ваниль

Серафим не хотел сюда ехать. Друзья вытащили почти силком, заявив, что ему надо развеяться, а то «ты как призрак по квартире шастаешь уже полгода». Он пил виски со льдом, стоя у барной стойки, и чувствовал себя лишним в этом мельтешении света и звука. Музыка била по перепонкам, чужие тела терлись о его плечи, но он был в своем коконе, усталый и отстранённый от всех. Через часа два Сидорин собирался на выход. Допил виски, поставил стакан на стойку, потянулся за курткой. И замер. Аромат. Терпкий, с ноткой табака и приторно-сладкой ванили. Тот самый, который раньше он вдыхал каждое утро. Который, казалось, въелся в подушки и шторы квартиры. Тот, от которого у него до сих пор перехватывало дыхание, когда какой-нибудь случайный прохожий пахнул чем-то отдалённо похожим. Серафим сжал челюсть до хруста. Он не хотел оборачиваться. Тело требовало бежать, ноги уже сделали полшага к выходу. Но проклятое, глупое сердце забилось чаще, и он, вопреки здравому смыслу, начал сканировать толпу. Сидорин искал эту кудрявую голову. Боялся найти. Знал, что если увидит — сломается. Но уже не мог остановиться. И нашёл. Глеб стоял у колонны на небольшом возвышении: не танцпол, но уже сцена для него одного. Чуть влажные кудри, немного длиннее, чем были полгода назад, влажно блестели в стробоскопе. Он запрокинул голову, смеялся слишком громко и театрально. Рядом с ним стоял высокий и крепкий мужчина, который откровенно нависал над Викторовым, касался его плеча, скользил ладонью по пояснице. И какая-то девушка — подруга или случайная спутница — хохотала, прижимаясь к Глебу с другой стороны. Серафим смотрел на это и чувствовал, как внутри разливается кислота. Глеб сиял. Глеб был живым. Глеб был окружён людьми, которые хотели его касаться. А Сидорин стоял у бара с пустым стаканом и понимал, что за полгода так и не научился дышать без этого человека. Flashback. Студия. Серафим писал музыку, пока телефон экраном вниз лежал на столе на беззвучном. Он не видел сообщений, десять пропущенных. Голосовое, где голос Глеба срывался на грани истерики: «Сим, мне хуёво, приезжай, пожалуйста». Сидорин увидел это только через полдня, когда закончил и достал телефон. Обнаружил, что тот разрядился: поставил на зарядку, и экран загорелся уведомлениями. Он сразу набрал Глеба, но трубку никто не взял. Тогда Серафим записал голосовое: «Мой хороший, прости, я не видел. Телефон разрядился, я вырубил звук на студии. Всё хорошо? Я выезжаю». Две галочки никак не появлялись. Через час он уже стоял под дверью квартиры Викторова: стучал, звонил в домофон, кричал в замочную скважину. Никто не открыл. Сидорин просидел там до утра, привалившись спиной к двери и чувствуя, как с обратной стороны кто-то сделал то же самое. На следующий день Глеб всё так же не ответил. Забрал вещи, пока Серафим был на работе, оставил ключи на тумбочке. И исчез навсегда. Сидорин так и не понял, что это вообще было. Он пытался дозвониться на проклятый номер ещё неделю, но безуспешно. Потом перестал. Настоящее время. Когда Серафим наконец вынырнул из воспоминаний, Викторов повернул голову. Их взгляды встретились. На одно мгновение лицо Глеба стало пустым. Глаза расширились, рот приоткрылся: он узнал его. А потом маска захлопнулась с громким щелчком. Викторов ухмыльнулся той самой ядовитой ухмылкой, которую Серафим ненавидел всей душой, и демонстративно положил руку на затылок мужчины, потянув того к себе для чего-то слишком интимного для публики. Сидорин отвернулся. Схватил куртку, быстрым шагом покидая клуб и выходя на террасу. Там было холодно и тихо: звуки долбили сквозь стеклянную дверь, но приглушённо. Серафим достал пачку, поджёг сигарету и закурил, жадно затягиваясь, чувствуя, как дрожат руки. Через пять минут дверь открылась. На воздух, смотря исключительно перед собой, вышел Глеб. Встал рядом с Сидориным. Слишком близко, по привычке. Достал синий винстон, закурил. Серафим не проронил ни слова. Оба смотрели куда-то вдаль, на огни ночного города, на бесконечные машины. Из-за ветра сигаретный дым летел в одну сторону, ещё сильнее впитываясь в кудряшки Сидорина, словно заталкивая обратно все только что забытые воспоминания. В конце концов, он не выдержал. — Ты не изменился, — сказал Серафим тихо, не поворачивая головы. — Всё так же ищешь внимания. Приклеиваешь к себе людей, лишь бы не остаться одному. Викторов фыркнул, стряхивая пепел. — А ты всё так же пытаешься казаться старше. Виски, терраса, одиночество... очень пафосно, Сим. Тебе идёт быть несчастным. Прям твой образ. — Я не драма квин, в отличие от некоторых. — Ну-ну, — Глеб наконец повернул голову, окинув его изучающим взглядом. — Ты выглядишь как человек, у которого сдох последний из котов. Небось до сих пор вспоминаешь мой запах и плачешь в подушку? Только честно. — он криво улыбнулся самой гаденькой улыбкой из всех возможных. Сидорин холодно усмехнулся. — А ты до сих пор обливаешься своей ванилью. Зачем? Чтобы я тебя почувствовал? Чтобы я обернулся? Викторов резко затушил сигарету о перила, оставляя фантомный шрам. — Чтобы ты видел, что у меня всё заебись, — голос стал жёстче, с плохо скрываемыми каплями яда. — Что я без тебя отлично живу. Что ты проёбанный кусок прошлого, о котором я не хочу вспоминать. Но ты же припёрся, да? В мой любимый клуб. Конечно, ты. Не мог не явиться и не испортить мне вечер. — Извините, ваше величество, не отслеживаю ваши интересы, — не менее колко парировал Серафим. — Я не знал, что ты здесь. — Пиздишь. — Нет. — Да! — Глеб почти выкрикнул это. Голос сорвался. Он зажмурился, пытаясь взять себя в руки. Снова усмехнулся. — Ты всё знаешь, Серафим. Ты всегда знал, где я, что я, как я. Просто тебе было похуй. — Мне было не похуй. — А что тогда? Телефон разрядился? — Викторов истерично рассмеялся. — Классика. Ты бы даже на похороны своей бабки опоздал, потому что «телефон разрядился». Пиздатый аргумент. Ты знаешь, что я там сидел и ждал тебя, как идиот? Я ждал почти сутки! — Я пришёл и стучал не один час! Ты не открыл! — А тогда это уже было нахуй не нужно. — Блять, ты серьёзно, нахуй? Думаешь, я твои мысли читаю? Откуда мне было знать, как ты, если у меня разрядился телефон и я был в работе, блять? Позвонил бы Мише или Илье, они тогда со мной были! — Я тебе чё, тринадцатилетняя пизда, которая звонит всем подряд, лишь бы её успокоили? — Глеб орал уже в голос, не обращая внимания на проходящий мимо персонал и редких курильщиков. — Мне нахуй не нужны никакие Миши! Мне нужен был ты! Я хотел, чтобы ты был рядом, а ты... а ты... Викторов не закончил фразу — сорвался на всхлип, но сразу же заткнулся, сжав зубы так, будто ничего не было. Серафим застыл. — Прости, — выдохнул он. — Нет, — отрезал Глеб. — Ты даже не спросил, что случилось, когда пришёл. Просто постучал. Крикнул. И съебался. А я... я сидел там и плакал, как тряпка, потому что мне было страшно и я был один, а ты меня бросил. Они стояли и смотрели друг на друга — два человека, разделённые недопониманиями и шестью месяцами тишины. Сидорин протянул руку, чтобы коснуться плеча Викторова. Тот отшатнулся, как от огня. — Не смей ко мне прикасаться, — прошипел он. — Ты потерял это право. — Глеб... — Завали. — Да я не знал, блять! — закричал Серафим. — Я не всевидящее око, сука! Я искал тебя, с ума сходил, а ты просто вычеркнул меня из своей ёбаной жизни! — Ты вычеркнул меня первым! Ты не приехал, когда я звал! — Потому что я не видел! — Надо было смотреть! — заорал Викторов в ответ. Он развернулся и хотел было уйти, как вдруг тяжёлая рука резко развернула его за плечо. — Ах ты мразь... Глеб рефлекторно замахнулся, но Сидорин перехватил его запястье, сжимая то до вскрика первого, и втащил Викторова обратно в клуб, волоча за собой и не давая вырваться. — Отпусти! Руки убрал! — Глеб понимал, что за шумом музыки его практически не слышно. Бился, пытаясь ударить ногой, но Серафим был сильнее. Тот прижимал его к себе и тащил прямо к туалету. Сидорин зашвырнул Викторова в кабинку, захлопнув дверь на щеколду. Перехватил обе кисти в свою руку, развернул лицом к стене и прижал, навалившись всем телом. — Ты не имеешь права меня трогать! — Глеб брыкался, безуспешно стараясь вывернуться. — Ты меня бросил! Ты! Не я! — Завали ебало, — прорычал Серафим ему в затылок, сжимая горло до ощутимой потери кислорода. Викторов замер, шумно дыша через рот. Щека неприятно тёрлась о холодный кафель. — Ты меня заебал, кудрявая истеричка, — прошипел Сидорин, опаляя ухо горячим дыханием. — Вечно творишь хуйню, из-за которой страдают остальные. Ты знаешь, сука, как мне было тяжело? Я тебе потом каждый день названивал, но ты предпочёл сделать вид, будто меня не существует. Серафим отпустил его шею и развернул к себе лицом, прижимая к стене оба запястья по бокам от Глеба. Тот смотрел в пол, не поднимая глаз и подрагивая всем телом. Вся ядовитая маска рассыпалась, оставив напуганного, загнанного в угол человека. Викторов попытался слабо лягнуть Сидорина ногой, но тот надавил коленом на бедро, не оценив очередную попытку сопротивления. — Ты понимаешь, как меня заебали твои выходки? Вечно обижаешься на всякую хуйню и съёбываешься. А всё потому, что боишься. Боишься, что тебя оставят первым. Глеб поднял на него убийственный взгляд тёмно-ореховых глаз. — Что, правда глаза режет? — едко усмехнулся Серафим. А Викторова это лишь сильнее разозлило. Он раздул ноздри, явно собираясь выдать новую порцию истерических криков. Но Сидорин не дал этому свершиться, резко впиваясь в губы напротив. Глеб сразу попытался оттолкнуть его оставшейся свободной ногой, однако хватка на кистях усилилась чуть ли не до хруста костей, заставляя его от боли проскулить в недопоцелуй. Серафим безжалостно сминал и кусал глебовы губы, в порыве эмоций прокусив нижнюю до крови, и Викторов обречённо разжал их, наконец пропуская чужой нетерпеливый язык в свой рот. Сначала практически не отвечал: тупо стоял и ждал, когда это всё закончится. Но тело помнило. Помнило все движения, вплоть до мельчайших деталей. Ощущения накрыли с головой. И Глеб сдался. На чистых инстинктах сплёл язык с чужим, провёл по верхней губе, слегка прикусил нижнюю. Так, как раньше нравилось Серафиму. Тот в ответ сильнее вжал Викторова в стену кабинки, оставляя между ними минимум места и пространства для вдоха. Когда дышать стало тяжело, Сидорин оторвался от то и дело манящих губ, замечая поплывший взгляд напротив. Усмехнулся. — С кем бы ты не целовался, твоё тело всегда будет помнить меня. И будет так остро отзываться только на мои ласки, — прошептал он. Викторов прикрыл веки, чувствуя, как перед глазами всё постепенно плывёт и размывается. Серафим отпустил его запястья и положил руку на затылок, второй притягивая за талию для очередного поцелуя. Он получился менее остервенелым. Скорее, даже чувственным и глубоким. Глеб цеплялся ноющими кистями за кофту Сидорина, хищно комкая её на уровне поясницы. Тот в свою очередь вплёл пальцы в кудряшки Викторова, периодически оттягивая его за них от себя. А Глеб окончательно поплыл. Алкоголь и внезапно накатившее возбуждение вкупе дали бурный эффект, который теперь выливался в самые наглые приставания к Серафиму и в попытки подавить его собой. Но Сидорин решил отыграться. Он видел, как слаб и беззащитен сейчас парень перед ним, поэтому бесцеремонно впился тому в шею, одновременно надавливал коленом на пах и получая в ответ несдержанный стон. Серафим расстегнул серо-зелёную зипку Викторова, открывая себе большее пространство для издевательств. Руки вмиг начали хаотично шарить по разгорячённому телу. Сжимали талию, легонько царапали рёбра, оглаживали чувствительные бусины сосков. Сидорин прикусил ключицы Глеба, сразу зализывая места укусов. Шея Викторова успела покрыться бесчисленными бордовыми отметинами, которые потом хуй спрячешь или перекроешь тоналкой. Но Серафиму на это, естественно, было поебать. Пускай все знают, кому принадлежит это кудрявое исчадие ада. Когда Глеб стал жалостливо скулить, а попытки потереться о чужое бедро болящим от возбуждения членом стали слишком явными, Сидорин оторвал его от стены и за плечи нагнул к бочку унитаза, заставляя сложить на нём руки и повернуть голову вбок. Викторов призывно прогнулся, как орущая в марте от нехватки ебли кошка. Стыд приливал к щекам от осознания откровенности позы, но желание побеждало, всё больше затуманивая рассудок. Серафим огладил ягодицы сквозь ткань, после чего обвил руками талию Глеба и быстро расправился с ширинкой. Стянул джинсы с бельём до колен, положив руку ему на поясницу, чтобы прогнулся сильнее. Викторов повиновался. Где-то глубоко внутри всё ещё томилась ненависть к этому человеку и в целом отвращение к ситуации, но тело безошибочно слушалось Сидорина, отзываясь на каждое прикосновение. — Смазка есть? — послышался хриплый голос сверху. — Н...нет, — с трудом собрал буквы в слова Глеб. Тогда Серафим снова опустил руку и обхватил его член, размазывая естественную смазку по твёрдой плоти. Викторов прикусил губу и протяжно застонал, утыкаясь носом в тёплые рукава своей зипки. Не хватало, чтобы ещё какие-нибудь любопытные посетители уборной сбежались на недвусмысленные звуки. Когда у Глеба начали дрожать ноги, Сидорин надавил подушечкой на головку и остановил рваные движения. Отпустил руку, возвращая ту на место. Плюнул на ладонь, растирая слюну между пальцев, и нетерпеливо ввёл первый. Викторов открыл губы в немой попытке захватить больше кислорода и распахнул глаза. — Скажи спасибо, что я тебя вообще растягиваю, — вдруг насмешливо послышалось сверху. — Заткнись и выеби меня уже, — злобно прошипел Глеб, кусая собственный палец в попытке не создавать компрометирующих звуков. На подкорке сознания Викторов понимал, что потом, скорее всего, возненавидит Серафима ещё сильнее. Но происходящая в данный момент ситуация слишком заводила и выбивала из колеи, поэтому оставалось только тихонько поскуливать и пытаться активнее насаживаться на чужие пальцы. Сидорин безошибочно нашёл чувствительную точку и теперь постоянно её стимулировал, вынуждая Глеба закатить глаза от удовольствия. Когда три входили свободно, сзади послышался шелест ремня и стягивания одежды, после чего к колечку мышц прижалась крупная головка. Серафим не стал медлить. Совсем чуть-чуть подразнил, затем начиная постепенно входить короткими рывками. Через несколько движений он вошёл до конца и судорожно выдохнул, ощущая, как дрожит Викторов под ним. Сидорин обхватил Глеба за бёдра и начал толкаться внутрь, стремительно наращивая темп. Нежностей не хотелось. Хотелось вбиваться в податливое тело, заставлять младшего скулить и умолять двигаться быстрее. Впрочем, он так и сделал. Викторов не забывал о бдительности, но долгожданные громкие стоны едва получалось заглушить впившемися в кофту зубами. Реальность нещадно расплывалась перед глазами, превращая все окружающие его предметы в размытые силуэты. В их отношениях, то есть раньше, Глеб обычно был сверху. Он любил всё контролировать, любил чувствовать себя главным. Чтобы от него что-то зависело. А Серафим такие вещи делать позволял и против ничего не имел. Если Викторов по какой-то неясной причине оказывался снизу, начинался приступ внутреннего протеста. Сразу после Глеб чувствовал себя использованным, будто его брали насильно, что являлось неправдой. Но сейчас… сейчас было слишком хорошо. Какая рефлексия, если из твоей больной бошки все неправильные мысли так превосходно выбивают членом? Сидорин ускорил темп чуть ли не до кроличьего, понимая, что оба близки к разрядке. Он выходил только наполовину и безостановочно попадал в набухшую простату, заставляя Викторова любоваться разноцветными искрами перед глазами. Серафим закончил спустя несколько правильных толчков, изливаясь внутрь. Отпустил руку и положил её на пульсирующую плоть младшего, делая пару размашистых движений. Тот закончил следом, пачкая пол и крышку унитаза белыми каплями. Сидорин вышел, наблюдая за тем, как собственное семя вытекает из Глеба. Оторвал парочку бумажных полотенец, протирая от белесых потёков сначала его бёдра, а после и всё остальное. Небрежно натянул джинсы с бельём на обмякшее в своих руках тело и, перехватывая через грудь и придерживая за талию, аккуратно усадил Викторова на пол. Тот на автомате согнул дрожащие ноги и вытянул руки, положив их локтями на колени. Откинул голову назад, прижимаясь к холодному кафелю, и прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. Серафим тем временем уже оделся и выглядел так, будто это не он под воздействием алкоголя и вспыхнувших чувств только что выебал бывшего в толчке рандомного клуба. — Спасибо, любимый, — с явным стёбом проговорил тот. — Было ахуенно. Глеб не ответил. С трудом разлепил глаза, кидая в ответ сложный взгляд. — А теперь сиди и пытайся наебать себя, что тебе нужен не я, а кто-то другой. Сладких снов, кис, — Сидорин послал послал ему смазанный воздушный поцелуй и вышел из кабинки, захлопывая дверь с такой силой, что та отрикошетила от рамы и снова открылась, выставляя сидящего на полу Викторова на общее обозрение. Глеб рвано выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.