Красота требует жертв, а любовь?

А в глазах у тебя неземная печаль.

Ты сильная птица но мне тебя жаль.

Она не вылезала из ванной уже три часа. Кожа, стертая в кровь. Черные дорожки от туши на щеках.  Телефон, лежащий рядом на стиральной машине, завибрировал в очередной раз. Звонила Валя, но Рогозина не собиралась поднимать трубку. Сил не было ни на разговоры, ни на слёзы, ни даже на то, чтобы просто встать. Желание было только одно. Вернее, два. Смыть с себя следы прикосновений этого ублюдка Полозова и провалиться под землю от стыда. Она снова погрузилась под воду, пытаясь заставить легкие гореть, чтобы перестать думать. Всплыла, откашлялась, и снова — тишина, нарушаемая только мерным стуком капель из недожатого крана. Полковник милиции… О чем она вообще только думала? Ее тошнило. Тошнило от своей слабости, от своей доверчивости и… от того, как смотрел на нее Круглов. Она хотела, чтобы он ее ненавидел, презирал — тогда ей было бы легче не видеть в произошедшем измену. Она плакала от того, что чувствовала себя использованной, а еще от того, что неожиданно для себя почувствовала себя предательницей.  В голове снова и снова звучали слова, которые майор бросил Илье в том подвале:  «Повезло тебе, я бы тебе за нее башку прямо здесь открутил! Понял?!»  В его голосе тогда прозвучала не просто угроза, а обещание. Обещание защиты такой абсолютной, что она почувствовала себя одновременно виноватой и… безумно ценной. «Коля…». Примчался как ни в чем не бывало за ней в этот горящий дом, вынес, спас, не бросил и слова осуждения. Женщина закрыла глаза, снова прогоняя в голове события сегодняшнего дня.

***

Треск огня, жар, который прожигает кожу даже сквозь одежду, густой и ядовитый воздух. Затем — сильные руки, разрезающие верёвки, подхватывающие и выносящие её прочь из пожара. Он не бросил её на землю, а опустил почти бережно, хотя его руки дрожали от напряжения. Галя попыталась встать, но мир плыл, и она снова рухнула на колени, чувствуя влажную траву под пальцами. Майор стоял перед ней, заслоняя от дома, который продолжал пожирать себя. — Дыши, — сказал он тихо. Его голос, обычно твёрдый, теперь был странно ласковым. Он присел рядом, не касаясь её, просто наблюдая, как она пытается собрать воздух в разбитые лёгкие. — Прости, — выдохнула Галя, не в силах взглянуть на него. Она ожидала гнева, крика, осуждения — всего, что было логичным после того, как она пристегнула его наручниками к батарее и отправилась в одиночку разбираться с бывшим любовником. Илья… Мысль о нём кольнула больнее, чем полковник могла себе представить. Мальчишка просто использовал её, чтобы в случае чего выйти сухим из воды. А она повелась, как дура… Хотела доказать Круглову, что и она ещё способна нравиться мужчинам. Доказала. — Осуждаешь? — слова вырвались сами, острые, беззащитные, но сказанные почти с вызовом. Она не хотела знать ответ. Вопрос был скорее риторическим. Круглов медленно повернул голову. В его глазах плескалась усталость: — Кто я такой, чтобы осуждать… Я не твой муж, не твой любовник, просто подчинённый. А действия начальника… не осуждаются, — произнёс он с какой‑то горькой усмешкой. Она почувствовала, как сердце пропустило глухой удар. — Я могла… — она запнулась, прерывисто вздохнула, — … сгореть там. — закончила она уже тише. — Да, — ответил он просто. Никаких объяснений, никаких пафосных фраз о долге или дружбе. Просто — да. Он всегда приходил. Он всегда приходил спасти её, и она всегда принимала это как данность. — Коля, — начала она, но он остановил её жестом. — Не сейчас. Хочешь поговорить, поговорим позже, а сейчас я очень зол на тебя. Поэтому замолкни, пока я не сказал того, о чём потом горько пожалею. — Из‑за Ильи? — тихо, почти шёпотом спросила она. Он взглянул на неё с такой яростью, что она вздрогнула. – Из-за Ильи? - повторил он. – Нет, Галя, со своими амурными делами разбирайся сама. Я в бешенстве из-за того, что ты чуть не похоронила себя заживо из-за своей чёртовой гордости. А если бы я не сумел вскрыть замок на наручниках, если бы я не успел? Что я сказал бы Султанову? А самое главное, что я сказал бы твоему отцу? «Простите, Николай Иванович, но ваша дочь пристегнула Цербера на поводок?»  — Моему отцу? — в её голосе, все еще хриплом от дыма, стали пробиваться знакомые стальные ноты. — Ты сейчас всерьёз говоришь мне про моего отца? Как будто я просто капризный ребёнок, а не твой начальник, которого ты только что спас из огня по долгу службы! Круглов резко встал, отойдя на пару шагов. Галя увидела как напряжена его спина и как сильно он сжимал кулаки. — Долг службы, — прошипел он, не оборачиваясь. — Ну, конечно. Это всё, что у нас есть, да, Галина Николаевна? Долг, служба и твой «секс по дружбе», когда тебе становится скучно или нужно выпустить пар. Прекрасная схема. А главное — удобная. Она вздрогнула, всего на секунду, а потом вспомнила, что ей тоже есть из-за чего на него злиться. Алиса… Имя всплыло в памяти, отозвавшись горечью, тупой болезненной ревностью и яростью. Женщина медленно поднялась на ноги, стараясь не показывать, как дрожат колени. Каждое движение отдавалось в теле болью, но воспоминание о руке майора, скользящей по чужой талии, вернуло ей самообладание. — Майор Круглов, — в её голос вернулась привычная сталь, — вы переходите границы. Он резко обернулся. В его глазах плескалась такая боль, что на секунду её решимость дрогнула, но она тут же взяла себя в руки. — Границы? — он горько рассмеялся. — Какие границы, Галя? Ты их сама стираешь каждый раз, когда решаешь поиграть в эти игры. Пристёгиваешь меня к батарее, лезешь в логово психопата, рискуешь жизнью — и всё ради чего? Чтобы доказать, что ты сама со всем справишься? — Не смей говорить со мной в таком тоне, — отрезала она. — Я не нуждаюсь ни в твоих оценках, ни в твоих нравоучениях. — Да неужели? — он сделал шаг к ней. — Тогда почему каждый раз я вытаскиваю тебя из какой-нибудь задницы? Почему, чёрт возьми, ты не можешь просто прийти ко мне и сказать: «Коля, мне нужна помощь»? Почему обязательно надо устраивать грёбаные спектакли? Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла сосредоточиться. — Потому что я начальник, а ты подчинённый, — произнесла она чётко, чеканя каждое слово. — И мои решения не обсуждаются. — Вот как? — он склонил голову набок. — Тогда позволь напомнить, Галина Николаевна: я не сторожевая собака, которую можно привязать к батарее и забыть, до тех пор пока не понадобится. Я человек. И я устал быть тем, к кому обращаются только тогда, когда всё летит к чертям. Наступила тишина. Где‑то вдалеке выли сирены пожарной машины, слышался треск огня, поглощающего дом, но здесь, между ними, повисло тяжелое, непроницаемое молчание. Рогозина первой отвела взгляд. — Я не просила тебя спасать меня, — непроизвольно ее голос сорвался на крик. — Нет, не просила, — согласился он. — Но я всё равно пришел. И приду снова, столько раз, сколько потребуется. Потому что не могу иначе. И знаешь что? Меня от этого уже тошнит, потому что ты для меня давно уже перестала быть просто начальницей. Но все мои слова, все мои чувства не имеют никакого значения, ведь ты делаешь всё, что угодно, лишь бы держать меня на расстоянии. Она молчала. Внутри всё кипело — от злости, от боли, от осознания, что он прав. Но признать это вслух? Никогда. — Коля, — она постаралась выровнять голос, — мы закончили этот разговор. Сейчас ты отвезёшь меня в ФЭС, я схожу к Антоновой на осмотр, и мы займёмся «Делом Толстых». Полозов… должен быть задержан. Это приказ. Он долго молча смотрел на неё, будто стараясь разглядеть в ней ту женщину, что иногда приходила к нему ночью в поисках тепла, затем, горько усмехнувшись, кивнул. — Как скажете, товарищ полковник, — его голос стал официально‑холодным, почти чужим. — Машина у ворот. Мужчина развернулся и пошёл к служебному автомобилю. Рогозина не двинулась с места, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза — то ли от дыма, то ли от чего-то еще, чему она не могла дать название… или просто боялась. Женщина быстро, резким движением стерла ее рукавом. Для начальника ФЭС слезы были непозволительной слабостью. Никто не видел. Никто и не увидит.

***

Металлический лязг решётки за спиной Полозова отозвался в тишине КПЗ, словно последний аккорд этого грязного спектакля. Галя стояла у грязного, забранного решёткой окна, спиной к выходу, сжимая раскалённые виски пальцами. Она слышала, как спина Полозова впечаталась в стену, грозный голос Круглова, прорезавший тишину: «Проваливай отсюда, пока цел!» — и уходящие, почти убегающие шаги Ильи. Она не видела, как Круглов махнул головой дежурному, и тот, кивнув, скрылся в соседней комнате, оставив их одних. Шаги майора приближались, но не резко. Он шёл медленно, давая ей время, пространство — всегда давая ей выбор. — Никогда не думала, что меня можно вот так вот использовать… — слова повисли в воздухе, жалкие и беспомощные. Она ждала, что сейчас рухнет на колени, но тело, тренированное годами самодисциплины, не подвело. — Он за всё ответит. Обещаю, — в голосе майора проскочила угроза. Угроза, которой она не слышала уже четыре года — её Цербер, готовый за неё на всё. Он шагнул к ней ближе и положил руку ей на плечо. Маленький, незначительный жест, в который была вложена большая поддержка. Она знала, что он хотел большего: обнять её, прижать к себе, но после их предыдущего разговора это, видимо, показалось ему неуместным. Это здорово ее взбесило. Её раздражала его идеальность, что, несмотря на всё, что произошло, он здесь - рядом: не злится, не кричит, не разрушает. А значит, это снова придётся делать ей. Так проще, так легче… Она полковник, он майор. Она начальник, он ее заместитель. И ничего больше. Рогозина развернулась к нему резко. В глазах не было слёз, лишь лёгкий блеск, который мог выдать её уязвимость. — Не надо мне твоих обещаний, — отрезала она. — Я сама разберусь с Полозовым. Это моё дело. Круглов замер. — Галя… Пожалуйста. — Не Галя, а полковник Рогозина, — поправила она жёстко. — И давайте придерживаться субординации, майор. Служба есть служба. Ты выполнил долг. Я благодарна, но не более того. Он сжал кулаки. — Долг? Галя, послушай… — Я сказала: достаточно, — в её взгляде читалась непреклонность. — Не надо усложнять. Не надо искать между нами то, чего нет. Есть иерархия, есть правила — они работают. И я не собираюсь их нарушать. Ни ради тебя, ни ради кого‑либо ещё. Она увидела, как всего на секунду его лицо пронзила гримаса отчаяния, от которого у неё дрогнуло сердце, но Круглов умел играть в «её игры» не хуже, чем она, и через секунду его лицо приобрело холодное, отстраненное выражение. — Хорошо, — произнёс он. — Как скажете, товарищ полковник. Майор развернулся и быстрыми шагами направился к двери. Когда дверь за ним захлопнулась, Рогозина тихо сползла на пол, не в силах больше сдерживать свои эмоции. В голове все еще крутились его слова: «Я устал быть тем, к кому обращаются только тогда, когда всё летит к чертям». Боль от осознания его правоты была почти физической.

***

На следующее утро она проснулась от упавшего с тумбочки телефона. Вибрацией его скинуло на пол. Рогозина взглянула на экран, и сердце «екнуло», предчувствуя плохие новости. — Слушаю, товарищ генерал… — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Галя, какого черта вообще происходит в твоей конторе? — Султанов буквально задыхался от крика. — Вчера я узнаю, что ты замешана в деле, которое расследует Интерпол, а сегодня одного из участников и по совместительству твоего бывшего любовника находят мертвым в своей квартире! Сразу после того, как вы выпустили его за недостатком улик… Ради бога, Рогозина, умоляю, скажи мне, что это просто чертово совпадение! Галя сглотнула, страх подступал к горлу, и на этот раз ей было очень тяжело его контролировать. — Илья мёртв? — переспросила она, а в голове мелькнула вчерашняя фраза, брошенная Кругловым: «Он за всё ответит. Обещаю». В груди всё сжалось. Женщина почувствовала, как холодный пот выступил на спине. — Да, мёртв! — рявкнул Султанов. — Задохнулся… Ему легкие его же кремом напичкали. — На том конце телефонной трубки послышался усталый вздох, голос генерала стал тише, спокойнее. — Учитывая, что из-за этих кремов все и началось, можно предположить, что его убрал кто-то из своих, заметая следы, но, Галя… будь осторожна. Рогозина сглотнула. В висках застучала кровь. — Товарищ генерал, — произнесла она медленно, — вы же не думаете, что это… — Я ничего не думаю, — перебил Султанов жёстко. — Но ты была последним человеком, видевшим его живым, а сегодня находят его труп. И всё это — на фоне вашей с ним личной истории, которая благодаря Нушичу и Интерполу стала чуть ли не народным достоянием. Мне и так вчера пришлось два часа объяснять министру, почему твое имя в списках «Младиз». Ты понимаешь, во что это может вылиться? Галя закрыла глаза. В голове крутились обрывки воспоминаний: лицо Круглова, его слова, его взгляд, полный боли и ярости. «Он за всё ответит». Неужели он… — Рогозина, ты меня слышишь? — вопрос Султанова прервал тревожные мысли. Полковник тяжело вздохнула.  — Да, Руслан Султанович, я… я понимаю. — Тогда возьми дело под свой контроль, я знаю, что ты еще в отпуске, но раз сама эту кашу заварила — тебе и расхлебывать. Всё, до связи!  Рогозина с несвойственной для нее яростью отшвырнула телефон на кровать. «Он не мог... Только не он... А Цербер мог?» — мысль холодная, страшная, проедала изнутри. Она разозлила его вчера. Сильно разозлила. И теперь эта злость могла обернуться чем-то непоправимым. Галя откинулась обратно на подушку. В голове всё смешалось — образы, звуки, обрывки фраз. Перед глазами снова и снова вставал Круглов: у горящего дома, с дрожащими от напряжения руками, бережно опускающий её на траву; в КПЗ, с болью в глазах, когда она отталкивала его: злой, уставший, но всё равно готовый прийти на помощь. «Мог ли он это сделать? Мог ли Коля, мой Коля, пойти на убийство? Из-за меня? И если да, то почему? Из-за того, что я сказала? Или потому, что хотел меня защитить?» Дыхание сбилось, стало трудно дышать. В груди что-то сжималось, будто невидимая рука душила её изнутри. Она закрыла глаза, но это не помогло — картинки продолжали вспыхивать, и каждая была страшнее предыдущей, а в конце ее как громом пронзила простая, циничная мысль: «Я не смогу его сдать. Надо будет — положу погоны на стол, но он не сядет».

***

Когда она зашла в квартиру Полозова, та была уже опечатана. На месте уже работали местный наряд полиции и ее сотрудники. Рогозина окинула взглядом Антонову и Майского.  — Что у вас? — тихо спросила она. Валя подняла глаза на полковника, в её взгляде читалось сочувствие, видно было, что слова она подбирала с осторожностью: — Предварительно… — начала она. — Смерть наступила между 23:30 и полуночью. Асфиксия дыхательных путей. Ему полтюбика крема в рот выдавили... На запястьях есть следы от веревок, на предплечьях — гематомы, видимо, он сопротивлялся, и убийце пришлось удерживать его, чтобы… — Валя не закончила, кинув обеспокоенный взгляд на подругу. Рогозина подошла к окну, посмотрела на улицу. В голове крутились цифры. Разговор в КПЗ между ними состоялся всего в 9 часов вечера, у него с лихвой бы хватило времени… В этот момент из соседней комнаты вышел Круглов.  — Товарищ полковник, — он поприветствовал ее таким холодно-деловым тоном, что у Рогозиной свело зубы. Она ничего не ответила, бросила взгляд на Майского и спросила: — Что еще? Сергей, стоявший у книжной полки, обернулся: — Дверь не взломана. Скорее всего, Полозов впустил убийцу сам. Отпечатков никаких нет… Но, Галь, я почти уверен, что это сделал Василий Флягин. Детей только жалко… — мужчина вздохнул. — Сначала без матери остались, а теперь еще и без отца… — У Флягина алиби, — голос Круглова прозвучал твердо, слишком уверенно. — Вчера вечером я заехал к нему, хотел извиниться за задержание. Весь вечер мы сидели у него дома и пили пиво.  Рогозина на мгновение застыла, брови в удивлении поползли вверх.  «Господи, да он же врёт», — пронеслось в голове. Взгляд невольно метнулся к его лицу — спокойное, собранное, но в уголках глаз затаилась едва заметная напряжённость. — Флягин? — переспросила она, стараясь говорить спокойно. — Муж одной из погибших по «Делу Толстых»? И ты, Коля, случайно оказался у него вечером, чтобы «извиниться»? Круглов посмотрел ей прямо в глаза: — Да, Галина Николаевна. Именно так. Мы поговорили, выяснили недоразумение, выпили пива. У него трое детей, Галя. Он не убийца. Майский переглянулся с Антоновой. В воздухе повисло неловкое молчание. Рогозина сжала кулаки, в голосе проявился металл: — Круглов, скажи мне, ради бога, что Цербер не имеет к этому никакого отношения! — Какой Цербер, Галя? Ты нормально себя чувствуешь? — Валентина взглянула на подругу с подозрением. Все-таки смерть Полозова могла сказаться на Галине сильнее, чем она думала. — Какой? — полковник усмехнулась. — А тот, что врата Ада сторожит, Валя, у него еще три головы, знаешь? Одна, чтобы не пускать внутрь, другая — чтобы не выпускать наружу, а третья, — Галя выделила последнее слово, — а третья для того, чтобы отрывать головы тем, кто обижает его хозяйку. На слове «хозяйка» Круглова здорово тряхнуло. Он посмотрел Галине в глаза, и она увидела в них того самого майора, что четыре года назад был спущен ей Султановым насильно. Едкого, саркастичного, ненавидящего ее. — Вы, кажется, забыли свои собственные правила, Хозяйка! — он выплюнул это слово с таким ядом в голосе, что у нее подкосились ноги. — Я напомню: первое — лай только по команде, второе — никаких всплесков ярости без вашего приказа.  Рогозина почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Слова Круглова, его ядовитый тон — всё это ударило сильнее, чем она ожидала. В комнате повисла тяжёлая тишина. Майский замер у книжной полки в немом удивлении, переводя взгляд с полковника на майора и обратно. Антонова опустила взгляд, явно не зная, как реагировать на вспышку напряжения между начальством. Галя сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Майор Круглов, — её голос звучал все еще холодно, но уже не так уверенно, — вы забываетесь. Мужчина усмехнулся. — Забываюсь? О нет, Галина Николаевна. Наоборот, я наконец-то вспомнил, где мое место. — Он резко развернулся и направился к выходу.  — Коля! — вырвалось у неё. — Отвали, у пса по расписанию самовыгул! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась так, что со стены посыпалась штукатурка. Сергей присвистнул, медленно переводя взгляд с двери на бледную, как полотно, Рогозину. — Ну что, — выдавил он наконец, почесывая затылок. — Самовыгул, значится? Надеюсь, поводок не порвёт и в соседнюю область не сбежит. Там и без наших психов хватает. Антонова бросила на него убийственный взгляд, но Галя вдруг усмехнулась. Звук был странный, сдавленный, больше похожий на предвестник истерики.

***

Майор не пошёл далеко. Он сидел на лавочке в сквере через дорогу от дома Полозова, курил, наблюдая, как милицейские машины одна за другой уезжают с места преступления. Рубашка под дождём насквозь промокла, но ему было плевать. Слово «Хозяйка», вырвавшееся у неё, обожгло его изнутри — но он тут же одёрнул себя: «Да ладно, Коль, чего ты ждёшь? Ты же знал, с кем связался. Красивая баба с холодными глазами и железной хваткой. Мата Хари местного разлива — играет людьми, как шахматами. И ты для неё — просто фигура на доске. Не больше». Он смял окурок в ладони, не чувствуя жара. Пальцы дрожали — то ли от сырости, то ли от злости, но он тут же мысленно усмехнулся: «Злость? Да какая там злость. Просто раздражение. Надоело. Вот и всё». «Хозяйка… — снова всплыло в голове. — Да, именно Хозяйка. А я — Цербер. Пёс на цепи. И что? Зато работа есть, зарплата идёт, форма новая. Чего ещё надо то? Любви? Романтики? В моём возрасте в такие сказки уже не верят». Дождь усилился. Круглов поднял воротник, но не сдвинулся с места. Взгляд невольно скользнул к дому Полозова, где сейчас работали ребята, где она, наверное, снова отдавала приказы, не замечая, как дрожат её руки. «Бедная Галя, — подумал он с издёвкой. — Ты так стараешься быть железной, что забыла, что ты — человек. И что люди иногда ошибаются. Например, когда решают, что могут управлять другими, как марионетками». Но где‑то на задворках сознания предательски мелькнула не рационализация, а любовь: «А если она правда не понимает? Если она действительно думает, что всё делает правильно? Если для неё это не игра, а просто способ выжить в этом мире?» Он тут же отбросил эту мысль: «Хватит. Хватит этой психологии. Хватит искать оправдания. Она — начальник. Я — подчинённый. Всё. Точка. Никаких «мы», никаких «вместе». Только служба. И никаких больше чувств — ни к ней, ни к кому‑либо ещё».

***

Рогозина бесцельно бродила по квартире, то и дело натыкаясь на углы, будто пространство вокруг неё вдруг стало теснее. Часы на стене тикали слишком громко. Она резко остановилась перед зеркалом. Оттуда на нее смотрела разбитая женщина: бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрепанные волосы.  «Вот она, вся твоя железная броня, Галя. Рассыпалась в пыль. И что осталось? Истеричная женщина, которая боится потерять единственного человека, который…»  Мысль оборвалась. Рогозина сжала край столешницы так, что побелели костяшки. «Он ушёл. На этот раз по‑настоящему ушёл. Потому что я сама его оттолкнула. В который раз». В голове приговором звенели слова:  «Я устал быть тем, к кому обращаются только тогда, когда всё летит к чертям!» «Я человек, а не сторожевая собака!» «Вы, кажется, забыли свои собственные правила, Хозяйка!» Воспоминания нахлынули волной — но теперь к ним добавилось то, что стало катализатором: коридор ФЭС, Круглов и эта девочка — Алиса. Восемнадцать лет, длинные ноги, наивный взгляд. Он шёл, обнимая её за плечи, а потом… потом его рука скользнула ниже, на талию.  «Дочь, говорит. Дочь! Да кому ты врёшь, Коля?!» Галя сжала кулаки. Вот оно. Вот причина ее срыва. Причина ее бурно начавшегося романа с Ильей — попытка доказать, что она тоже красивая, что ее тоже хотят, что она ничем не хуже какой‑то малолетки, которая повисла у него на плече. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь всё ещё шёл, размывая огни уличных фонарей в расплывчатые жёлтые пятна. Как глупо. Как по-детски. Полковник милиции, взрослая женщина, повела себя как школьница, у которой увели парня, и из-за этого всё испортила. Из-за какой-то глупой ревности. Память услужливо подкидывала детали. Вот она увидела их вдвоём, и внутри всё сжалось от боли; Полозов, попавшийся ей под руку так вовремя; их совместная с майором фотография на кухне, которая до сих пор лежала на подоконнике «лицом» вниз; близость с Ильей, нежная, бережная и… невыносимо скучная, совсем не такая, как с Кругловым; Круглов, пристегнутый ей наручниками к батарее — ещё один акт мести, бессмысленный и жестокий; его взгляд, когда он понял, что она собирается разбираться с Полозовым в одиночку — не гнев, страх. «Я сломала его, — поняла она с ужасом. — Сломала человека, который был готов ради меня на всё, и сделала это своими руками. По кирпичику, по слову, по приказу. А всё из-за того, что не смогла признаться себе: мне больно. Мне страшно, что он может уйти к кому-то другому. Что он может найти кого-то, кто будет для него важнее, чем я, а я уже не умею жить без него».

***

Дверь открылась не сразу. Он появился в проёме, заслонив свет из прихожей. В домашних серых спортивных штанах и футболке. В глазах не было удивления — лишь тяжёлая, усталая настороженность, будто он ждал этого визита и одновременно надеялся его избежать. — Что, полковник, потеряла ключи от своей квартиры? — его голос был глухим, без обычной иронии. Он не приглашал её войти. — Николай Петрович, — она ответила голосом, в который постаралась запихнуть всю свою невысказанную за эти дни ярость, — можно войти? Или ты сейчас занят… молодой дочерью? Круглов замер на пороге. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась усталая насмешка — будто он уже знал, что сейчас последует, и заранее устал от этого. — Я занят, — процедил он. — Распитием спиртных напитков. Хозяйка не разрешает мне иметь личную жизнь, но самовыгул включает в себя послабление в виде права на алкоголизм. Рогозина сглотнула, но не отступила. — Коля, — начала она, но он перебил: — Мы же договорились: служба есть служба. Так что формулируйте запрос официально, товарищ полковник. Или уходите. У меня дел полно — надо успеть допить вчерашнее и решить, стоит ли открывать новое. — Прости меня, — вырвалось у неё. — Прости за всё. За Полозова, за наручники, за ревность к этой девочке. За то, что я не умею быть другой. — Ревность? — циничная броня майора на секунду с треском съехала с лица. — О чём ты? — удивление, проскочившее на лице мужчины, не на шутку её взбесило. — О том, что я видела, как ты обнимал в коридоре эту девчонку. Это были мужские объятия, Круглов. Мужские, а не отеческие. А потом тебя сдал Тихонов. Сказал, что провёл для тебя экспертизу ДНК, что Алиса тебе не дочь и ты знал об этом! — она подошла ближе, теперь они стояли почти вплотную. — Что я должна была чувствовать? Когда ты врал мне, что она твоя дочь, а она ходила в одном полураскрытом халате по твоей квартире? Что это было, Коля? Замена? Я стала слишком старой, слишком испорченной для тебя? Она увидела возможность нападения и ухватилась за неё в надежде поменять их положение местами, сделать его крайним. — Что за чушь ты сейчас несёшь? — сорвался Круглов, и в его голосе впервые за долгое время прорвалась искренняя злость. — Алиса — ребёнок, Галя. Ничего между нами не было и быть не могло. Я ей в отцы гожусь. Я ничего не сказал тебе, потому что всё произошедшее касается только меня и моей ополоумевшей тётки, которая решила, что может женить меня на молодой девочке. В тот же день, когда Иван рассказал мне о результатах, я поговорил с обеими. Алиса уже давно живет в общежитии Юрфака! Рогозина замерла. В его словах была такая простая, грубая правда, что она почувствовала себя ещё глупее. — Ты… ты мог бы просто мне всё рассказать, — прошептала она. — Рассказать что? — он усмехнулся, но без яда, скорее устало. — «Галя, моя сумасшедшая тётка решила меня женить на восемнадцатилетней девочке, но я её отослал»? Ты бы поверила? Она опустила глаза. — Я была неправа, — сказала она тихо. — Я повела себя как… как идиотка. — О, наконец‑то! — он саркастично хлопнул в ладоши. — Прозрение наступило. Поздравляю, товарищ полковник. Теперь мы можем вернуться к работе? Или у вас ещё остались какие‑то подозрения? Может, я ещё и Полозова убил, чтобы вы обратили на меня внимание? Галя вздрогнула. Он развернулся к ней спиной и прошёл в квартиру. Он не хлопнул перед ней дверью — значит, давал шанс? Женщина быстро заскочила следом, захлопнув дверь изнутри. В квартире пахло сигаретным дымом, из чего Рогозина заключила, что майор в крайне поганом настроении. Она прошла за ним на кухню. Никаких следов алкоголизма там ожидаемо не наблюдалось, на столе стояла только одинокая кружка с чаем и пепельница. — Коля, я… я не хотела тебя потерять, — слова сорвались с губ шёпотом, почти растворившись в воздухе. — Не хотела потерять? — он усмехнулся, сел на табурет, взял недопитую чашку чая и сделал глоток. — Галя, ты меня никогда не «имела», чтобы «терять». У тебя был служебный пёс. Злой, неудобный, но эффективный. А потом тебе показалось, что пёс заглядывается на другую будку. И ты решила проучить его. Наручники к батарее — это сильно, я оценил. Особенно порез на запястье, он теперь как татуировка «собственность Рогозиной». Она сглотнула: всё выходило из‑под контроля. Она в панике искала, что сказать, — слова, которые не вызовут новую волну сарказма, не сделают пропасть между ними ещё больше. Она выпалила первое, что пришло в голову: — Я хотела, чтобы ты меня ненавидел!  Брови Круглова удивлённо взметнулись вверх. Он замер на мгновение, словно пытаясь осмыслить эти слова, а потом тихо, без привычной иронии, произнёс: — Неожиданный поворот сюжета… Ну, в принципе, могу тебя поздравить, у тебя почти получилось. Проблема только в том, что почти… Хочешь субординации — ради бога, хочешь, чтобы я ушёл — я уйду, но чтобы я тебя ненавидел… извини, не выйдет. Я разучился. Он хотел добавить что‑то ещё, но она перебила его, заговорив снова — быстро, почти задыхаясь, словно боялась, что если остановится, то уже не сможет продолжить: — Я не закончила! Я хотела чтобы ты меня ненавидел, потому что… — она запнулась, сделала судорожный вдох. — Потому что если бы ты меня ненавидел, мне было бы легче. Легче не чувствовать себя виноватой. Легче не думать о том, что я делаю с тобой… с нами... Легче убедить себя, что всё это — просто… привычка.  Некоторое время она молча смотрела в одну точку. Мужчина тоже молчал. Весь его привычный цинизм куда‑то исчез, уступив место глубокой, выматывающей усталости. Он смотрел на неё — на эту сильную, упрямую женщину, которую любил вопреки всему, несмотря на все её попытки держать его на расстоянии, несмотря на собственную боль. И боялся, боялся спугнуть эту внезапную, хрупкую искренность, которой так долго ждал и в которую почти перестал верить. — Я люблю тебя, Коля, — она бросила это резко, быстро, так, будто бы одна лишняя секунда могла заставить её передумать. Майор замер. Его рука, державшая чашку, чуть дрогнула. Несколько долгих секунд он просто смотрел на неё, не веря своим ушам.  — Повтори, — хрипло попросил он, поставив кружку на стол. — Ты и с первого раза всё прекрасно слышал. — Она опустила голову, не поднимая глаз от пола, словно рассказывала что-то чрезвычайно неловкое, постыдное. — Ты хотел искренности, Коля? Так вот она: со мной не будет легко… никогда, — сказала она тихо, вытирая сорвавшиеся слёзы тыльной стороной ладони. — И я хочу, чтобы ты это понял сейчас, когда я еще смогу уйти, когда мы еще можем всё забыть и остаться просто коллегами. Я такая, какая есть. Резкая. Ревнивая. Истеричная. Иногда жестокая. И другой я не буду. Я не умею быть слабой, игривой, женственной… Я не буду варить борщи и гладить тебе рубашки, писать списки для похода в магазин и что там еще делают нормальные женщины… — И не надо, — Круглов поднялся, медленно подошел к ней. — Галя, посмотри на меня…. — тихо сказал он, нежно приподнимая рукой ее подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Я не прошу тебя меняться. Я люблю тебя такой. Сильной, упрямой, колючей. Потому что за всем этим — ты. Настоящая. Не маска, не роль, не «железная леди», а ты — со всеми страхами, ошибками, вспышками гнева и… — его губы дрогнули в легкой ухмылке, — … да, с этой дурацкой привычкой пристегивать меня к чему ни попадя. Галя невольно усмехнулась сквозь пробивающиеся слёзы: — Цербер, — прошептала она, проводя ладонью по его щеке. — Ты либо безнадежный романтик, либо идиот… Он мягко перехватил её руку, задержал на мгновение в своей ладони, а потом поднёс к губам и легко коснулся поцелуем. В этом жесте было столько нежности, что у Рогозиной перехватило дыхание. — А ты, — он улыбнулся, и впервые за последние дни в этой улыбке не было ни сарказма, ни горечи, — сумасшедшая, истеричная и… — он запнулся, будто подбирая слова, — невероятно прекрасная женщина. И теперь ты официально моя проблема. Навсегда. А безнадежный романтик и идиот, Галя, это одно и то же. Она чуть отстранилась, чтобы лучше видеть его лицо, и в глазах у нее снова заблестели слёзы — но уже не от боли, а от странного, почти пугающего чувства облегчения. — Знаешь, я кажется только что испортила тебе жизнь… — сказала она с усмешкой. — Ты мог бы иметь спокойную службу, простую домашнюю женщину, которая ждет тебя с работы и не устраивает драм на ровном месте… — Скуку, от которой трясет до мозга костей, — закончил он, и уголок его губ дёрнулся в подобии ухмылки. — Галя, я не из тех, кого можно «испортить». Я сам по себе бракованный экземпляр. Ты просто… добавила красок в мою чёрно-белую хронику. И, если честно, без твоих драм мне было бы невыносимо скучно. Полковник не смогла сдержать ответной улыбки. — Так что теперь? — спросила она, смотря ему в глаза. — Мы что, будем… встречаться? Ходить в кино? Ты будешь дарить мне цветы по праздникам? — Боже упаси, — он скривился с нарочитой гримасой ужаса, но в глазах танцевали чертики. — Я лучше буду приносить тебе кофе в твой кабинет. Чёрный, без сахара, как ты любишь. А ты будешь иногда пристёгивать меня к батарее… в знак особой нежности. Он притянул ее к себе и Галя невольно прижалась чуть ближе, утыкаясь носом ему в шею. Знакомый и ставший уже таким родным запах «J`ose» укутал ее, даруя долгожданное ощущение спокойствия.