Там, где ты

Они родились с разницей в три месяца в соседних палатах одной и той же родильной клиники. Их матери, подруги ещё со школьной скамьи, держались за руки, пока врачи выносили малышей, и тут же пообещали друг другу, что их дети будут расти вместе. Так и случилось. Первые фотографии: два пухлых младенца лежат в одной кроватке, Чимин тянет ручонку к носу Чонгука, а тот улыбается беззубым ртом. Чимин всегда был тихим, послушным омежкой. Уже в три года он аккуратно складывал свои игрушки, не плакал без причины и любил обниматься. Чонгук же, наоборот, был ураганом: бегал по дому, разбивал вазы, забирался на деревья и вечно падал, разбивая коленки. И каждый раз, когда Чонгук ревел от боли, Чимин подбегал к нему, дул на ранку и шептал: — Не плачь, Гуки, я здесь. Альфа внутри Чонгука ещё не проснулась, но он уже тогда чувствовал странное тепло, когда этот пухлощёкий омежка касался его. В детском саду их дразнили «сиамскими близнецами»: если Чонгука ставили в угол за шалости, Чимин садился рядом с ним на пол и ждал, пока воспитательница сдастся. Если Чимин боялся темноты, Чонгук брал его за руку и вёл в самый тёмный коридор, гордо заявляя: — Я тебя защищу, Чимин-а! Я же сильный! Чимин верил. Он всегда верил каждому слову Чонгука. В школе их распределили по разным классам, потому что альф и омег старались разделять, чтобы не провоцировать ранние инстинкты. Но каждый день после уроков они встречались у старого дуба во дворе, и Чонгук рассказывал, как он подрался с мальчишками из параллели, а Чимин давал ему платок, чтобы вытереть кровь с разбитой губы. — Ты опять полез в драку, Гуки, — вздыхал Чимин. — А что мне было делать? Они обозвали тебя «слабаком»! — возмущался Чонгук, и в его детских глазах горела такая ярость, что Чимин невольно улыбался. Он чувствовал себя нужным. Защищённым. Именно тогда, в двенадцать лет, Чимин понял, что его чувства к другу выходят за рамки обычной привязанности. Он поймал себя на мысли, что задерживает взгляд на улыбке Чонгука, что его сердце бьётся быстрее, когда их плечи случайно соприкасаются, что он ревнует, когда какая-нибудь одноклассница омежка приносит Чонгуку пирожки. Это открытие испугало его до дрожи. Он тогда убежал в туалет, посмотрел на своё отражение и прошептал себе: — Ты сошёл с ума. Он твой друг. Только друг. Но запах Чонгука — свежий ветер, сосновая смола и немного дыма — уже въелся в его подсознание. Это был альфа-запах, который обещал безопасность. Чонгук же проходил своё взросление по-другому. Его альфа-инстинкт прорезался рано и бурно. К четырнадцати годам он вымахал на голову выше сверстников, его плечи стали широкими, голос превратился в хриплый баритон. Омеги начали виться вокруг него, как мотыльки на свет. Чонгук нравился им своей самоуверенностью, лёгкой улыбкой и той опасной харизмой, которая присуща истинным альфам. Он начал встречаться: сначала с одной, потом с другим, потом сразу с двумя. Он целовался на заднем ряду кинотеатра, пропадал на вечеринках и возвращался домой с чужими запахами на одежде. Чимин всё это видел. Он сидел дома и ждал, пока Чонгук напишет ему в мессенджере: «Чимин-а, я сегодня к тебе не приду, у меня свидание». И Чимин отвечал: «Хорошо, веселись», — хотя его руки дрожали, а на глазах выступали слёзы. Он брал подушку, обнимал её и представлял, что это Чонгук. Он вдыхал оставшийся на одеяле запах альфы и ненавидел себя за слабость. «Он альфа, он должен быть со многими. Это нормально. Я всего лишь друг», — уговаривал он себя. Но омега-инстинкт внутри него требовал постоянства, заботы, единственного. Его тело просило этого альфу, только его, и никого другого. Иногда Чонгук приходил к нему вечером, после очередного расставания, пьяный или просто уставший, и падал на кровать Чимина, бормоча: — Они все одинаковые, Чимин. А ты у меня один настоящий. И Чимин гладил его по голове, чувствуя, как сердце разрывается от любви и боли одновременно. Он хотел крикнуть: «Тогда посмотри на меня! Почему ты не видишь, как я тебя люблю?» Но слова застревали в горле.