Ничего себе у тебя эвфемизмы!

      Мария Генриховна шла нетвёрдой походкой по темной улице, держа в руке пустую бутылку из-под шампанского, которую они распили на двоих с молодой коллегой.       Последняя же шла впереди вприпрыжку под какую-то подростковую песню. Мария в очередной раз чуть дольше дозволенного задержала взгляд на девушке. Красивая. Эффектная. Свободная. Мокрые волосы прыгали в такт девушке, ноги переступали по земле, одна - в кроссовке, другая - босая. Женщина задержала взгляд на левой ступне, как будто только сейчас обратив внимание, что на той ней нет никакой обуви. И сейчас вид Тани в мокром платье, с мокрыми волосами, и с одним кроссовком на ноге вызывал странную щемящую нежность и желание поскорее девушку согреть. Глядя на нее самой становилось холодно. - Так, стой - проговорила Мария Генриховна, до конца сама не понимаю, что она сейчас будет делать. Таня продолжила пританцовывать и даже не обернулась. - Стой! - стараясь перекричать музыку, повысила голос Мария Генриховна, и дождавшись, когда Таня обернётся к ней, продолжила. - Давай, раздевайся. Что? Искорки в глазах девушки заставляли смущаться, да и осознание того, как двусмысленно это прозвучало, учитывая странные неопределённые до конца чувства женщины к руководительнице театрального кружка. - В смысле? - вопрос слетевший с губ смутил еще больше. Ну что за глупый вопрос, неужели не понятно, что она имеет ввиду. Но заметная озорная улыбка и чертики в глазах Тани заставляли смотреть на нее не отрываясь и подыгрывать этой странной игре. - В смысле, снимай одежду - повторила Мария Генриховна, стараясь чтобы голос звучал как можно равнодушнее. Будто никакого подтекста и нет совсем. - Может быть мы всё-таки куда-нибудь дойдем? - Таня продолжала издеваться над ней с этой свой очаровательной смущенной, но озорной (странное сочетание) улыбкой, стараясь скрыть свою растерянность. - Куда ты дойдешь? - ответная теплая улыбка скользнула по губам женщины. Сопротивляться и строить из себя холодную королеву становилось все сложнее с каждым произнесенным словом. А затем, будто опомнившись, добавила, стараясь вернуть своему голосу привычную строгость: - Давай, давай. - Ну Вы можете хотя бы не смотреть на меня? - ухмыльнулась Таня, приподнимая полы платья. - О Господи - Мария Генриховна картинно закатила глаза и отвернулась, будто вид полуобнажённого тела Тани не манил ее и совсем не интересовал. Сейчас после определённого количества выпитого алкоголя, Мария Генриховна могла спокойно без голоса разума в голове, позволить наконец хотя бы у себя в голове сформулировать первое осторожное предположение - "Неужели, я действительно заинтересовалась этой девушкой? Я?". Сзади послышалось какое-то шебуршание, а потом немного смущенное: - Вы можете мне помочь? Торопливо, без слов, Мария Генриховна скинула на землю все мешающие в руках вещи, и шагнула ближе к девушке. Руки почему-то начинало потряхивать, мысли уводили совсем не туда, куда следовало бы, но женщина старалась это упрямо игнорировать. - Лучше за руки, наверное, - улыбнулась Таня и подняла руки, предварительно отстегнув рукава, - потяните, пожалуйста, вверх. Мокрое платье липло к телу, к рукам, и совсем не желало освобождать Таню. Мария Генриховна потянула ткань силой, услышав сдавленное "ох". Платье было стянуто, и женщина быстрым движением сняла свой пиджак и заботливо накинула его Тане на плечи. - У Вас такие плечики маленькие - с нежной улыбкой произнесла девушка, и у Марии Генриховны на мгновение перехватило дыхание. О ней давно никто не отзывался с таким трепетом и хрупкой осторожностью. - Ну как я выгляжу? - улыбнулась девушка, немного пританцовывая. Взгляд неотрывно следил за лицом Марии Генриховны, пытаясь уловить каждую ее микрореакцию, чтобы понять. А что делать дальше? Куда все идет? - Тушь растеклась - как-то слишком уж нежно произнесла женщина, и шагнув ещё ближе, бережно коснулась ладонью щеки Тани. Таня замерла с улыбкой на губах, чувствуя этот момент каждой клеточкой своего тела, мысли путались (как и у Марии), взгляд то и дело скользил к губам, которые были так близко, но по ощущениям - все так же далеко. Хорошо. Что дальше? Мария Генриховна как-то совсем не торопилась убирать руку с лица Тани, задерживаясь на нем чуть дольше дозволенного, будто пыталась прикосновениями запомнить очертания лица девушки. Глаза будто бы тоже пытались проделать ту же работу - рассмотреть как можно внимательнее, запомнить каждую мелочь, чтобы... Взгляд упал на чуть приоткрытые губы девушки и упорно не желал возвращаться обратно. Казалось, будто пространство, жизнь, море, природа - все вокруг них замерло в ожидании. Прекрасно. Что вы обе будете делать дальше? Первой не выдерживает Таня. С губ срывается тихий вдох, будто бы окончательно решаясь, она сокращает даже то мизерное расстояние между ними и тянется вперед, к ней. А Мария Генриховна...вдруг пугается. Она делает крохотный шаг назад, будто на большее ее тело, которое сейчас словно налито свинцом, было не готово. Взгляд не отрывает - не может, момент упущен, но как же хочется продлить его еще. Хотя бы глазами. Таня слабо и как-то уж очень понимающе-грустно улыбается, тоже делая небольшой шаг назад. Даже сейчас сокращать расстояние между друг другом не хотелось. Хотелось смотреть, дышать одним воздухом, запоминать, и просто не думать. Ни о чем. - Ты так упала неловко. Просто завалилась на меня - ровным голосом произносит Мария Генриховна, сама внутренне удивляясь, как ей удается сохранять этот тон при таких бушующих чувствах внутри. Должность завуча не пропьешь, да? Губы дрогнули в слабой улыбке, женщина отходит от Тани и идет вперёд, не оборачиваясь, почти наверняка зная, что девушка последует за ней. Так и происходит. - Слушайте, ну у Вас и эвфемизмы! - долетает до нее хриплый голос. А Таня продолжает смеяться и сводить все в долбанную шутку, хотя досада и тоска в душе вообще не ощущается сейчас как-то смешно. Сейчас вообще особо не смешно. От слова совсем. Причём, сразу обеим. Вот она прелесть взаимных чувств - страдать, в прямом смысле этого слова, вы тоже будете вместе. Одна привычно прячет свои чувства за холодной маской строгости, а другая - за маской шута и клоуна. Хорошая парочка, ничего не скажешь. - Мария Генриховна! - кричит Таня ей в догонку, и продолжает, едва поровнявшись с женщиной, - у Вас отличное чувство юмора. Вообще, завуч с чувством юмора - находка для школы.

***

Именно в эту ночь, как по заказу, все кровати в их общем номере были заняты. А все благодаря самой маленькой участнице их коллектива - Ясе. Таня тщетно старательно делает вид, что очень расстроена, но счастливая улыбка не желала сходить с губ, когда она идет рука об руку с Марией Генриховной в отдельный номер. Да, ее прошлый маневр не удался, но если есть возможность продлить этот вечер с этой женщиной - она, кажется, готова на все. Мария Генриховна вообще старается не думать, почему сейчас продолжает держать Таню за руку. Ну ладно, в номере было темно - она и схватила ее, просто, чтобы Таня не споткнулась, но в коридоре то свет никто не отключал. Но выпускать руку девушки отчаянно не хотелось. Она и так уже запретила себе за этот вечер слишком многое. Пусть останется хотя бы это почти невинное прикосновение. Почти не прикопаешься. - Заходи - произносит женщина, отворяя дверь и пропускает Таню внутрь. - А, это тот самый ваш второй номер? - девушка без стеснения проходит вперед, и кажется только увидев плед на кровати, понимает, что действительно замерзла. Скинув обувь, она мгновенно оказывается на кровати, и укутывается в покрывало. Мария Генриховна старается вести себя буднично, словно пытается вернуть себе контроль. Лишь мельком взглянула на Таню, которая не сводила с нее преданного, искрящегося взгляда. - Если мы сейчас ляжем спать, то все - день закончится - слова разрезали тишину номера. Мария Генриховна выдохнула. Слова, слетевшие с губ девушки, полностью соответствовали ее собственным мыслям. - И Слава Богу - против воли вырвалось холодное, почти равнодушное. - Будь добра, мой пиджак. Таня с совершенно несчастными глазами, чуть приподнялась, и стянула с себя чужой пиджак, возвращая его хозяйке. - Давайте никогда не будем ложиться спать - тихая робкая просьба, Таня на Марию Генриховну даже не смотрит. - Давайте разговаривать о чем-нибудь! - озорная улыбка вновь появляется на пухлых губах. Женщина упорно игнорирует Таню, создавая вид бурной деятельности. В голове пытается озвучивать каждое своё действие, лишь бы не повестись снова, не отпустить контроль, лишь бы не смотреть на девушку и, что самое главное, не думать. Нет, самое главное - не чувствовать. "Открыла шкаф. Взяла плечико. Повесила пиджак. Закрыла дверь. Так, дальше...". Хриплый голос Тани вновь нарушил четкий строй ее мыслей. - Нам ведь нужно наговориться на месяцы вперед! Помните, мы же так и не узнали, как эти большие птицы удерживаются на тоненьких веточках? Шутит. Цитирует собственный спектакль. Играет. Мария Генриховна внутренне раздражается. Она тут пытается держать себя в руках, ничего не испортить, не сорваться, чтобы на утро никто ни о чем не жалел, а эта взбалмошная девчонка упорно продолжает этот спектакль. Неужели, для нее все то, что происходит между ними - просто шутка, и это только сама Мария Генриховна медленно сходит с ума? - Таня, давай о птицах поговорим как-нибудь в другой раз - последняя попытка привести в чувство. И себя и ее. - Да ведь другого раза не будет! Нет. Она точно издевается. - Ты вообще знаешь, который час? - Подождите, не так. Вы должны были сказать - "Да, наверное не будет!" - в конце предложения голос девушки срывается на драматический шепот. - Боже мой! Сейчас четыре часа, Таня. Четыре - повторяет, как заведённая Мария Генриховна, приближаясь к кровати на безопасное, как ей кажется, расстояние. - Вы же никогда не забудете меня? Поклянитесь - девушка, будто намеренно не слышит то, что говорит, ей Мария Генриховна, привстает, оказываясь практически вплотную к женщине. - Да ради Бога - по губам Марии Генриховны расплывается теплая нежная улыбка, близость Тани мгновенно рушит все ее очередные попытки как-то спасти ситуацию, как-то выплыть, чтобы на утро можно было честно сказать - "Между нами ничего не было. И нет". И пусть на душе потом будет противно и пусто. Пусть. Это Мария Генриховна как-нибудь переживет. Все в угоду привычному безопасному миру. Привычной безопасной крепости, которая с годами почему-то стала больше походить на клетку. Неугомонная Татьяна тем временем продолжала с горящими глазами. "И как только не устает столько болтать? " - думает Мария Генриховна с улыбкой. - Не забудете мой голос? И как мы смеялись? Закройте глаза. Можно? - Таня с осторожностью кладет ладони на глаза женщины, кончики пальцев чуть подрагивают на чужих веках. А Мария Генриховна вдруг перестает сопротивляться, и поддается чуть ближе этому внезапному нежному прикосновению. - Какого цвета мои глаза? Голубые. Вместо ответа Мария Генриховна аккуратно и медленно, будто стараясь продлить этот момент, убирает руки девушки со своего лица, при этом крепко и осторожно сжимая запястья ладонями. - Таня, у тебя есть где-нибудь кнопка "выкл"? - почти что шепчет она. Зеленые глаза с нежностью разглядывают Таню. Девушка хитро улыбается и откидывает голову назад, открывая белоснежную длинную шею - как бы намекая, приглашая. Мария Генриховна ничего не хочет с собой делать, поэтому ее взгляд с превеликим удовольствием и интересом рассматривает шею Тани, фантазиям в голове становится слишком тесно, хочется дотронуться - руками, губами, сделать уже хоть что-то, потому что сдерживаться уже просто невыносимо. Но вместо этого она лишь выдает: - Нажми себе туда сама и ложись спать. Просто, браво, Мария Генриховна. Выдержка - пять. Но почему-то впервые не хочется себя за это хвалить. Нарощенная за годы броня вдруг ощущается, как нечто лишнее, тяжелое, очень мешающее. Нечто, что хочется сбросить не глядя и окунуться в этот омут. И, кажется, Мария, почти готова... Таня не сводит глаз с женщины напротив. Слова закончились, ночь, к слову, тоже почти закончилась, а значит утром они опять станут друг для друга просто коллегами. Во взгляде Марии читается внутренняя тяжелая борьба и Таня просто молча ждет результата этой борьбы. Она больше не пытается ничего говорить, а хочет предоставить Марии Генриховне право решить самой. И Мария решает. Очень медленно, осторожно, она поднимает руку, и мягко проводит большим пальцем по шее Тани. Глаза следят за движениями пальца, он поднимается чуть выше, к скуле, к виску - словно пытается нарисовать на коже девушки что-то ведомое только ему. Таня замирает, полностью отдавшись этим прикосновениям, внутренне готовясь к тому, что в какой-то момент Мария Генриховна вдруг опять передумает. Но та смотрит на девушку и, кажется, ни о чем таком и не думает. Взгляд блуждает по ее лицу - по скулам, по вискам, по приоткрытым губам, по всей этой долбанной красоте, которая сейчас была рядом, которая пахла морем и почему-то надеждой. Таня не дышала. Она, кажется, вообще забыла, что у нее есть лёгкие. И что такое вообще дышать, когда, мать ее, Мария Генриховна, делает это с ней. - У тебя здесь, - хриплый шепот будоражит, - кажется, где-то была кнопка "выкл"? Я нажму, ты не против? Губы коснулись шеи - того самого места, где пальцы только что измеряли пульс. Это было невесомо, почти неощутимо. Сначала простое прикосновение - будто проверка, будто вопрос «Можно?». А потом - поцелуй. Самый осторожный, самый хрупкий, самый немыслимый из всех, что случались в жизни Тани. «Долбанная кнопка «выкл» - пронеслось у нее в голове, и внутри будто что-то взорвалось. Тепло разлилось от шеи по всему телу, по рукам, по ногам, до кончиков пальцев, заставляя их сжиматься в кулаки, чтобы не растечься лужицей прямо здесь. Она не могла вымолвить ни слова. Не потому что нечего было сказать - просто язык присох к нёбу, а в горле встал тугой, тягучий ком. Она только тихо выдохнула сквозь зубы, и этот звук, похожий на сдавленный стон, вырвался наружу помимо ее воли. "Господи, если она сейчас остановится - я умру. Если не остановится - я тоже умру. Но пусть уж лучше второй вариант". Ресницы дрожали, открывать глаза не хотелось. Потому что если это сон, то она не хотела просыпаться. Хотя бы ещё минуту. Хотя бы секунду. Пусть это длится вечность. Мария Генриховна не понимала, что делает. А точнее - она понимала все слишком хорошо, но тело перестало подчиняться приказам разума. Там, где должна была стоять ее привычная осторожность и маска строгости, сейчас была только одна мысль: «Она рядом. Она так близко. И я больше не могу». Губы касались чужой шеи, и это было неправильно, недопустимо. И так правильно, что хотелось плакать. Она чувствовала, как под её губами бьётся жилка — быстро, испуганно, как сердце пойманной птицы. И это пульсировало у неё внутри, отзываясь где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев, которые всё ещё сжимали плечи девушки, отказываясь отпускать. «Я сошла с ума, — пронеслось у неё в голове. — Я окончательно сошла с ума». Но она не могла остановиться. Не сейчас, когда Таня была так близко, когда её запах — солёной воды, шампанского и чего-то своего, родного — заполнял лёгкие, отравлял, лишал воли. Она чувствовала, как под её губами чужая кожа покрывается мурашками, как сбивается дыхание девушки, и этот звук — прерывистый, сдавленный — заставлял внутри всё сжиматься от какого-то дикого, запретного торжества. Когда она оторвалась от шеи, губы горели, будто она коснулась огня. Она подняла глаза на Таню — та всё ещё стояла с закрытыми глазами, с длинными влажными ресницами, приоткрытым ртом, и в её лице было столько беззащитности, столько доверия, что у Марии Генриховны перехватило дыхание. «Что я делаю? — спросила она себя в последний раз. — Что я с ней делаю?» Но вместо ответа она просто положила ладони на щеки девушки, притянула её ближе и коснулась губами ее лба нежным поцелуем, будто хотела запечатать, выжечь это прикосновение на ее коже. Чтобы запомнила. — Вы меня убьёте, — выдохнула Таня, с хриплым смешком. — Вы меня просто убьёте, Мария Генриховна. — Тогда ты умрёшь счастливой, — неожиданно легко ответила женщина, и в голосе проскользнула ответная улыбка. Таня смотрела на неё — на эту женщину, которая только что касалась её губами, которая нажала на её «кнопку выкл», которая сейчас стояла перед ней растерянная, сбитая с толку, но во взгляде - бесконечное тепло и нежность. И внутри у Тани что-то щёлкнуло. Не как у Марии Генриховны — не осторожно, не с вопросом. А как выключатель, который наконец перевели в нужное положение. — Значит, — голос Тани стал ниже, и в нём больше не было привычной озорной ноты — только тихая, твёрдая решимость, — вы нажали на мою кнопку. Мария Генриховна смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Только чувствовала, как внутри всё замирает в ожидании. — А теперь, — Таня приблизила свое лицо, сокращая расстояние до одного дыхания, и в её глазах заплясали те самые чёртики, от которых у Марии Генриховны всегда подкашивались колени, — теперь я хочу нажать на вашу. Она не спрашивала разрешения. Не ждала ответа. Она просто сделала то, что делала всю свою жизнь — когда хотела чего-то по-настоящему, она брала это. Она уверенно обхватила подбородок Марии Генриховны — так, будто знала, что делает - и поцеловала ее. Поцелуй был мягким. Почти невесомым. Словно Таня пробовала на вкус что-то запретное, что-то, о чём мечтала, но боялась даже думать. Но в нём не было неуверенности — только нежность и твёрдое знание, что она делает правильно. Мария Генриховна замерла. Она не дышала, не двигалась, боясь спугнуть этот момент. Её руки всё ещё висели в воздухе, не зная, куда себя деть, но потом вдруг — сами, без разрешения — легли на плечи Тани, сжимая их, притягивая ближе, вжимая в себя. И тогда поцелуй стал глубже. Таня чувствовала, как губы женщины отвечают ей — сначала осторожно, потом смелее, с той же отчаянной нежностью, которую та прятала так долго. Она чувствовала, как дрожат чужие пальцы на её плечах, как сбивается дыхание, как тает та самая ледяная маска, которую Мария Генриховна носила годами. Они целовались так, будто больше ничего не было: все предубеждения, все рамки, сомнения - испарились стоило одним губам коснуться других. Таня скользнула ладонью по пояснице Марии, прижимая женщину еще ближе. Любое даже мизерное расстояние между ними она была готова стереть, разорвать, переступить - лишь бы она была такой, как сейчас. Близкой. Ее и своей одновременно. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Таня обхватила ладонями лицо Марии, глядя в её глаза — растерянные, влажные, такие открытые, каких она никогда не видела. — Ну что, — прошептала Таня, улыбаясь той самой улыбкой — счастливой, немного пьяной, абсолютно дурацкой, — я нажала. И что теперь? Мария Генриховна смотрела на неё долго. Очень долго. А потом её губы дрогнули в ответной улыбке — такой же тёплой, такой же настоящей. — Теперь, — выдохнула она, — ты отвечаешь за последствия. - Как скажете, Мария Генриховна - усмехнулась Таня, сверкая самой счастливой улыбкой на свете. - Таня, если ты не прекратишь "выкать", то я не знаю, что с тобой сделаю - почти что шутка. Но явно читающееся желание во взгляде говорило громче слов. - Я бы хотела проверить это на практике, а Вы? - Таня сияла, как утреннее солнце на пляже в Сочи, где они еще не так давно вместе гуляли. Смотрела снизу вверх, с вызовом, с той самой искрой, от которой у Марии Генриховны внутри всё переворачивалось. Стояла мокрая, растрёпанная, в одном нижнем белье, босая, счастливая до невозможности, и ждала. Просто ждала. Смотрела в глаза женщине, которая была выше, старше, опытнее, но в этот момент стояла растерянная, сбитая с толку, не знающая, что делать дальше. Мария Генриховна внимательно изучала ее, исследуя каждую деталь. На это лицо, на эти губы, которые только что целовали её так, что внутри всё рассыпалось на куски, на эту улыбку — самую счастливую, самую дерзкую, самую родную из всех, что она видела. — Сама напросилась, — выдохнула она. И прежде чем Таня успела ответить, она сделала то, что не планировала. Что даже не думала делать. Она обхватила талию девушки, прижала её спиной к холодной стене номера, и поцеловала. Не осторожно, не проверяя — а требовательно, жадно, с тем отчаянием, которое копилось внутри неё все эти дни, когда она убеждала себя, что между ними ничего нет. Таня даже не охнула, не пискнула — просто выдохнула, растворяясь в этом поцелуе. Её руки нашли плечи женщины, сжались, впились, будто она боялась упасть, и она чувствовала, как тело Марии Генриховны прижимает её к стене — горячее, твёрдое, наконец-то уверенное в своих действиях. Женщина взяла ее руки в свои и прижала к стене по обе стороны от ее головы. Словно беря на себя главенствующую роль. Таня улыбнулась сквозь поцелуй. Она готова отдать эти бразды правления. Тем более, когда Мария Генриховна так смотрит, так целует, и так прижимает... Поцелуй был глубоким, полным того вкуса, который они обе так долго прятали. Губы раскрывались, языки встречались, и в этом движении было всё: нежность, облегчение, страх, желание. И внутри у Тани что-то щёлкнуло — как в тот момент, когда она поняла, что влюбилась. Только теперь это щёлканье было громче. Сильнее. Окончательнее. Мария Генриховна оторвалась от её губ только чтобы перевести дыхание, но не отстранилась ни на сантиметр. Её лоб почти что чуть ли не ударился в Танин лоб, её пальцы всё ещё сжимали запястья девушки, прижимая их к стене по обе стороны от её головы. Она чувствовала, как бьётся сердце Тани — так же гулко, как её собственное. Как грудь девушки вздымается под её телом. Как её дыхание сбивается. И от этого знания внутри всё сжималось от какой-то дикой, почти первобытной нежности. — Я... — начала хриплым голосом Таня, но Мария Генриховна прервала её, проведя губами по её шее, вниз, к ключицам, оставляя влажную дорожку, от которой у девушки подкашивались колени. — Тихо, — выдохнула она в её кожу, и в голосе не было приказа, только мольба, — Ни слова не говори сейчас. Таня зажмурилась, чувствуя, как губы женщины скользят по её шее, по ключицам, как пальцы опускают бретельки бюстгалтера, чтобы затем губы могли прикоснуться почти в целомудренном поцелуе к новому участку оголённой кожи. Мария Генриховна отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на неё — на мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на ту самую улыбку, которая теперь стала испуганной и счастливой одновременно, на приоткрытые губы, на тело, которое она могла видеть только в своих самых запретных фантазиях. - Все еще готовы отвечать за последствия, Татьяна Викторовна? - горячий шепот в ухо вызывал мурашки. - Только вместе с Вами, Мария Генриховна - улыбнулась Таня, губы дрожали. Шутить становилось все сложнее. Под таким взглядом, под такими руками, под такими губами... Мария Генриховна смотрела на неё, стоящую у стены — полуобнажённую, дрожащую, такую желанную. И внутри неё что-то щёлкнуло. Она взяла Таню за руку — не резко, не требовательно, а мягко, как берут за руку того, кого хотят увести за собой. Пальцы переплелись, и она почувствовала, как ладонь девушки дрожит в её руке. — Заметь, ты сама это предложила, — лукавая смешливая улыбка озарила лицо женщины. Словно заразилась этим неуместным юмором от Тани. А может в ней всегда это было... - Как будто ты против - это было Танино первое обращение на "ты". Оно слетело с губ так легко, так естественно, будто так и надо. Тане хотелось повторить это еще раз, попробовать на вкус, прокатить на языке. Особенно глядя на то, как в глазах напротив сверкнул огонек, а уголок губ предательски дрогнул в улыбке, выдавая истинную реакцию на внезапное Танино "тыканье". "Вы же меня тогда вообще не остановите, а так есть какой-то барьер между нами." Получается, барьера больше нет? Мария повела её к кровати. Медленно, не торопясь, чувствуя, как Таня идёт за ней следом, как её пальцы сжимаются в ответ, как её дыхание учащается. Остановилась у кровати, повернулась к ней, глядя в глаза. Таня стояла рядом, чувствуя, как край кровати касается её коленей. Она смотрела на женщину, на её глаза, на её губы, на её руки, которые всё ещё держали её ладонь. И внутри неё всё дрожало от предвкушения. — Ложись, — тихо сказала Мария Генриховна, и в её голосе не было вопроса, только мягкая уверенность. И Таня, не раздумывая, опустилась на кровать, лёжа на спине, глядя на женщину, которая стояла над ней, нависая, глядя на неё сверху вниз. И в этом положении было что-то правильное — будто она наконец заняла место, которое всегда принадлежало ей. Не раздумывая, Мария Генриховна опустилась сверху, расставляя руки по обе стороны от головы девушки. - Ай-ай, в уличной одежде на кровать! - Таня притворно покачала головой с широкой улыбкой. - Мария Генриховна, как не стыдно? - Поучи меня еще - фыркнула женщина. - А вообще-то, я думала, что ты его с меня сама снимешь - почти невинная улыбка украсила ее лицо. А Тане повторять два раза не надо, она сообразительная. Резко обвив шею женщины руками, она притянула ее к себе ближе, жарко целуя. А потом перехватила ее покрепче, резко развернулась, меняя их местами, и оказываясь сверху. Мария Генриховна даже охнуть не успела, как Таня уселась между ее ног, довольно улыбаясь. Глаза женщины чуть расширились от неожиданности, но лицо освещала довольная улыбка, что в принципе, доказывало, что ее вполне все устраивало. - Прости, Маша, - небольшая пауза, лицо Тани медленно изучает выражение лица Марии, ждет ее реакцию на такую неожиданную форму имени, прозвучавшее от нее, - но сегодня сверху будешь не ты. - Татьяна Викторовна, - шепот, пробирающий до мурашек, в глазах - огонь из смеси желания, нежности и чего-то еще, - Вы сегодня особенно болтливы. Займитесь делом уже, наконец. На этот раз Таня промолчала. Лишь широко озорно улыбнулась, и опустившись ниже, мягко поцеловала Марию, как бы успокаивая. Тело, изголодавшееся по ласке, горело в чужих, нет в родных, руках. Таня опускалась с поцелуями все ниже, следя внимательно за каждой микрореакций на каждое свое действие, чтобы понять, как ей нравится, как она хочет. Сначала ключицы — кожа под губами дрожала, покрывалась мурашками, и от этого дрожания внутри самой Тани всё сжималось, превращаясь в тугой горячий ком. Она чувствовала, как под её ладонями бьётся пульс — на запястье, на шее, в том месте, где шея переходит в плечо, — и этот пульс был таким же бешеным, как её собственный. Мария Генриховна лежала с закрытыми глазами, и внутри неё всё дрожало — от нестерпимого желания, что разрывало всю ее грудную клетку , желая вырваться наружу. Она чувствовала каждое прикосновение Тани как удар тока, как вспышку, как то, что она запрещала себе даже представлять. Когда губы коснулись её ключиц — невесомо, почти целомудренно — по её коже побежали мурашки, которые было невозможно контролировать. Они бежали по рукам, по спине, по ногам, заставляя сжимать простыни в кулаках. Таня чувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы живота Марии Генриховны, как поднимается грудь, как приоткрываются губы в беззвучном вздохе. Она скользила ладонью по животу, по бёдрам, все еще обтянутые тканью, и каждое движение отзывалось в теле женщины дрожью, которую Таня чувствовала кончиками пальцев. Она видела, как кожа покрывается мурашками, как сбивается дыхание, и от этих реакций внутри неё самой разливалось что-то тёплое, почти болезненное. Ткань платья мешала. Таня потянула её вверх, сначала открывая бёдра, потом живот, потом грудь. И каждый новый сантиметр обнажённой кожи был как открытие, как шаг в неизведанное. Мария Генриховна чувствовала, как воздух касается её тела там, где только что было тепло от пальцев, и от этого контраста внутри всё сжималось ещё сильнее. Она слышала, как замирает дыхание Тани, когда платье упало на пол, и этот замерший вздох был громче любых слов. Она открыла глаза — и встретилась взглядом с Таней. И внутри у Марии Генриховны что-то щёлкало, отпускало, ломалось. Она чувствовала, как тает ледяная маска, которую она носила годами, как исчезает страх, как остаётся только это — она и Таня, и этот момент, который был больше всех её правил. Таня замерла, глядя на неё сверху вниз. На волосы, разметавшиеся по подушке. На плечи, на ключицы, на грудь. На всё то, что было спрятано под строгими костюмами и ледяной маской. И внутри неё всё сжималось от этой красоты — не от внешней, а от той, которая была в каждом движении, в каждом вздохе, в том, как Мария Генриховна смотрела на неё сейчас — растерянно, открыто, совсем не как завуч. Она провела ладонью по её животу — медленно, почти благоговейно, чувствуя, как под её рукой напрягаются мышцы, как сбивается дыхание, как тело женщины подаётся навстречу. И от этой реакции внутри Тани разливалось что-то тёплое, тягучее, что заставляло замереть и просто смотреть, как женщина прикрывает глаза, отдаваясь этим прикосновениям. Пальцы ловко расстегнули бюстгальтер, открывая грудь женщины. Девушка тут же склонилась, провела языком по ореолу соска, сразу же слыша судорожный полувздох-полувсхлип. Чуть прикусила, а затем аккуратно облизнула, как бы извиняясь за эту секундную боль, которую причинила. Но Мария Генриховна просто таяла от этих контрастов. - Таня - тихо стонет она, прикрыв глаза. Пальцы уже сводит от напряжения, тепло разливается от живота по всему телу, поднимается к груди, к горлу, к губам, заставляя их приоткрываться в беззвучном вздохе. Женщина чуть приподнялась на носочках от скопившегося внутри напряжение. Она не знала, что тело может быть таким открытым, чувствительным, жаждущим. Таня, тем временем, избавила женщину от последнего куска ткани. "Когда только успела?" - промелькнула короткая мысль у завуча, после чего сразу же испарилась в очередном стоне, оставившим после себя в голове лёгкую пустоту, стоило лишь только Тане коснуться языком второй груди. Она чувствовала, как пальцы девушки сжимают её бёдра, как они скользят по внутренней поверхности ног, оставляя за собой дорожку мурашек. И каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри — горячим, тягучим, неудержимым. Губы Тани опускались все ниже и ниже, повторяя маршрут рук. Мария Генриховна почувствовала, как внутри неё что-то взрывается. Это было похоже на то, как будто она всю жизнь ждала этих прикосновений, просто не знала об этом. Язык оставляет влажные следы на коже, которые тут же сменяются горячим дыханием. И от этого контраста — влажного и горячего — у неё подкашивались все внутренние опоры. Таня чувствовала это — каждую дрожь, каждый вздох, каждое движение тела под собой. Она видела, как сжимаются пальцы Марии Генриховны на простынях, как выгибается её спина, как она закусывает губу, чтобы не издать ни звука. И внутри Тани нарастало желание — не навязчивое, не требовательное, а глубокое, почти первобытное, которое хотело только одного: чтобы эта женщина чувствовала. Просто чувствовала. Не думала, не анализировала, не строила барьеры. Она опустилась ниже, к бёдрам, к внутренней поверхности ног, касаясь губами кожи, оставляя влажные следы, которые тут же сменялись горячим дыханием. В номере было жарко, пахло потом, запахи голых тел перемешивались друг с другом и у Тани кружилась голова. Она чувствовала, как пальцы Марии Генриховны вплетаются в её волосы, притягивая ближе, но не требуя, не торопя. Внутри неё нарастала волна, которая поднималась откуда-то из глубины, заставляя её тело выгибаться навстречу каждому прикосновению, приоткрывать рот в беззвучном стоне. Она не могла дышать. Она не могла думать. Она могла только чувствовать — как горячие губы касаются её кожи, как язык скользит по ней, оставляя влажную дорожку, как дыхание Тани обжигает её, заставляя дрожать. Она не говорила, не направляла Таню, потому что знала, что девушка и так понимает, как ей нужно, и как она хочет. Она её просто чувствовала. И тогда Таня опустила руку, как-то сразу найдя нужную точку, центр. Медленно, давая время привыкнуть. Она чувствовала, как мышцы напрягаются под её пальцами, как сбивается дыхание, как Мария Генриховна закусывает губу, чтобы не издать ни звука. Она чувствовала, как влажная кожа принимает её пальцы, как тело женщины выгибается навстречу, как её дыхание становится всё глубже, всё прерывистее. Мария Генриховна чувствовала, как пальцы Тани скользят внутрь, как мышцы сжимаются вокруг них, как её тело само двигается в ритме этих движений. Она не думала. Она не анализировала. Она просто чувствовала — как нарастает внутри неё что-то большое, что-то, что она не могла сдержать. Каждое движение пальцев отзывалось в ней глубоко, где-то там, где она никогда никого не пускала. Она чувствовала, как внутри неё разрывается что-то, что было сковано годами — страхами, правилами, масками. Как оно освобождается, как оно заполняет её всю — от кончиков пальцев до макушки. Таня чувствовала, как нарастает волна под её пальцами, как мышцы начинают пульсировать вокруг них, как тело Марии Генриховны выгибается, ища освобождения. Она видела каждое движение её губ, каждую дрожь ресниц, каждый вздох. И от этого зрелища внутри неё самой всё сжималось в тугой горячий узел. И когда волна накрыла Марию Генриховну, она почувствовала, как тело выгибается, как из горла вырывается тот самый звук — не крик, нет, — тихий, сдавленный стон, который был громче любого слова. Он был о том, что она перестала бороться. О том, что она наконец позволила себе быть настоящей. Она чувствовала, как пальцы Тани не останавливаются, продлевая каждое мгновение, как её тело пульсирует вокруг них, как она теряет себя в этом ощущении. А Таня чувствовала это — каждое движение, каждое сокращение, каждое дрожание. И она не останавливалась, пока тело Марии Генриховны не перестало дрожать, пока дыхание не начало выравниваться, пока пальцы не разжались, отпуская простыни. Она поднялась выше, к губам, и прикоснулась к ним — мягко, почти невесомо, чувствуя, как губы женщины отвечают ей — медленно, благодарно. И в этом поцелуе не было слов, потому что они были не нужны. Девушка опустилась рядом с ней, чуть прижавшись щекой к плечу. Мария Генриховна резко привстала, что-то зашуршало, а затем вернулась через секунду, укрывая их с Таней одеялом. Повернулась на бок, прижимая девушку к себе. Таня улыбнулась от такой милой, трогательной заботы, слегка коснулась губами плеча женщины. - Тань, а я...- Мария Генриховна смутилась, румянец пробежал по обычно бледным щекам, - я не должна что-то тебе, ты же... - Ты ничего мне не должна - твердо ответила девушка, глядя на женщину с нежностью, переплескивающейся через край. Того и гляди, затопит. Хотя они обе, кажется, уже утонули. И была ли у них еще возможность выплыть и спастись - пока никто из них не знал. Да, и наверное, спасаться просто не хотелось. Мария Генриховна притянула Таню ближе, нежно и долго целует ее. Верхнюю губу, нижнюю, чуть прикусила - оттянула, лизнула. Раскрыла языком губы, сплетаясь с языком девушки. Таня полностью отдавалась этому поцелую, стараясь не думать, что он может быть их последним. Эдаким прощальным. Отстранившись, Мария Генриховна легонько коснулась губами Таниного лба, и обняла, прижимая ее к себе. - Давай немного поспим, может еще успеем - прошептала она. - Давай попробуем, но вряд ли я смогу уснуть - усмехнулась Таня, зарывшись носом в шею женщины. Мария Генриховна промолчала, нежно перебирая волосы девушки. Она знала это. Она и сама, кажется, не сможет сегодня заснуть.