Там, где ты

Родители решили устроить традиционный совместный ужин. Мать Чонгука позвонила и сказала: — В субботу в семь, в нашем доме. Приходите вдвоём. Папа хочет обсудить летний отдых. Чимин сразу согласился, хотя ему совсем не хотелось идти. Но мама Чонгука любила его как родного, и отказать ей было невозможно. Весь день Чимин готовился: надел свою лучшую рубашку — атласную, глубокого синего оттенка, который делал его глаза ещё более выразительными, аккуратно уложил волосы, слегка подкрасил губы блеском. Чонгук, как обычно, опаздывал. Он появился в их общей квартире в шесть вечера, наспех переодевшись в чёрную рубашку и джинсы. От него пахло алкоголем и цветочными духами — точно чужими. Он улыбнулся своей дерзкой улыбкой: — Ну что, Чимин-а, идём? Чимин выдавил улыбку, хотя внутри всё сжалось. В машине Чонгук всю дорогу рассказывал о своей новой «знакомой» — танцовщице из другого вуза. Он красочно описывал её ноги, её талию, её умение двигаться. Чимин слушал и кивал, сжимая в руке ремень безопасности, чтобы не разрыдаться прямо в салоне. — Ты тоже танцуешь, Чимин, но ты у меня друг, так что это другое, — зачем-то добавил Чонгук. Чимин ничего не ответил. Он смотрел в окно на пролетающие огни и чувствовал, как внутри закипает горечь, которую он копил годами. Ужин начался шумно. Родители обнимались, накрывали стол, смеялись над старыми историями. Чимин сидел между матерью Чонгука и отцом, а напротив — Чонгук, который постоянно отвлекался на телефон. Он переписывался с той танцовщицей, хихикая в экран. Чимин видел это и чувствовал, как аппетит пропадает. Он ковырял вилкой салат, делал вид, что слушает разговоры взрослых, но на самом деле все его мысли были прикованы к альфе напротив. После ужина, когда родители ушли мыть посуду и обсуждать свои дела, Чонгук вышел на балкон покурить. Чимин, сам не зная зачем, последовал за ним. Воздух был прохладным, сентябрьским. Чонгук стоял, опираясь на перила, и выпускал клубы дыма в тёмное небо. Чимин встал рядом, не говоря ни слова. — Ты чего такой тихий сегодня? — спросил Чонгук, не поворачивая головы. — Загрустил? — Нет, всё нормально, — соврал Чимин. — Ты всегда так говоришь, — Чонгук усмехнулся. — Ладно, не хочешь — не говори. Он докурил, повернулся и посмотрел на Чимина. В полумраке балкона Чимин казался особенно красивым: мягкий свет из гостиной освещал его профиль, губы влажно блестели, а в глазах плескалась целая вселенная. Чонгук моргнул, чувствуя, как его внутренний альфа вдруг насторожился и принюхался. От Чимина исходил сладковатый, ванильно-цветочный аромат — запах, который всегда успокаивал его, но сейчас почему-то заставил сердце биться быстрее. — У тебя губы блестят, — вырвалось у Чонгука, и он, поддавшись внезапному импульсу, провёл большим пальцем по нижней губе омеги. Прикосновение было электрическим. Чимин вздрогнул, будто его ударило током. Он резко отшатнулся, задел локтем стеклянную вазу, стоявшую на тумбочке, и та с грохотом разлетелась на тысячу осколков. Звук был оглушительным. Чимин испуганно охнул, начал извиняться: — Прости, я случайно, я сейчас уберу, — и присел на корточки, чтобы поднять осколки. Но в темноте он не заметил одного крупного куска и порезал палец. Кровь хлынула алой струйкой, смешиваясь со стеклянной крошкой. И тут Чимин сломался. Это не была обычная боль от пореза. Это был прорыв двадцати лет сдерживаемых эмоций. Он зажмурился, и из его глаз хлынули слёзы — горькие, солёные, бесконечные. Он не мог остановиться. Сначала тихо всхлипывая, а потом — навзрыд, закрывая лицо здоровой ладонью, чтобы никто не увидел его унижения. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на разбитое стекло. Чонгук застыл, как громом поражённый. Впервые в жизни он растерялся. Он видел плачущего Чимина только в детстве, когда тот упал с велосипеда, но никогда — такими взрослыми, безнадёжными рыданиями. — Чимин? — Чонгук шагнул к нему. — Ты что, укололся? Да ладно, это просто царапина, перестань, не плачь… Но Чимин, услышав его голос, заплакал ещё сильнее. Всё, что он копил, вырвалось наружу. Он уже не контролировал себя. Его плечи тряслись, он задыхался от слёз и говорил, говорил, говорил: — Ты… ты такой дурак, Чонгук. Ты ничего не понимаешь. Ты всегда был дураком, таким красивым, таким невыносимым… Ты трогаешь меня, гладишь, говоришь, что я красивый, что я твой самый лучший друг, а сам ходишь к кому попало. Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не вижу, как ты обнимаешь других, целуешь других? Ты думаешь, я не ревную до безумия? Я люблю тебя! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Я люблю тебя всю свою жизнь. С самого детства. И я ненавижу себя за это, потому что для тебя я просто друг, просто сосед, просто удобный Чимин, который всегда выслушает и ничего не попросит. Но я больше не могу. Я не могу смотреть, как ты прожигаешь свою жизнь без меня. Зачем ты вообще меня подпускаешь так близко, если никогда не увидишь меня настоящего? Он замолк, обессиленный, уткнувшись лицом в колени, и продолжал тихо плакать, вздрагивая всем телом. Кровь с порезанного пальца закапала на светлую плитку, смешиваясь с его слезами. Чонгук стоял неподвижно. В голове у него звенело, сердце колотилось, как сумасшедшее, а внутри, где-то глубоко, что-то перевернулось. Слова Чимина пронзили его, как сотни игл. Он вдруг отчётливо понял, что все эти годы он, сам того не зная, ждал именно этого признания. Ждал, хотя и не догадывался. Все его бесконечные романы, все ночи с чужими омегами были просто попыткой заполнить пустоту, которую оставлял в нём Чимин, когда был не рядом. Он медленно опустился на колени перед Чимином. Осторожно, чтобы не пораниться об осколки, он взял его раненную руку и, достав из кармана носовой платок, аккуратно перевязал порез. Затем поднял голову и заглянул в заплаканные, опухшие глаза омеги. — Иди сюда, — сказал он тихо, почти шёпотом, и раскрыл объятия. Чимин, не веря своим ушам, всё же уткнулся в его грудь. Он вдыхал знакомый запах табака, дорогого одеколона и — странное дело — впервые уловил в этом запахе нотки волнения, страха, почти мольбы. Чонгук обнимал его дрожащими руками, гладил по спине и молчал. Он не нашёл слов. Но его объятия говорили громче любых фраз. Через несколько минут они услышали шаги родителей, которые вышли на шум. Чонгук быстро встал, помог Чимину подняться, вытер его слёзы рукавом и сказал: — Всё в порядке, мы разбили вазу, я сейчас уберу. Родители не стали допытываться, только ахнули о порезе и принесли аптечку. Но Чимин и Чонгук обменялись многозначительными взглядами — в них читался целый разговор, который предстояло продолжить наедине.