым, как на острове, а чуть едким, с химическими примесями. Наверное, больше всего запах был похож на конфеты «Рафаэлло», которые обычно дарят женщинам на постсоветском пространстве раз в год, на восьмое марта. Я выдавил немного и нанес ей на анус. Затем чуть большим количеством смазал свой член.     — Вообще крем — так себе смазка, — зачем-то вдруг заговорила Ками. — Он создан, чтобы впитываться в кожу, а не… Ну, не для этого, короче. Но у нас ничего другого все рав…     Я прижался головкой к анусу. Она замолчала на полуслове и задержала дыхание. Я аккуратно потянул на себя ее бедра. Ками издала нечто сдавленное: не то крик, не то стон, не то мычание.     Блять. Я не вошел и на половину, но, казалось, мир подернуло черным полупрозрачным тюлем, на котором замерцали яркие золотые звездочки. Я замер, переводя дыхание. Глубокий вдох, выдох. С необычайной нежностью рука прошлась по изгибу талии принцессы. Как же я ее сейчас любил. Всегда любил, но в ту секунду как-то совсем невероятно.     Я начал осторожно и медленно продвигаться дальше. Внутри было очень туго и очень гладко. Это было одновременно и похоже, и не похоже на обычный секс. То же чувство влажности и тепла, но если в случае с вагинальным сексом ощущения можно было охарактеризовать скорее как «обволакивание», то сейчас казалось, что внутри ее прямой кишки расплавился юпилучченский асфальт и неожиданно приятно сжимает член со всех сторон мягким, горячим битумом.     Ками реагировала на каждое движение внутри нее все теми же невнятными сдавленными звуками.     — Сильно неприятно? — я машинально прижался к ней всем телом, от чего член резко проскользнул до самого конца. Принцесса дернулась, рука, упиравшаяся в стену кабинки, сжалась в подобие кулака.     — Все… все хорошо, — сдавленно прошептала она. — Продолжай.     Я понимал, что для нее все вряд ли хорошо, но не продолжать был бы уже не в состоянии, даже если бы она умоляла меня об этом в слезах. Чтобы смягчить акт незапланированного садизма, продолжая медленно двигаться, я опустил руку ей между ног. Ками шире раздвинула ноги, уперев одно колено в керамическую крышку унитаза.     Я засунул в ее влагалище сразу два пальца. Живая пульсирующая ткань мгновенно обхватила их и затянула внутрь. Сквозь тончайшую перегородку я ощущал руками собственные фрикции в соседнем отверстии.     Я методично двигался в ней, не слыша, что стоны стали совсем отчетливыми. Своих собственных я тоже не различал. Реальность окончательно поплыла, я словно находился в воронке нирванического транса. Повинуясь непонятному порыву, я решил засунуть во влагалище еще один палец.     Ками вскрикнула, это немного вывело из оцепенения.     — Блять, — хрипло, сбивчиво прошептала она. — Ты… я… закрой мне рот рукой… я блять так не выдержу…     Не особо различая очертания предметов, я положил ладонь туда, где должно было располагаться ее лицо, закрыв, видимо, и рот, и нос, но в тот момент меня ничего уже не волновало. Я вцепился во что-то, бывшее, по всей вероятности, скулами принцессы, и с нетипичным криком удовольствия кончил.     Перед глазами стояла темнота, тело свело несколько судорог подряд. Я не почувствовал, как она сомкнула челюсть на моем среднем пальце, чтобы тоже не закричать. Лишь богам и духам Мэленда известно, как хлипкая туалетная стенка не рухнула к чертям под нашим весом.     Это было уже даже не amazing. Это было… да не знаю я таких слов ни в английском, ни в русском языке. В мэлендском, может, и есть, но ведь я и мэлендский толком-то не знаю.     — Какая ты красивая, — почему-то выпалил я, посмотрев на Ками, когда ко мне вернулось зрение.     Хрен знает, почему. Но да, в ту минуту для меня действительно не существовало никого и ничего прекраснее.     Ловким движением она натянула трусики, опустила вниз задранный подол, присела на закрытую крышку унитаза и, достав из сумочки пачку сигарет, закурила. Я сполз по стене на истоптанный туалетный кафель, вытянул дрожащие ноги настолько, насколько это позволял размер кабинки, и тоже закурил, взяв сигарету липкими от смешанных с кровью выделений пальцами.     Наскоро приведя себя в порядок, мы вернулись в зал. Колени тряслись у обоих. Ко мне подлетел старый знакомый, тоже писатель, только совсем настоящий, а не как я. Звездный автор патриотических очерков о войне за Юпэрский полуостров, в прошлом военный журналист там же. Лауреат десятков литературных премий имени-неизвестно-кого под патронажем тоже-неизвестно-кого.     Я так увлекся вынужденным small talk'ом, что не заметил, как Ками отошла в угол, притащила туда выкраденный откуда-то стул и уселась на него, словно тоже была настоящим писателем, только репрессированным. Не заметил я и как к ней подошла добродушная виновница торжества, сочувственно похлопала по плечу и заявила, что я — просто козел, раз привел такую женщину в незнакомую компанию и оставил одну.     Упустил я даже то, что Ками в какой-то момент исчезла с мероприятия вовсе. Мне было весело. Я общался с людьми, пил шампанское, виски, коктейль «Тамагочи», и в итоге допился до того, что где-то там и вырубился. В лофт мое бесчувственное пьяное тело доставил Югин, чего я тоже не помнил. А может, доставлял и не Югин, но разбудил меня, во всяком случае, точно именно он.     А дальше вы уже знаете. Утро, опухшее лицо, визажистки в футболках с моей подписью, вспышки фотокамер, сообщение от Ками, которое я хотел было прочитать, но Югин вырвал телефон из рук, чтобы я не отвлекался от съемки.