Потом будет весна

      Дворцовая стража теперь знала меня в лицо и пропускала без лишних формальностей, хоть я и слыл негласным лидером оппозиции.     — Какой же у вас все-таки здесь бардак! — широко улыбаясь, бросил я охраннику, нашпигованному амуницией, точно рябчик на праздничном столе.     Тот в ответ натянул тупую, но искреннюю улыбку. Он не говорил по-русски, и я прекрасно об этом знал. А говорил бы — полагаю, нашел бы нормальную работу, а не стоял здесь целыми днями бронированным истуканом.     Солнце, с которым мы долгое время враждовали, тоже улыбалось мне, ласково гладя по затылку. Цветы закатных оттенков приветственно кивали на ветру и, казалось, были мне рады, несмотря на то что как-то раз я на них наблевал.     На душе было тепло, несмотря даже на тесный казначейский мундир. Он единственный в этой стране, пожалуй, так и не начал испытывать ко мне нежные чувства и при каждом вдохе предпринимал попытки лишить немного располневшего меня доброй половины поглощаемого кислорода.     Счастливым весенним стрижом пронесся я по коридорам переспелого дворца и без стука влетел в покои моей принцессы. Ками не обернулась на звук открывшейся двери. Она стояла у окна и смотрела на сад. Ее платье было непривычно строгим: классический мэлендский виолан, выше колена лишь на приличные десять сантиметров. Длинные рукава заканчивались струящимися манжетами, которые бессердечными бабочками взлетали всякий раз, когда она шевелила руками.     Я подошел сзади и обнял ее за неумело скрывающуюся под виолановым шелком талию. Она не повернулась. Даже не вздрогнула.     — Привет, — промурчал я ей в макушку.     Пахло извечно-тошнотворными духами, без которых я уже дышать не мог.     — Ты рано.     — Соскучился, — мой нос зарылся в золото волос.     Принцесса фыркнула. И я уже знал: это ее способ улыбаться, когда она не хочет показывать, что на самом деле ей приятно.     Я прижался плотнее. Ладони скользнули с талии на бедра. Сквозь тонкий шелк платья ощущалось пульсирующее тепло ее тела. Я почувствовал, что она чуть напряглась.     — Могут войти, — одернула Ками.     Я не стал задаваться вопросом, кто и на каком основании может вдруг войти в покои принцессы, и просто спросил, целуя ее чуть ниже уха:     — И что? Ты же моя девушка. Теперь имею право.     — Теперь ты имеешь право делать вид, что я твоя девушка, — поправила принцесса. — На людях.     — А без людей?     Ками резко развернулась ко мне. Легкий бордовый оттенок на вантаблэке и подрагивающие уголки губ.     — Без людей я твой начальник. Не путай.     — А позавчера в туалете? — я усмехнулся. — Там ты была кем?     Ками отвела взгляд и сквозь зубы отчеканила:     — Мы были пьяны.     — Не настолько, чтобы не помнить, — я коснулся ее щеки, прошелся костяшками к подбородку и приподнял его, заставляя лицезреть неказистые угодья неряшливого водяного-лешего, с рождения прописавшегося в моих глазах. — Я все помню. Как ты доставала крем. Как просила закрыть тебе рот. Как кусала мои пальцы, когда я кончал.     — Влад, — голос сохранил властность, но снизился до шепота. — Не сейчас.     — А когда? — я наклонился к ее уху. — Я думал об этом все время. На рекламной фотосъемке с Югиным. Во время работы с Мурадом. Представлял, как ты стоишь в том туалете, стонешь в мою ладонь…     — Я не стонала.     — Да, ты скорее мычала, — я улыбался. — Но мне понравилось. Мне очень понравилось, Ками. Ты не представляешь, как…     — Я представляю, — перебила принцесса.     Она дернула бедрами, сбрасывая мои ладони, и отступила на шаг в сторону.     Я поймал ее за запястье и потянул обратно к себе, прижимая к груди. Ками не сопротивлялась.     — Я скучал, — снова сказал я. — По-настоящему. Смотри, я даже мундир этот дурацкий надел, как ты попро…     — Я просила закрыть мне рот, потому что ты делал больно, — выпалила принцесса.     Впрочем, прозвучало не обвинительно.     — Я знаю, — я снова притянул ее к себе за бедра. — Но тебе понравилось. Ты же не остановила меня.     — А я никогда никого не останавливаю.     — Я не мог перестать об этом думать. Как ты двигалась. Как стонала. Я представлял это, когда проснулся сегодня. И когда засыпал. Когда пил кофе. И вчера, когда разговаривал с Югиным…     — Бедный Югин. Небось, думал, ты слушаешь его бизнес-планы.     — Ему плевать, что я слушаю. Ему главное, чтобы я стоял рядом и улыбался.     — Как и мне. И сегодня, за обедом, ты тоже будешь рядом и улыбаться.     — Договорились, Ваше Высочество, — рассмеялся я. — Но сначала ответь на один вопрос.     — Ну?     Я замялся на секунду. Вопрос, который вертелся на языке последние два дня, вдруг показался дурацким, мелким, пошлым. И все-таки я спросил.     — У тебя много раз это было?     — Что «это»? — раздраженно протянула Ками.     — Ну, то, что мы делали.     — Мы много чего делали, Влад. Если хочешь задавать вопросы, то прежде будь добр научиться называть вещи своими именами.     — Анальный секс, — сдался я. Прозвучало противнее, чем у меня в голове. — До меня. Часто?     — О господи, Влад, — принцесса запрокинула голову, отстранилась и странным мэлендским маршем проследовала на другой конец комнаты, скрестив за спиной руки. — Ну ты правда хочешь знать?     — Хочу.     — Ну и зачем?     — Потому что ты — моя женщина. И я хочу знать, что, с кем и сколько раз у тебя было.     Ради Бога, не смейтесь надо мной. Даже Ками уже не смеялась. Она просто в какой-то момент приняла тот факт, что я — безнадежный идиот. Была вынуждена принять, ведь другого союзника в политических играх у нее не было. А я думал, что это любовь. И от того наглел все сильнее.     Принцесса подошла к громоздкому белому комоду у стены, взяла оттуда серебристую диадему, украшенную жемчугом, и привычным, точным движением нацепила на голову.     — Влад, — выдохнула она. — В моей жизни было очень-много-всего.     — С Липом? — спросил я. — С ним у тебя… это было?     Ками отвернулась к окну, но я успел заметить, как остекленели вишни в вантаблэке. Словно я напомнил ей что-то, о чем она сама забыла.     — Пойдем, Влад, вре-мя.     — А с Элром вы…     — Лип, Элр, Силэрт, что ты заладил? — раздраженно оборвала Ками. — Это все не для меня. Знаешь, наверное, лучшее, что я могу сделать для общества — просто отъебись от нормальных людей.     Я не стал уточнять про Кая. Боялся услышать ответ. ***     — А этот здесь что забыл?! — вместо приветствия до меня донесся поросячий визг, едва две бледноликие служанки распахнули перед нами двери малого обеденного зала. Тронный посчитали слишком торжественным для «скромного мероприятия в кругу семьи».     Старина Бенил, ну конечно. Сколько лет, сколько зим. Как обычно, не рад меня видеть.     Принц был единственным, кому досталось место, позволявшее обозревать вход. Впрочем, входа в зал было два: тот, через который мы вошли и его брат-близнец на противоположной стороне. Во главе стола восседали две внушительные туши, головы которых венчали не менее внушительные короны. Они совсем немного отличались по форме друг от друга: и туши, и короны.     Я не видел лиц, но одна, по логике, должна была быть идущим на поправку Пуннором. Рядом, вероятно, уселась Ее Величество Королева Элла, мать Марго и Бенила, которую мне прежде видеть не доводилось, но примерно такого размера я ее и представлял: Ками неоднократно упоминала, что ее кузенам не в кого быть худыми.     — Камелия, — Пуннор развернулся в пол-оборота и впился в меня уже совсем не страшными и не впалыми глазками. — Это неслыханно. Ты не можешь просто так…     — Могу, дорогой дядюшка, — Ками оборвала монарха на полуслове. — Я — принцесса по крови, старшая в своей родовой линии. И я заявляю при всех присутствующих: Влад — мой жених.     Бенил, который вопреки всяким правилам столового этикета уже начал уплетать жареную птицу неустановленного вида, отодвинул тарелку.     — Влад — кто? — набитым ртом переспросил принц, вытирая о мундир липкие пальцы.     — Мой жених, — повторила Ками. — Человек, за которого я собираюсь замуж.     — Но… но ты не можешь! — воздух пронзил тоненький, но властный голос королевы. — Ты жрица! Жрицы не имеют права выходить замуж! Это закон, это традиция, это…     — Дорогая тетя, — спокойно изрекла Ками. — Никто из ныне живущих не может подтвердить факт моего посвящения, — принцесса произносила эту явно заготовленную речь сладко-медовым голосом. — Однако я готова поклясться перед эйлиристскими богами при всех присутствующих, что ритуал моей инициации был фикцией. Очередной манипуляцией профессора Суня. А, поскольку даже Его Величество, достопочтенный король Пуннор, настрадался из-за его делишек, полагаю, мои слова никто не подвергнет сомнению.     — Это… — словарный запас подвел принца.     — Так что да, тетя, я имею полное право выходить замуж. Такое же, как и вы в свое время.     — А с простыней что будешь делать, сестрица? — собрал осколки мелкого мозга Бенил, оскалившись. — Или ты забыла, что для вступления в брак нужны доказательства невинности?     Я не понимал, о какой простыне речь, и мог только догадываться, что это очередная местная традиция, связанная, на этот раз, с браком.     — Ах, дорогой кузен, это ты верно подметил, — Ками притворно вздохнула. — Беда-а. Видимо, придется мне выходить замуж за моего первого мужчину. Надеюсь, он сохранил нашу простыню.     — Не надо, — два слова с другого конца зала.     Тихие, властные. Таким голосом отдают преступные приказы.     Никто не заметил, как Липрейт, не по протоколу одетый в льняную рубашку и светлые джинсы, вошел через противоположные двери. Принцесса обернулась, я тоже. Голубые глаза смотрели так же, как на пляже, когда он поднимал ее с колен — с застарелой грустью.     — Не учи меня, генерал, — весело произнесла Ками. — Я сама решаю, что и кому показывать.     Бенил захлопал ртом, превратившись из свиньи в рыбу-шар. Королева хваталась за сердце. И только Пуннор, которому за столько лет порядком надоело находиться при смерти, не разыгрывал драму.     — Женитесь, — бросил король. — Не вижу препятствий.     — Пойдем, — шепнула Ками, хватая меня под руку.     Мы уселись рядом с Бенилом. Лип остался стоять у входных дверей, как будто забыл, зачем вообще сюда явился, и прием был не в его честь. А я смотрел на Ками и мне казалось, что только что она сожгла все мосты между ними. Ради меня? Или ради себя? Или потому, что не умеет иначе, и ей необходимо ломать, разрушать, переписывать правила на ходу. О, как же я был наивен!     Принцесса наклонилась к моему уху.     — Ну что, жених, — прозвучало насмешливо. — Доволен?     — Я…     — Да ладно, молчи.     — Ками, можно мне в туалет?     Она посмотрела на меня с откровенным осуждением, но все же кивнула:     — Да, выходишь и… а, у слуг спросишь, пускай доведут тебя, а то еще заблудишься!     В туалет мне было не нужно, я просто хотел посмотреть в зеркало и убедиться, что все происходящее реально.     Тесный мундир, покрытая трехдневной щетиной физиономия, круги под глазами. Жених принцессы. Министр по туризму. Опальный гений, сакральная жертва режима. Но мне почему-то было тепло.     — Жених, — проговорил я, улыбаясь неказистому отражению.     К моему возвращению почти все места за столом были заняты. Еще в дверях я заметил аскетичный профиль Маргариты, лишенный гармонии, но не лишенный королевской стати. Лиц остальных гостей я пока не видел — только спины — да мне и не было до них дела, думать я мог только об одном:     — Ками, — я неуклюже уселся на стул подле моей принцессы. — Мы что, правда поженимся?     — Сейчас я не знаю, — прошипела она. — Сейчас я просто хочу, чтобы ты сидел на этом дурацком обеде и делал вид, что счастлив.     — А если я не умею делать вид?     — Научишься. Ты же чиновник. Врать — это твоя работа.     Я поднял голову. Через стол, наискосок от меня сидела… Вина. Интересно, она-то тут что забыла? Неужели устала самостоятельно карабкаться по хлипкой карьерной лестнице, которая, в ее случае, была веревочной и развивалась над пропастью, и решила-таки дать какому-нибудь принцу? Ну так Мурад посимпатичнее Бенила был…     Дверь распахнулась, на этот раз шумно, с вызовом и без помощи болезных служанок. Я обернулся на вход. В проеме стоял старик с эффектными, не по годам пышными усами в болотного цвета кителе, украшенным россыпью золотых орденов. На погонах блестел треугольник крупных звезд.     Время безжалостно сжевало несколько дециметров роста, но в осанке все еще угадывалась статная выправка военного.     Ками подскочила с места так стремительно, что диадема слетела с ее головы и рисковала бы разбить явно дорогущую тарелку с золотой филигранью, если бы я не среагировал вовремя, подхватив ее в воздухе.     — Липрейт, — старый полковник пересек зал и замер возле тоже поспешно вскочившего с места, да еще и склонившего голову, как провинившийся японец, генерала. — До чего же вы похожи на отца! Он всегда был добр ко мне. Таких, как он, больше не делают!     Ну да, это-то я давно уже понял: на всю их мэлендскую историю был только один положительный персонаж, и тот сдох тридцать лет назад.     За спиной Липа материализовалась Ками. Я даже не успел заметить, как она обошла стол. Не произнося ни слова, принцесса отодвинула молодого человека и безо всяких церемоний заключила старика в объятия.     — Дедуля!     «Дедуля». С ума сойти. Я разглядывал полковника, пытаясь обнаружить у них с Ками хоть одну общую черту, но тщетно. Затем вспомнил, что и мать Ками никогда не видел. Да и слышал немного. Только то, что она «пропала», когда Ками была совсем маленькой. Интересно, какой она была?     — Камелия… Как же ты похожа на мою Мелиссу, — полковник отстранился и протянул к щеке принцессы дрожащую руку, на тыльной стороне которой даже я со своего места мог различить шрам от ожога. В мутных от прожитых лет и красных от обилия полопавшихся капилляров глазах старика стояли слезы.     — Да скажете тоже! — нежданно-негаданно решила разрушить трогательную сцену королева. — Ваша дочь вообще не была похожа… да ни на что! Я более жуткой дамочки в жизни не встречала!     Полковник развернулся к чете монархов. В глазах моментально растаяли и муть, и краснота, и слезы. Ками тоже развернулась, уперев руки в бока. Вишни подсвечивались озорными огоньками. Она походила на ребенка, который притащил в песочницу старшего брата, чтобы тот навалял соседским мальчишкам, не желающим делиться игрушками. Казалось, вот-вот начнет строить рожи за спиной деда.     — Еще одна подобная реплика про мою дочь, Элла, и я…     Я разделял его негодование. Потому что первый раз за все годы знакомства с принцессой видел настолько трогательную сцену с ее участием, а эта черноволосая розовощекая свинюха в короне посмела все испортить.     — Да как вы смеете говорить со мной в таком тоне?! — заверещала королева, не дослушав угрозу, и подлетела со стула, пышным телом задевая стоящие на столе фужеры. — Я — королева! Принцесса крови, урожденная Дэ-ку! А вы… вы…     — Все прекрасно помнят, какая вы королева, Элла. И чье место заняли.     Короткий нос Эллы гневно навострился, переносица покрылась горизонтальными морщинами. Щеки подлетели наверх, раздавив глаза до узеньких щелочек. Казалось, я слышал, как из королевских ноздрей вылетает воздух. Но… Она ничего не делала. Просто стояла, налившись негодованием.     — Ваше Величество, а вы почему молчите?! — воззвала к мужу Элла, у которой, вероятно, не было иных аргументов, кроме титула.     Пуннор не смотрел на супругу. На лице монарха неожиданно нарисовалась совсем ему несвойственная нежная, задумчивая улыбка:     — Всем и так очевидно, что Камелия — копия Вэлса, — певуче изрек король.     И тогда забытый пазл в моей голове сложился в жуткую картинку. Вэлс. Отца Ками называли Вэлс. Сокращение от Валентиниус, или сценический псевдоним — неважно. Я понял, почему случайный (а может, вовсе не случайный?) попутчик на катере показался мне знакомым. Он выглядел один в один, как Ками, только в мужском обличии. И песни… Две последние я сотни раз слышал из испорченных колонок в «Рояле». Но… как такое возможно? Ведь он умер почти тридцать лет назад… очередной призрак?     Ну нет, даже при всех мэлендских хоррорах последних лет такой чертовщины не могло произойти! Должно быть логичное объяснение!     — Да ладно вам, — незнакомый женский голос порезал барабанные перепонки фамильярным скрипом. — Нормальная была баба. Не от мира сего, но хотя бы не сука.     Сидящий напротив меня Лип побледнел и осторожно толкнул Вину локтем в бок, как будто хотел что-то ей показать, но та только пожала плечами. Не разобравшись в их немом диалоге, я перевел взгляд левее, на источник какофонии.     Рядом с Виной сидела женщина лет пятидесяти. Утратившие цвет волосы торчали в стороны грязной несуразной паклей. По осунувшемуся лицу серыми землистыми пятнами, похожими на плесень, расползлось то, что когда-то было веснушками. Очерченные синюшными мешками глаза выцвели до белесой водянистой мути. Улыбка с выступающим над верхним зубным рядом клыком напоминала оскал старого больного животного. Но хуже всего выглядели руки: распухшие, испещренные язвами тех же цветов, в которые выкрашен королевский дворец, с обломанными ногтями, даже не желтыми, а скорее коричневыми.     Сомнений не было, но все-таки я не мог поверить, что подобная женщина родила на свет сидящего напротив меня красавца, который с ужасом в небесных глазах молился всем богам, чтобы она замолчала. Тщетно.     — А знаете, кто действительно был жуткой дамочкой?     Никто не ответил, намеренно игнорируя пьяную женщину. Но расценено это было как незнание.     — Анабель Гэш!     Реакция собравшихся на последние реплики была единообразной: молчание. Но если в первом случае оно было вызвано нарочитым пренебрежением, то сейчас не то шоком, не то ошалелым ужасом.     Официанты замерли с подносами в руках. Пуннор перестал жевать. Ничего не понимавший Бенил посмотрел на отца и на всякий случай тоже перестал жевать. Липрейт и Вина тоже не поняли ничего, кроме того, что их мать ляпнула что-то из ряда вон выходящее. Марго хлопала глазами, точно стрекоза крыльями, и озиралась, пытаясь установить причину всеобщего ступора. Ками свернула губы в трубочку, собираясь присвистнуть, но свистеть она не умела, а потому тишина нарушена не была. На лице старого полковника не дрогнул ни единый мускул.     Я с интересом наблюдал за разворачивавшейся драмой. А потом безмолвие развалил звонкий удар стали о мраморный пол — Элла выронила нож.     — Мужчина придет, — Ками говорила достаточно громко, но никто не слушал. — Примета такая.     Официанты вышли из оцепенения, один, особенно важный, донес до стола графин с вином, к которому я немедля потянулся, не дожидаясь, пока мне нальют. Я уже понял, что следовать правилам хорошего тона в подобной компании смысла нет. Не успел я наполнить бокал до половины, как мать Липа едва ли не вырвала у меня кувшин. Ну да, сегодня я не единственный алкоголик за столом, даже непривычно.     — Мария, — Элла нависла над столом. Казалось, от злости королева еще сильнее увеличилась в размерах. — Посмотри, какие нам сегодня подали тарелочки. Позолоченные. Только что-то моя недостаточно блестит. Не ты ли случайно мыла их для сегодняшнего приема?     Я заметил, что Липрейт сжал лежащую на столе руку в кулак так, что побелели костяшки. А Ками, все еще стоящая позади него, напротив, расплылась в улыбке. Клянусь, настолько воодушевленной я видел ее лишь дважды: один раз в «Пулково», другой — на аэродроме перед полетом на Люэ.     Полковник неторопливо, с царственным достоинством, прошагал к стулу Марии.     — В Юпэре, — громко произнес он. — Делают прекрасный чай из горных трав. Помните его вкус, дорогая?     Женщина вздрогнула, и, не оборачиваясь на старика, медленно кивнула:     — Помню, господин. С запахом кардамона. Мой отец его собирал.     — Да, — старик улыбнулся, отодвигая стул во главе стола, ровно напротив королевской четы. — Суровый край. Но честный. И люди там такие же.     Ками собиралась последовать примеру деда и пройти на место, но именно в этот момент Мария решила повернуть голову. Жадно отобранный у меня кувшин успел сделать свое дело, к тому же, женщина пришла уже навеселе. Она схватила ее за руку чуть ниже локтя и впилась в принцессу глазами, видевшими что-то отличное от того, что видели мы:     — Моя девочка! Как я рада, что вы все-таки поженитесь! И на Рему мою не обижайся!     Веселье не полностью исчезло с лица Ками, но его в значительной степени заместило удивление с едва уловимой примесью испуга. Взгляд был прикован к изуродованной руке женщины, сжимающей виолановый атлас платья, от чего принцесса демонстративно скривила губы. Этим она пыталась замаскировать какую-то другую эмоцию. Я не понимал, какую.     — Мама… — в голосе Липа испуг проступал отчетливо. — Это не та принцесса. Я женюсь на Маргарите, она сидит слева от меня.     — Извините, — пробормотала Вина, не поднимая глаз от тарелки. — Мама плохо видит, она не так давно перенесла операцию…     — Все я вижу, скажете тоже! — вскричала Мария. — Причем здесь Маргарита, к нам домой приходила Камелия! Я до сих пор храню простынь. Все эти годы хранила, как чувствовала, что настанет день…     Липрейт, опершись локтями о стол, закрыл руками лицо, но я видел, как сквозь большие ладони проступает багрянец.     — Мария, при всем уважении! — полковник хлопнул по столу кулаком так, что задрожали фужеры. — Это уже за гранью! Моя внучка посвятила себя эйлиризму!     — Как мы сегодня выяснили — нет! — радостно хрюкнул Бенил. — Ваша внучка призналась, что ее ритуал посвящения в жрицы был фикцией и объявила, что выходит замуж! Вот за этого! — жирный палец принца указал на меня.     Сумевшая вырваться из хватки Марии Ками поспешно юркнула на стул возле меня. Как раз вовремя, потому что один я вряд ли бы выдержал изучающий, пронизывающий насквозь взгляд пожилого военного, который до этого, кажется, не замечал меня вовсе.     — За этого? Счетовода, что ли?     — Он министр по туризму, дед, — невозмутимо произнесла Ками.     — А чего ж того вырядился, как счетовод? Ну, внучка, удивила… Военного, что ли, не могла найти?     — Да погоди, дед, может, найду еще. Свадьба — не поминки, можно и повторить!     Со скрипом отодвинув стул, полковник встал:     — У вас тут в столице как был бардак, так и остался. Не приезжал много лет и не стоило. На этом откланяюсь…     — Я провожу, — подскочил было с места Липрейт, но старик жестом повелел оставаться на месте.     — Не стоит, право. Где это видано, чтобы целый генерал носился с каким-то полковником!     Когда за военным захлопнулись двери, королева возмущенно заметила:     — Культуры — ноль! Как можно покидать прием, пока король сидит за столом!     На этот раз все проигнорировали уже Эллу. Пуннор грузно встал и постучал ножом по поднятому бокалу.     — Господа! В тесном семейном кругу я бы хотел с гордостью объявить о помолвке моей дочери Маргариты с генералом Липрейтом, сыном Юлфора. Благодарю всех за то, что нашли сегодня время разделить с нами этот счастливый момент!     Присутствующие вяло, асинхронно зааплодировали. Последним к хору ладоней присоединился я, потому что меня никто заранее не предупреждал, что нужно будет хлопать, и я не сразу успел отложить вилку.     Ради этого все здесь и собрались. Чтобы король отчеканил несколько предварительно заученных предложений. Я сидел, уставившись в тарелку с заливным из какой-то тропической рыбы, и чувствовал, как крахмальный воротник мундира впивается в шею.     — Да здравствует Королевство Мэленд! — король сделал паузу и посмотрел на генерала. — И независимый полуостров Юпэр!     — Какой позор, — тихо хмыкнула Элла.     — Согласна, — услышала ее Ками.     Печально закачалась жирная шея Бенила. Никто не понимал, почему Пуннор отдает территорию, за которую их армия сражалась десятилетиями. Не говоря уже о том, что на престол садится сын посудомойки.     — Папа сказал, если отдадим Юпэр, повысится наш вес в Организации Объединенных Наций, — прошептал принц, повернувшись почему-то ко мне.     Скорее всего неосознанно — вряд ли у борова была цель спровоцировать политическую дискуссию.     — Твоему папе лишь бы вес повысить! — заговорила Ками. — И так все жиром заплыли, куда уж еще! Большим взрослым странам до чужих мятежников на самом деле нет никакого дела, зато дополнительный рычаг давления в международных играх из последних получается отличнейший. А фактически страдают только двое: желающие самоопределиться и государство, на суверенной территории которого подобное самоопределение пытается наступить. И не может второе любить и поддерживать первых, ну вот никак. Вы же не станете отпиливать себе руку, чтобы отдать безрукому соседу? Есть же какой-то предел милосердию!     Принцесса улыбалась и с вызовом смотрела на Липа. Я тоже смотрел на него и отметил, что на протяжении всего монолога генерал не шелохнулся. Видимо, за столько лет у него выработался иммунитет к политическим провокациям.     Зато угомонившаяся, а может даже задремавшая Мария вздрогнула и закричала:     — Ремина! А где Ремина? Почему она не пришла?     Вина испуганно повернула голову на мать.     — Ремина умерла, мама, — процедил Лип. — Ремину, мама, повесили мэлендские солдаты.     С минуту Мария смотрела на сына, не моргая, затуманенными глазами, а затем заверещала так, что напряглись стекла на арочных окнах:     — Лучше бы ты умер, а не она! Генеральский сынок! Ты втянул ее во все это! Ты должен был быть на ее месте! Почему ты не спас ее?     — Да, мама, — Липрейт смотрел перед собой, не на меня, а в некую точку, существовавшую только в его воображении. — Лучше бы умер я.     — Да как вам не стыдно? — встряла в разговор Ками. — Ваша дочь защищала свою не Бог весть какую, но все-таки Родину…     — Ками, пожалуйста, — Лип посмотрел на принцессу с мольбой.     — У вас потрясающий, достойный сын, но в этом нет ни грамма вашей заслуги. А что до вашей Ремины… естественный отбор! Одно дело — погибнуть на войне, совсем другое — устраивать теракты в стране, которая великодушно тебя приютила…     — Ей было пятнадцать, Ками, — прошептал Лип.     — Ага, мне тоже когда-то было пятнадцать, — Ками не взглянула на него, продолжая атаковать Марию. — Только вот если пятнадцатилетний ребенок лезет на рожон — это ответственность его родителей. Не солдат, не государства… Это классическое «мама не воспитала». Ваш первый муж героически отдал жизнь во благо Королевства, а вы вместо того, чтобы быть достойной его памяти, пили, жрали орещки и путались с такими же пропащими!     — Мама, пойдем, пожалуйста, — Вина встала и попыталась загородить собой женщину, но та замахала руками, отталкивая дочь.     — Героически? — визжала Мария. — Наш герой что-то не подумал, что бросает жену с новорожденным сыном на растерзание дворцовых стервятников! Такой же эгоист, как и твой папочка, перерезавший сам себе глотку!     — Пойдем, мама, ты устала, я отведу тебя домой, — голос Вины стал настойчивее.     Она взяла мать под локоть и потянула к дверям. Кроме меня никто не проводил их взглядом.     Стол ломился от яств. Блюда с монотонной роскошью сменяли друг друга. А я сидел и думал о том, что никакие демоны и боги не смогли бы создать ад изощреннее, чем тот, который люди устраивают сами себе за обеденным столом.     Через некоторое время Пуннор поднялся, вслед за ним неспешно встали Элла, Бенил и Маргарита. Последняя за весь обед не проронила ни слова. Интересно, что она чувствует? Стыд за семью будущего мужа? Сочувствие? Жалость? Я посмотрел на нее. Как обычно, физиономия старшей принцессы не выражала ничего.     Липрейт тоже поднялся и легко поцеловал невесту в щеку. Бессмысленный протокольный жест. Принцесса, однако, пошатнулась и залилась таким румянцем, словно он не в щеку ее чмокнул, а как минимум продекламировал сонет Петрарки.     Королевская семья развернулась к гостям спинами и покинула зал. Генерал с усталым вздохом опустился обратно на стул:     — Это провал, — сокрушенно шептал он. Не нам с Ками, оставшимся за столом, а сам себе. — Просто провал. Еще и простынь эту вспомнили…     — Что за простынь-то? Чего так из-за нее убиваться? — спросил я зал, не адресуя вопрос кому-то конкретному.     — Понимаешь, Влад, — ответила Ками. — Простыня в Мэленде — она как чеховское ружье. Стоит один раз мельком упомянуть, и к концу обязательно выстрелит. Да так, что мало не покажется!     Я не очень понял, как может выстрелить, да и в принципе навредить кому-то кусок ткани, однако и сарказма в голосе принцессы не заметил, поэтому был озадачен. Но вдруг вспомнил куда более актуальную проблему.     — Ками, твоего отца звали Вэлс?     — Ну да, Валентиниус, Вэлс… так он сам себя называл. А что это ты вдруг заинтересовался моей семьей? Переживаешь, что общие дети унаследуют безумие через поколение? Тогда проверь сначала…     — Да нет, Ками! — вскричал я так, что погруженный в руминацию Липрейт прекратил посыпать голову пеплом и уставился на нас. — Когда я плыл с Люэ, со мной в лодке был еще один человек. Он представился Вэлсом. И он был чертовски похож на тебя! Как две капли воды! Он пел, играл на гитаре…     — А, — махнула рукой принцесса. Весь ее вид говорил, что она утратила к разговору какой-либо интерес. — У папы и по сей день толпы фанатов. Какой-нибудь сумасшедший ряженый двойник, на полном серьезе возомнивший себя его реинкарнацией. Знаешь, сколько таких было?     От ее слов мне стало гораздо спокойнее. Но где-то внутри все же оставались сомнения и жуткие теории. Мог ли «сумасшедший ряженый двойник» так безупречно петь? И быть до такой степени похожим на Ками?     Лип встал из-за стола и направился к дверям по левую руку, через которые зашел в начале приема.     — Влад, иди домой и собери вещи. Как мой жених, ты теперь будешь жить во дворце, тебе подготовят персональные покои. Так всем будет удобнее.     Если бы десять лет назад, в Питере, мне бы сказали, что я буду сидеть за одним столом с королем, королевой, принцем, двумя принцессами, будущим монархом и его семьей, состоящей из посудомойки и сотрудницы министерства по туризму, а после перееду во дворец на правах будущего супруга принцессы, я бы, наверное, просто продолжил хлебать доширак с майонезом, списав все на алкогольные делирии собеседника…     — Ну, быстрее, иди, выход там, — Ками двумя руками указала на правые двери. — А вечером, — голос принцессы из строгого сделался придыхающе-тягучим, — продолжим то, что не успели с утра.     Я послушно встал и вышел.     Через панорамные окна дворцового коридора мне подмигивало закатное солнышко. Где-то за дворцом митингует женщина с плакатом «My country is not for bitches». Где-то во дворце, в котором умирал-умирал-умирал, но так до конца и не умер король и мыла посуду генеральша Мария, для меня готовят покои. Где-то по городу Юпилучче бродит Вэлс, не зная, что его дочь только что объявила о помолвке с каким-то русским алкашом. А может, не Вэлс вовсе, а просто ряженый.