Ничего себе у тебя эвфемизмы!

      Утро наступило, как немой укор. Все с самого начала пошло не так - чертова Павлова, что кривила губы в саркастично-понимающей улыбке, явно чувствуя своё превосходство за то, что стала третьим свидетелем чужой тайны, потом резкие колкие фразы, коими обменялись Таня и Мария Генриховна, жонглируя словами, стараясь уколоть друг друга посильнее. И конечно же, Мария Генриховна, кажется, никогда не сможет забыть взгляд Тани, когда та сообщила ей о закрытии кружка. Грубые жестокие слова срывались с губ, не желая останавливаться ни на минуту. Хотелось кричать, обвинять себя, ее, Павлову - да кого угодно, лишь бы выплеснуть из себя это всепоглощающее чувство вины за произошедшее. И происходящее. Но тишину номера прорезали лишь холодные равнодушные слова, будто та самая "старая" часть Марии Генриховны снова пыталась восстать из пепла ее вчерашнего "поражения". «- Что Вы все с этой дверью-то возитесь? С открытой дверью зубы почистить не можете? - ядовито усмехается Таня.А потом деланно равнодушно бросает: - А, у Вас же там особая процедура - достать, вставить». Мария Генриховна задета до глубины души. То, чем она вчера вечером поделилась - своим якобы самым большим секретом, - сегодня было использовано против нее. «-Долго думала, как Вам сказать, Таня, все боялась Вас ранить. Но кажется, Вас очень трудно ранить. Ваш кружок закрывается, - она метнула короткий взгляд на Таню в молчаливом торжестве, а потом продолжила равнодушно, будто бы составляла список продуктов, - он экономически нецелесообразен. А школе надоело заниматься благотворительностью в Ваш адрес. Жду Вас на репетиции.» На момент, когда женщина дошла до актового зала, она уже сто раз пожалела о своих словах. Обе вели себя не лучше тех же самых Павловой и Антипова. Но только им-то не пятнадцать. Уже давно причем не пятнадцать. Таня осталась в номере одна. Слова о закрытии кружка и о "благотворительности в ее адрес" звенели в ушах гулким эхом. За окном стояла тишина утра, на пыльных шторах мягко поблескивал солнечный свет. Да, совсем не так она представляла себе утро "после". В душе было пусто и как-то особенно гадко. Таня не знала, что ее ранило больше - отстраненность Маши Марии Генриховны, ее резкий возврат к "выканью" и попытка сделать вид, что ничего не было или новость о закрытии кружка. Наверное, сначала одно, а потом другое. Как говорится, Павлова убила всю атмосферу вчерашнего дня, а Генриховна добила. Мысли сбились в кучу, почему-то было трудно дышать, будто на грудь положили что-то тяжелое и оставили. Вчера еще все было хорошо - они репетировали, готовились к выступлению, она строила планы на следующие спектакли. Вчера Маша ей улыбалась, целовала ее, прижимала и прикасалась так, что дух захватывало. А сегодня все резко рухнуло. Причём в одночасье. Осталась только эта звенящая тишина и тупая тоска в груди. Нужно было как-то собраться с мыслями, и идти на эту репетицию, в которой уже не было никакого смысла. На фестивале они вряд ли что-то получат, это было ясно с первого дня, дальше уже ничего не будет. И с Машей тоже больше ничего не будет. Таня резко выдохнула, пытаясь прийти в себя. Откинула одеяло, натянула вчерашнее платье, и даже не потрудившись добыть себе новую обувь, прямо босиком пошла в актовый зал.

***

      На сцене творился полный хаос, полностью соответствуя внутреннему состоянию девушки. "Иронично" - хмыкнула про себя Таня, вполуха слушая оправдания Тима по поводу сломанного пианино. Мария Генриховна вошла в зал внешне спокойная, но если приглядеться, то можно было заметить нервные движения, когда она поправляла рукава на блузке, и вся она была, как струна - напряжена, того и гляди лопнет. Женщина метала искры в сторону сцены. А точнее, в сторону одного конкретного человека. Таня вбежала на сцену. Дети стояли, метая в сторону притихшего Антипова осторожные и сочувствующие взгляды. - Парни, поднимите вот здесь - Таня указала на крышку инструмента. Не смотря на внутреннюю бурю, она действовала удивительно собрано. Спиной чувствовала прожигающий взгляд из зрительного зала, но принципиально даже ни разу не обернулась. Репетиция шла откровенно по одному месту. "По пизде" - как написала бы потом Таня подруге. Дети выясняли отношения, Павлова, будь она неладна, начала в очередной раз травить эту бедную несчастную Карину, Антипов устроил истерику из-за резкой смены партнёрши. Все валилось из рук, а у Тани не было моральных сил, чтобы собраться и повести репетицию в нужном русле, как она всегда умела. Мысли путались, хотелось только одного - остаться одной. И расплакаться. Неожиданным спасением стала администратор, которая сообщила об окончании времени, отведенного на репетицию. Дети с кислыми лицами принялись за сбор реквизита, сзади раздался телефонный звонок, как бы напоминая об еще одном человеке в этом зале. Будто бы (вот бы) Таня могла об этом забыть хоть на секунду. Последним, что услышала девушка, вылетая из актового зала было - «- Да-да, в тисосамшитовую рощу».

***

      Из этой несчастной рощи Таня буквально сбежала. Во время экскурсии она держалась позади, сохраняя дистанцию между ней и Марией Генриховной. Все, что она могла позволить себе - это просто наблюдать за женщиной со стороны. Мария Генриховна шла за руку с Ясей, та что-то увлеченно ей рассказывала, но женщина слушала вполуха. Все ее мысли занимала Таня. Мария Генриховна не могла позволить себе обернуться и просто хотя бы посмотреть на нее. Воспоминания прошлой ночи сменяли друг друга яркими картинками. То как Таня вчера целовала ее, прижимала к этому матрасу, то, как сама Мария Генриховна вчера касалась этой дурацкой кнопки выкл, и отвечала на горячие поцелуи - все это было слишком. Слишком тяжело, чтобы вспоминать. Слишком тяжело, чтобы забыть. И ещё эта Павлова, что в очередной раз устроила истерику. Мария Генриховна не была в силах в тот момент отреагировать как-то по-другому. Более мягко. Взросло. Педагогично. С одной стороны, ее постоянно дергала Яся, которая вдруг захотела пить, с другой стороны, тяжелый прожигающий взгляд голубых глаз в спину тоже очень даже мешал сосредоточиться. Поэтому она бросила равнодушное, холодное, и очень грубое - "Ну не знаю, смотри тогда на Антипова". Просто супер. Вверх педагогического такта. Девочка посмотрела на нее глубоко оскорбленным взглядом и убежала. Следом за ней пошла и Татьяна, так же окинув ее осуждающим колючим взглядом. Мария Генриховна сделала над собой усилие, чтобы даже не обернуться и не проводить девушку взглядом. Ну и ладно. Ну и пусть. "Господи, ну как меня угораздило вляпаться? Как нас обеих угораздило вляпаться в это".

***

Разговор с Павловой взбередил еще не совсем старые раны. "Как вы думаете, что скажут наши родители, если узнают, что Вы с ней спите?". Таня тогда предприняла все попытки, чтобы ни один мускул на ее лице не дрогнул и сказала резкое, отрезвляющее: "Я думаю, что это не твоё дело". Теперь уже Таня удостоилась обиженного колючего взгляда. За эти пятнадцать минут Павлова умудрилась получить сразу от них обеих. Жестокий удар для пятнадцатилетнего подростка, ничего не скажешь. "Переживет" - думала Таня все время, что шла до гостиницы. Относилось это на самом деле больше к ее собственным чувствам, нежели к Ане. Нестерпимо хотелось остаться одной.

***

Таня куда-то пропала. Мария Генриховна по этому поводу почувствовала укол тоски, но тут же постаралась себя убедить, что ее расстраивает лишь то, что Таня бросила ее одну с детьми, а не сам факт ее отсутствия. Из их номера слышались голоса и чей-то смех. Женщина толкнула дверь, чуть помешкав при входе. И почти сразу увидела перед собой Таню. Таню, в каком-то странном платье, но которое очень ей шло. Девушка не сразу заметила ее, стоя к ней боком, продолжая слушать какие-то бредни Оксаны. Плотная ткань платья четко облегала тело. Мария Генриховна пыталась, честно пыталась отвести взгляд, но глаза словно застыли на силуэте девушки, скользя по ней с ног до головы. Она рассматривала каждую деталь: то, как платье обхватывало талию, как под тканью угадывался изгиб бедра, как свет падал на плечи, оставляя мягкие тени на ключицах — на тех самых ключицах, которые она целовала меньше суток назад, на которых оставляла влажные следы, чувствуя, как под её губами бьётся пульс. И сейчас, глядя на неё со стороны, Мария Генриховна чувствовала, как внутри неё нарастает что-то тягучее, почти болезненное, что она не могла контролировать. Она хотела подойти, коснуться, прижать к себе — и ненавидела себя за это желание. Ненавидела за то, что не может просто отвести взгляд, как обычный человек. Ненавидела за то, что внутри неё всё переворачивается от этой красоты, от этой девушки, которая даже не смотрит на неё, а просто стоит боком и смеётся над какой-то глупой шуткой Оксаны. Таня, конечно, слышала, как открылась дверь, как вошла Мария Генриховна. Слышала, но не обернулась. И в этом было что-то такое, от чего у женщины внутри всё сжималось. Таня не показывала, что знает о её присутствии, но её поза — чуть напряжённая, чуть более неестественная, чем когда она смеялась с Оксаной минуту назад, — говорила о том, что она чувствует этот взгляд на себе. Что она не оборачивается специально, чтобы продлить это напряжение. Чтобы проверить, выдержит ли Мария Генриховна. И Мария Генриховна чувствовала, что не выдерживает. Она пыталась остановить этот поток. Пыталась сказать себе: «Ты завуч. Ты старше. Ты должна быть примером. Ты не можешь смотреть на неё так, как смотришь сейчас». Но тело не слушалось. Глаза не слушались. Сердце, которое колотилось где-то в горле, тоже не слушалось. Когда Мария Генриховна подняла глаза, то столкнулась со взглядом Тани. Взгляд - вызов. Девушка сверкала глазами, губы изогнулись в усмешке. Она будто бы говорила глазами: "Я знаю, что ты сейчас делала". Женщина выдержала этот взгляд. Не из гордости. Из желания продолжать смотреть на нее дальше. "Бывает, когда тебя не любят, а ты все равно любишь - и хочешь смотреть". - Ой, Мария Генриховна, здравствуйте! - дружелюбно воскликнула Оксана, прерывая понятные только им переглядки. - А мы так душевно время с Танечкой проводим. Надо менять ей стиль на более женственный. - Ей не стиль надо менять, а профессию - холодно бросила завуч, будто бы и не было только что этих обжигающих взглядов. Она буквально чувствовала, как ледяная маска снова начинает медленно обрамлять ее лицо. Мария Генриховна прошла к шкафу, даже не глядя на Таню, будто не хотела видеть ее реакцию на эти брошенные грубые слова. - Мария Генриховна, зря Вы на Таню обижаетесь! Она мне все рассказала. Нет. Внутри все похолодело, легкие охватил почти ледянящий ужас, испуг. Плащ выпал из рук, и Мария Генриховна резко обернулась, глядя на Таню огромными глазами, как бы пытаясь спросить - "Что именно ты ей рассказала?". Таня продолжала смотреть на нее чуть насмешливо. Оксана, которая не замечала их переглядок, тем временем беззаботно продолжила: - Никто ничего не видел. Концы в воду. Пианино и так было сломано, так что вы здесь не причем. Не пойман - не вор! Вздох облегчения застыл на губах. Таня уже откровенно улыбалась, глядя на нее. Но не как вчера - открыто, искренне, тепло. Теперь ее взгляд был насмешливым, колючим. Она смеялась над ней, над тем, что только что пережила за эти секунды Мария Генриховна. Женщина сжала губы, и с еле скрываем раздражением - на Таню, что своими взглядами буквально обвела ее вокруг пальца, и на себя, что позволила себя обвести вокруг этого же самого пальца, натянула пиджак на плечико и резким движением убрала его в шкаф. - Оксана, Вас там, кажется, Варя искала - ложь легко сорвалась с губ Марии Генриховны. - Она на первом этаже вместе с остальными. Просила помочь ей с прической. Ничего не подозревающая Оксана приподняла брови, и тут же направилась на помощь дочери. Дверь за ней захлопнулась. Они остались вдвоём. Воздух трещал и давил от невысказанных чувств, слов и несделанных действий. Надо было что-то сказать. Надо было что-то сделать, но они обе замерли и просто смотрели друг на друга. Но уже без издевок. Долго, изучающе, серьёзно, открыто. Больше не прячась за полюбившимися масками. - Тань, пойми - голос дрожал, Мария Генриховна не понимала, что сказать. Хотелось молчать и застыть с ней в этом моменте. Просто разглядывать ее так, будто ей можно. Им можно. - Вы специально Оксану выгнали, да? - усмехнулась Таня, чуть приблизившись, но все еще выдерживая границу между ними. - Таня, я замужем - вырвалось отрезвляющее и то, что говорить Мария Генриховна вовсе не хотела. Это было скорее напоминание для самой себя, чтобы опять не натворить глупостей. Хоть и очень хотелось. Ну надо же блять. Таня застыла с гримасой боли. Конечно, она не забыла про то, что Мария Генриховна совсем немножко замужем. И конечно, она не ждала от нее, что та уйдёт от мужа и они заживут счастливую совместную однополую жизнь, но услышать эту жестокую ничем неприкрытую правду было почему-то очень больно. - Круто, что Вы это вспомнили - хотелось ранить. И не хотелось одновременно. Наверное, Таня ничего бы ей и не сказала, если бы женщина тоже в итоге промолчала. Все всё понимают, зачем нужно что-то объяснять. Тем более, когда от этих объяснений хочется закрыться где-нибудь, зарыться носом в подушку и громко разрыдаться. - Что ты хочешь от меня услышать? - устало спросила Мария Генриховна. Она пребывала в похожих чувствах, но пыталась скрыть эмоции. Одной рвущейся наружу истерики было достаточно. - Не надо ничего говорить, я все понимаю - сказала Таня, стараясь придать голосу мягкость. Вид Марии Генриховны заставлял сердце сжиматься от нежности и тоски одновременно. Несмотря ни на что, она не могла продолжать обижать женщину, в которую умудрилась влюбиться, - мы можем сделать вид, что ничего не было, ладно? Ты просто дура набитая, Таня. Конечно, вы не сможете сделать вид, что ничего не было. От этих слов хотелось взвыть. Громко. Но так, чтобы никто не слышал и не видел. Мария Генриховна слабо кивнула. В душе будто что-то оторвали и выбросили. Наверное, так будет лучше, но почему же тогда так больно? Или самые правильные решения и должны ощущаться именно так? - Я не хочу быть в ссоре, ты...- голос сорвался, она хотела сказать ей, что Таня подарила ей то, о чем она даже не мечтала, хотела сказать, что она, кажется, лучшее, что случалось с ней за долгие годы, хотела сказать, что тогда на вопрос "Какой Ваш самый большой секрет?" на языке крутился совсем другой ответ - "Ты. Ты мой самый большой секрет". Хотела сказать, что тоже совершенно искренне по-дурацки влюбилась в нее. Но вместо этого прозвучало лишь глухое, - спасибо, что понимаешь. Таня кивнула с самой несчастной улыбкой на свете. Еще немного и она разрыдается прям здесь при ней. Такого она точно не хотела. - Татьяна Викторовна, смотрите, что мы нашли! - на пороге номера оказались ее ученики. Женщины моментально сделали шаг назад друг от друга, разворачиваясь лицом к вошедшим. Вика подошла чуть ближе, протягивая какую-то мятую бумажку. - Мы это у себя в номере нашли, это на кровати лежало! Решили посмотреть, а че такого, вдруг это нам. На клочке бумаги было написано коротко: "Я больше не хочу никого обременять. Никогда". И внизу маленький сухоцвет. - Боже, Павлова - королева драмы - Мария Генриховна закатила глаза, будто сама несколько минут назад не была близка к тому, чтобы разреветься. Хорошо, что дети вовремя зашли. Или не совсем вовремя. - Я пойду поищу ее - сказала Таня, хватаясь за возможность уйти из номера и просто подышать. Слишком много драмы на один квадратный метр.

***

      Круглый стол по случаю завершения этого идиотского фестиваля был таким же идиотским. Все кончилось. Они проиграли. Ни основного места, ни поощрительного, ни даже специального приза ни за командный дух, ни за искрометную энергию. Все прошло так, будто их коллектива вообще и не было никогда. Таня сидела потерянным взглядом уставившись прямо перед собой. Чужие громкие голоса, смех, звон бокалов, стук вилок по тарелкам - все воспринималось сквозь пелену. Внутри было какое-то опустошение. И хорошо, а то она бы сейчас точно втащила этой главной из жюри. И этому Максиму. С самого начала от него были одни проблемы. - Тань, ну все, расслабься - мягкий голос Марии Генриховны, сидящей слева, воспринимался громче, чем все остальное. - Выпей. Таня даже не отреагировала. - Ну хочешь на море пойдём? Ну я не знаю, не нравится тебе здесь, пойдём в ресторан какой-нибудь? Свадьбу найдём! Мария Генриховна не могла видеть Таню в таком состоянии. Та, что всегда обычно заражала всех своей неуемной энергией, вдруг потухла. Ей хотелось сделать для нее хоть что-то, лишь бы она улыбнулась. Хотя бы немного. - Ну что ты хочешь сейчас? Что мне для тебя сделать? - почти умоляет она. Кажется, она готова сделать, что угодно, лишь бы Таня не грустила. Девушка наконец поворачивается к ней, будто только замечает. Кидает короткий взгляд на огромный торт с двумя театральными масками. Выглядит почти, как издевательство. - Хочу сожрать вон ту маску. - Грустную или веселую? - ни на секунду не задумавшись спрашивает женщина. - Обе. Отложив вилку, Мария Генриховна встает и медленно идет к жюри, возле которых и стоит этот несчастный торт. Немного замешкавшись и удостоившись парой вопросительных взглядов, она вежливо улыбается. Секунда - и две маски у нее в руках. - Прошу прощения - легко произносит женщина, как ни в чем ни бывало. И также легко направляется обратно к Тане, не обращая внимания на недоуменные взгляды, брошенные ей в спину. - Вот две, пожалуйста - с грацией она положила маски перед Таней, ловя, наконец, ее искреннюю улыбку и искрящийся взгляд. Мария Генриховна смотрит на девушку, что тут же, будто смущаясь, прячет свою улыбку в ладони и переводит взгляд на эти несчастные маски. На самом деле, они были ей не нужны. Она просто так ляпнула это, но как же было приятно, до дрожи внутри, что Мария Генриховна, завуч, гроза школы достала их ради неё. Для нее. Просто, потому что Таня попросила. - Ну давайте по последнему желанию в честь последнего дня - усмехается девушка, а потом вдруг спрашивает тихо, серьёзно, так, будто для нее это действительно важно. - Чего Вы хотите? Что мне для Вас сделать? Мария Генриховна не сводит с Тани глаз. Ее улыбка для нее ощущается, как дар, как приз - самый желанный, который хочется забрать себе и никому не отдавать. Хочется смотреть на нее, впитывать каждую эмоцию, каждую черточку, хочется запоминать. В конце концов, хочется остаться с ней вдвоем прямо сейчас. Наедине. У Тани, что продолжала с нежной улыбкой смотреть на женщину, во взгляде вдруг пробегает искорка - смущенная, игривая, и какая-то уж слишком радостная. Она наклоняется чуть ближе к Марии Генриховне, горячий хриплый шепот обжигает кожу. - Только попросите, Мария Генриховна. И кажется, до женщины только сейчас доходит. - Я...- голос не слушается, срывается, - я, что, сказала это вслух? - на лице смущённая улыбка. Но в тоже время, радостная. От того, что эти честные слова вырвались случайно, как бы сами по себе. Таня мягко смеется, в ее взгляде на нее читается столько любви, что не унести. Ни в один чемодан не запихнуть и не увезти домой. Но как же хочется. - Уходим. Прямо сейчас - звучит тихо, почти как приказ. - Как же я могу Вас ослушаться, Мария Генриховна - Таня встает следом за ней, не обращая внимания на несколько удивлённые взгляды коллег по цеху. - Я ведь Вам говорила уже - глядя на Вас хочется прямо по струнке вытянуться! - Нам с Татьяной Викторовной пора, - вежливо обращается к жюри Мария Генриховна, будто бы не она крала только что перед их носом маски с торта. Они быстрым шагом выходят с помещения, почти что сбегают. И не сговариваясь, так же быстро идут в одном направлении. В сторону их номера. Плечи соприкасаются, пальцы периодически тоже совершают случайно-неслучайные прикосновения. Внутри все горит от нетерпения, сладкого ожидания того, что будет дальше. Таня еле сдерживается, чтобы не бежать вприпрыжку, настолько ей не терпится оказаться наедине. Ей стоит огромных усилий идти спокойно рядом с женщиной, хоть внутри все переворачивается. Та, в свою очередь, кажется, понимает Танины эмоции, и просто улыбается, глядя куда-то вперёд. Она вообще с Таней стала очень часто улыбаться. На ощупь находит ладонь девушки и мягко сжимает ее. Не успокаивая, а просто так. Потому что хочется. Ключ немного дрожит в руке, когда женщина пытается вставить его в замочную скважину. Чем ближе момент, тем больше кажется, что время идет слишком медленно, будто само специально оттягивает момент, когда дверь за ним закроется. Внутри лёгкий полумрак, но очертания комнаты просматриваются. Дождавшись, когда Мария Генриховна, разберётся с обратной стороной замка, Таня подходит чуть ближе. Женщина, не отрываясь следит за каждым движением девушки. Почему-то страха больше не было. Была только бесконечная нежность от хрупкости этого интимного момента между ними. Таня улыбается, но уголки губ немного дрожат, и чуть наклоняется вперед. - Ну что, Мария Генриховна, мириться будем? - по-детски протягивает мизинец. Мария Генриховна мягко смеется, у самой внутри все просто горит, взрывается, взгляд осторожно скользит по лицу девушки, по волосам, собранным в хвост. - Будем, Таня - и поддаваясь этой внезапной игре, тоже протягивает мизинец и цепляется за палец девушки. Это прикосновение срабатывает, как щелчок, будто в обеих женщинах одновременно переключается какой-то рубильник. Кто первый потянулся друг к другу было не ясно - скорее всего, они сделали это одновременно. Губы столкнулись - отчаянно, жадно. И в этом первом прикосновении было столько всего, что Мария Генриховна на мгновение забыла, как дышать. Она чувствовала, как губы Тани касаются её губ — горячие, мягкие, такие родные, что внутри всё сжималось от этой близости. Она чувствовала, как пальцы девушки впиваются в её плечи, притягивая ближе, как её тело прижимается к ней, стараясь сократить расстояние до невозможного минимума. Поцелуй был нежным. Невероятно нежным. Не таким, как вчера — когда они набрасывались друг на друга, как голодные, не думая о последствиях. Сейчас они целовались так, будто хотели запомнить вкус. Каждый миллиметр губ, каждое движение языка, каждое дыхание — всё это было как прощание. Как попытка сохранить в себе этот момент, удержать его, не дать ему ускользнуть. Руки Марии Генриховны скользили по спине Тани, прижимая её к себе, пальцы вплетались в волосы девушки, сжимая их, не давая ей отстраниться. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Она хотела, чтобы этот поцелуй длился вечность, чтобы время остановилось, чтобы за дверью не было ни школы, ни мужа, ни Павловой, ни этого проклятого фестиваля. Только она и Таня. Только их дыхание, их губы, их руки, которые отказывались отпускать друг друга даже на секунду. Таня чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, тягучее, почти болезненное от этой нежности. Она чувствовала, как Мария Генриховна целует её так, будто прощается. Будто знает, что это — последний раз. Будто они обе знают, что завтра вернутся в свои жизни, в свои роли, в свои маски, и этот момент останется только здесь — в этом номере, в этой темноте, в этом поцелуе, который никто из них не в силах прервать. Она чувствовала, как губы женщины касаются её губ мягко, почти благоговейно, как будто она боится сделать больно. Как будто она хочет запомнить каждую секунду. Как будто она вкладывает в этот поцелуй все те слова, которые не может сказать вслух: «Я боюсь», «Я не хочу уезжать», «Я не хочу, чтобы это заканчивалось», «Я люблю тебя». Поцелуй становился глубже. Губы раскрывались, языки встречались, и в этом движении было всё: и горечь прощания, и надежда, и страх, и желание, которое они не могли и не хотели сдерживать. Мария Генриховна чувствовала, как внутри неё нарастает что-то горячее, почти неконтролируемое, как она теряет себя в этом поцелуе, как она забывает, что за дверью есть мир, который ждёт их возвращения. Она оторвалась от её губ только чтобы перевести дыхание, но не отстранилась. Её лоб упирался в Танин лоб, её руки всё ещё сжимали плечи девушки, не давая ей отойти. Она чувствовала, как дыхание Тани касается её губ — горячее, сбивчивое, живое. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — прошептала она, и голос её дрожал, — я не хочу уезжать. Я не хочу делать вид, что ничего не было. Таня смотрела на неё в темноте, чувствуя, как по щекам медленно стекают слезы. Она не вытирала их, просто смотрела на женщину, которая стояла перед ней, которая держала её так, будто боялась потерять. — Тогда не заканчивай, — ответила она, и голос её был хриплым, сбитым, — пусть это длится столько, сколько сможет. Она поцеловала её снова — мягче, медленнее, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность. Она чувствовала, как Мария Генриховна отвечает ей — сначала осторожно, потом смелее, с той же отчаянной нежностью. Она чувствовала, как руки женщины гладят её спину, как пальцы касаются её поясницы, как она практически вжимает свое тело в ее, словно пытаясь окончательно слиться с ней. Они стояли в полумраке номера, цепляясь друг за друга, целуясь, не думая о времени. Губы касались губ — снова и снова, в этом поцелуе не было ни страсти, ни торопливости. Только нежность. Только прощание. Только обещание, которое они не могли произнести вслух, но которое чувствовали каждой клеткой своего тела. Мария Генриховна чувствовала, как её дыхание становится ровнее, как внутри неё разливается тепло, как она перестаёт бояться того, что будет завтра. Она просто стояла, прижимая Таню к себе, целуя её, чувствуя её дыхание, её руки, её присутствие. И в этом моменте не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее. Только они. Она оторвалась от её губ, но не отпустила. Она смотрела на неё в темноте, и в её взгляде было столько любви, что у Тани перехватывало дыхание. — Я запомню это, — прошептала Мария Генриховна, — каждый миг. Каждое прикосновение. Я не думаю, что смогу тебя забыть. Таня молча улыбнулась и коснулась губами уголка губ женщины. Затем подбородка, щеки, переместилась на лоб. — И я тебя, — шепот в губы, а затем короткий целомудренный поцелуй. Последний. Они стояли в темноте, крепко прижавшись друг к другу, чувствуя, как дыхание сливается в один ритм, как сердца бьются в унисон. Обе не знали, что будет завтра. Не знали, вернутся ли они к этому моменту когда-нибудь снова. Думать об этом не хотелось. Единственное, что они знали на тот момент - эти пять дней останутся с ними навсегда.

***

      Мария Генриховна стояла, нервно сжимая край длинного шарфа. Слева от нее стояла Таня. Растрёпанная, с слишком уж весёлой улыбкой на губах, но женщина понимала, что это все игра на публику. Она и сама, едва они приземлились в Калуге, натянула на себя свою излюбленную маску. Они обе сейчас походили на те маски с торта: веселую и холодную. Справа же от нее стоял Араик. Он встретил жену в аэропорту без особой радости. Будто она и не уезжала никуда на эти пять дней. Просто как факт. Уехала-приехала. Проводил-встретил. Без эмоций. Таня переводила взгляд с Марии на ее мужа и обратно. В глазах дерзкий, немного самодовольный огонек, она будто пыталась просканировать мужчину. Хотела понять какой человек находится постоянно рядом с Марией. Мария Генриховна не знала куда себя деть. Она не смотрела ни на кого из них, с большим интересом смотря куда-то за плечо Араика. Хотелось сбежать. Она боялась смотреть на Таню, переживая, что ее взгляд сможет раскрыть правду, так бережно оберегаемую ей. И не хотела смотреть на мужа. - Слушайте, Вам так с женой повезло! - слишком весело, даже беззаботно, произносит Таня, стреляя глазками в сторону женщины. - Мы с ней так веселились, так веселились! Прямо не хочется ее отдавать. Мария вздрогнула. Не отдавай. - Да забирай - отмахнулся Араик, будто речь шла о какой-то ненужной вещи. В целом, наверное, он ее таковой и считал. - А не пожалеете? - Ты хоть знаешь во сколько обходится ее содержание? Тане захотелось втащить ему. Так, чтобы искры из глаз полетели. И плевать, что вокруг люди, дети, она. На все плевать. Таня искренне не понимала, как этот старый черт может не ценить такую женщину, как Мария. Как может не испытывать счастье от того, что она находится рядом с ним, от того, что он видит ее каждое утро, день, вечер. Как может смотреть так равнодушно, как может вообще говорить про нее вот так. Так пренебрежительно. Тане хотелось как-то защитить эту женщину, что осталась безучастной к словам мужа. Будто бы привыкла к такому отношению. - А Вы знаете какого цвета глаза у нее? - срывается с губ вопрос, и обе чувствуют, как сжимается что-то внутри. Араик ожидаемо молчит. У Тани внутри все искрит от еле скрываемого раздражения. Ей хочется повернуться к Марии и прокричать ей прямо в лицо: "Ты осознанно выбираешь этого человека, а он даже, блять, не знает какого цвета твои глаза! Маша, ты серьёзно?" Мария, до этого безучастная, наконец, подаёт голос. Смотрит прямо на мужа и деланно равнодушно бросает: - Она шутит. Тане хочется ее встряхнуть. Ее Маша, которая еще вчера была такой искренней, яркой, настоящей - вновь становилась той, с кем она два года назад познакомилась в школе, когда пришла туда на собеседовании. Холодной, отстранённой, гордой. Эдакой Снежной Королевой. Но вместо этого Таня беззаботно кидает, глядя на профиль женщины, которая даже сейчас посмотреть на нее не может: - Конечно, шучу. Я всегда шучу. - Таня, тебя подвезти? - спрашивает Араик, и сердце Марии Генриховны пропускает удар. Нет, этого она точно не выдержит. Лучше им попрощаться прямо здесь и сейчас. И лучше - как можно скорее. Иначе она просто сорвется. И Таня понимает это. Видит, как немного дергается голова Маши, когда муж предлагает ее подвезти. Поэтому так же весело отвечает, чувствуя, как еще чуть-чуть и лицо просто треснет от этой фальшивой широкой улыбки: - Не, наверное, не надо. Я вон с ребятами поеду. Я, конечно, понимаю вам будет очень скучно без меня, но что ж делать! Да, Таня, не зря у тебя "отлично" по актерскому мастерству в дипломе. Полностью оправдано. - Хорошей дороги, счастливо добраться Вам - она зачем-то жмет руку Араику, а затем разворачивается корпусом к Маше и как бы между делом бросает: - Ну, пока - а затем, не удержавшись, целует ее в щеку. В последний раз. Просто захотелось коснуться Маши в самый последний раз. От этого прикосновения у Марии Генриховна внутри все обрывается. Ей стоит огромных усилий сохранить равнодушие на лице, но тело инстинктивно чуть отшатывается назад, дальше от Таниных губ. Она боялась, что если не сделает этого, то Араик все поймёт, все увидит, прочитает на ее, на их лицах. Таня ни на что, собственно, и не надеялась. Едва Мария Генриховна увидела своего мужа, она тут же переменилась в лице, стала отстранённой, холодной, будто чужой. Кинув последний взгляд на женщину, девушка пошла к автобусу, по пути захватив чемодан. - Тим, помоги - нарочито бодро обращается она к мальчику, что крутился вокруг нее. - Я поведу - безучастно произносит Мария Генриховна и направляется в сторону машины, ни разу так и не обернувшись на Таню. Таня же при входе в автобус все-таки не сдерживается и кидает взгляд в сторону уходящей женщины, которая как-будто бы с появлением мужа чуть скукожилась, стала меньше, ниже, незаметнее. "Араик, ну не надо меня унижать!" В автобусе Таня усаживается в кресло, радуясь, что все дети сидят по парам, а значит, она со спокойной душой поедет одна. Говорить ни с кем не хочется, сил просто не осталось. Девушка достает наушнику и включает первую попавшуюся песню. Внутри было пусто. Не та пустота, когда просто нечего сказать, — а та, которая давит изнутри, заполняет грудную клетку чем-то тяжёлым, почти физическим. Будто вместо лёгких — свинец, вместо крови — холодная вода, вместо сердца — сжатый кулак, который никак не разжать. Мысли — если их можно было так назвать — плавали где-то на поверхности, не цепляясь одна за другую, разбиваясь о пустоту, как волны о скалы. Она не думала ни о чём конкретном. Она просто чувствовала. Чувствовала, как внутри неё всё сжимается, как где-то под рёбрами ноет, как в горле стоит тот самый ком, который нельзя проглотить, но и выдохнуть его нельзя. Хотелось плакать. По-настоящему, навзрыд, чтобы слёзы текли рекой, чтобы можно было выплакать всю эту боль, всю эту тяжесть, всё то, что копилось внутри неё весь этот день, всю эту поездку, всю эту неделю. Но слёзы не шли. Они стояли где-то там, за глазами, готовые пролиться, но не могли прорваться наружу. Будто внутри неё была плотина, которую она сама же и построила, и теперь не знала, как её разрушить. Она закрыла глаза, пытаясь дышать ровно. Вдох — тяжело, будто воздух стал густым, как патока. Выдох — пусто, будто внутри ничего не осталось. И так снова, и снова. Дышать было трудно. Дышать было больно. Дышать было бессмысленно. Она чувствовала, как внутри неё разрастается эта пустота — как она заполняет её всю, от макушки до кончиков пальцев. Как она вытесняет всё остальное: надежду, веру, желание что-то делать. Остаётся только это — глухая, тягучая боль, которая не имеет ни формы, ни причины. Просто есть. И от неё никуда не деться. Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как они холодные, почти ледяные. И в этом холоде было странное облегчение — будто она наконец перестала чувствовать. Перестала хотеть. Перестала ждать. Осталась только пустота. И тяжесть. И гулкое одиночество, которое звенело в ушах, заглушая все остальные звуки. Она хотела заплакать. Она хотела, чтобы слёзы прорвали эту плотину, чтобы они смыли всю эту боль, чтобы внутри стало легче, чище, светлее. Но слёзы не шли. Они застревали где-то в горле, превращаясь в тот самый ком, который нельзя проглотить. И от этого становилось ещё тяжелее. Ещё больнее. Ещё безысходнее. Она думала о Марии Генриховне. О её глазах. О её руках. О её голосе, который она запомнила навсегда. О её улыбке, которую она видела всего несколько раз, но которая согревала её до сих пор. О её прикосновениях, которые она чувствовала каждой клеткой своего тела. И от этих мыслей внутри сжималось ещё сильнее. Потому что она знала: скоро всё это исчезнет. Скоро она вернётся в свою жизнь, в свою школу, в свой кружок, который уже закрыли, и не будет ни этих рук, ни этого голоса, ни этой улыбки. Ничего не будет. Останется только она одна — с этой пустотой внутри, которую уже ничем не заполнить. Она сжала зубы, пытаясь сдержать подступившие слёзы. Спина заныла от напряжения, плечи свело, но она не могла расслабиться. Не могла позволить себе сломаться. Потому что если она сломается сейчас, то уже не соберёт себя обратно. «Держись, — сказала она себе, — держись, Таня. Ты справишься. Ты всегда справляешься». Но внутри неё был голос — тихий, слабый, почти неслышный, — который шептал: «А если я не хочу справляться? А если я хочу просто упасть на пол и кричать, пока голос не сорвётся?» Она не знала ответа. Она не знала, что делать с этой пустотой. Она не знала, как научиться дышать снова, когда внутри вместо лёгких — свинец, вместо сердца — кулак, вместо надежды — ничего. Она смотрела на свои руки — бледные, дрожащие, беспомощные. Они не принадлежали ей. Они были чужими, как будто она смотрела на кого-то другого. Она облокотилась на спинку сиденья и перевела взгляд на окно. Слёзы по-прежнему не шли. Только тяжесть в груди, только пустота внутри, только гулкое одиночество, которое звенело в ушах, напоминая, что она одна. Что она всегда была одна. И что, наверное, так будет всегда. "Я так устала, держись - держусь Я так устала, ничего не чувствую, Упала ресничка, упало сердечко, Упало давление, ничего не чувствую, Я так устала, держись - держусь. У нас больше нет сил, у нас больше нет нас. Летят конфетти с небес, Мы видели всё - все, Мы видели всё - все, Мы видели..."

***

      Машина ехала ровно, мерно, почти гипнотически. За окном проплывали столбы, деревья, серые дома - все сливалось в одну сплошную линию, размытую, неважную, ненужную. Они молчали. Говорить не хотелось. Марие Генриховне казалось, что если она откроет рот, то обязательно сорвется. К счастью, Араик тоже не был настроен на разговор. Она смотрела на дорогу, но не видела её. Она видела только одно: лицо Тани, которое всплывало перед глазами каждый раз, когда она моргала. Её глаза. Её улыбку. Её руки, которые ещё час назад сжимали её плечи, притягивая ближе, не давая отстраниться. Её губы, которые целовали её с так, что внутри всё сжималось до боли. Она чувствовала, как где-то под рёбрами пульсирует это воспоминание — горячее, живое, настоящее. Она чувствовала, как внутри неё нарастает что-то тягучее, почти болезненное, что нельзя выразить словами, нельзя выдохнуть, нельзя забыть. Оно просто было там — и оно разъедало её изнутри, как кислота. - Ну что, кто победил? - равнодушный вопрос Араика насильно вытолкнул женщину из ее мыслей. - Такой ужасный спектакль - отвечает Мария, почему-то сразу в голове всплывает воспоминание, как они с Таней сидят на очередном собрании, и девушка шепчет ей на ухо саркастичные комментарии, а Мария еле сдерживает смех. Женщина постаралась отогнать это воспоминание - слишком больно. - За ужасные спектакли дипломов не дают - замечает Араик, а Марии Генриховне вдруг хочется остановить машину и выйти. Слишком душно, слишком много эмоций внутри, слишком тяжело. Конечно, он ее не поддержал. И, наверное, даже не понял. Тишина давила. Ей казалось, еще немного и она сорвется. Хотелось повернуться к нему, накричать, все ему рассказать. Но она сдержалась. Лишь протянула руку и резким движением включила радио на полную громкость и чуть прибавила скорость. Хотелось переключиться. Как-то заполнить эту слишком вязкую громкую тишину. И заодно, эту пустоту. "Я так устала, ничего не чувствую, Упала ресничка, упало сердечко, Упало давление, ничего не чувствую. Я так устала, держись - держусь Я не хочу танцевать Давай полежим здесь..." - Маша, не гони. И сделай потише - голос Араика опять разрезает пространство. Женщина выключает радио, и резким нажатием на педаль снижает скорость, через секунду получая от других водителей возмущенные сигналы. Араик окидывает жену равнодушным взглядом и отворачивается. Он даже не замечает ее состояния. Молчит себе и молчит. Мария Генриховна чувствует, как слезы собираются вокруг глаз, готовые вот-вот вырваться наружу. Она сжимает зубы до боли, отворачивается к окну совсем ненадолго. До последнего пытается держаться. По ощущениям, внутри будто кто-то прошелся по внутренностям молотком. Все разрушил, посмотрел на плод своих трудов и довольный собой ушел. Мария Генриховна сжимала руль, зубы и продолжала смотреть на дорогу. А внутри нее медленно рушилось то хрупкое счастье, которое она обрела за эти пять дней. И она не была уверена, что ощутит это когда-нибудь еще.

***

      В разных домах сегодня обе женщины заперлись в разных ванных и одинаково громко навзрыд разрыдались. "Апогей может возникнуть один, ну два раза в жизни..."